Magic Wand and Travel

1 декабря

Долгое время Альбусу до Демимаски не было никакого дела. Ну пишут какие-то извращенцы с разыгравшейся фантазией буквально про все, что видят: тут кто-то целуется, там кто-то напился и свалился в куст, Атлас Чапман надел разные носки, Вивиан забыла накрасить один глаз. Ого. Вау. Мир никогда не будет прежним. Пустая, бестолковая болтовня, которая существует ради одного: вывести из равновесия того, о ком пишут. Живое чувство у Поттера просыпалось только тогда, когда эти горе-журналисты цеплялись к Лили. Они стабильно освещали ее личную жизнь с такими подробностями, о которых старший брат мог только мечтать. В каком-то смысле он сам подсел: хочешь знать, что у нее там с Джулианом, — не спрашивай, просто читай Демимаску. Точнее, что там было с Джулианом, если верить этим анонимным писакам. В первый день зимы осадков на горе Грейлок никто не обещал. Но снег на голову Альбусу все же свалился — в виде статьи. Про его девушку. В обычный день он подошел бы к этому выпуску, когда вернулся с занятий, а может и через несколько дней. Но этим утром он не смог пройти мимо: на тумбочке у кровати лежал свежий номер, и с первой полосы на него смотрела Виктория — полноразмерное фото на полстраницы. Руки сами потянулись к ней, а дальше — все как в тумане. «Ильверморни меняет свои правила из-за одной хорошенькой студентки? Нам надоело давать подсказки (ну правда, неужели никому не было интересно узнать, что за проклятый род?) — поэтому говорим прямо: Виктория Даламбер не та, за кого себя выдает. В общем, рассказываем: когда-то давно где-то далеко жил-был волшебник, который использовал для изготовления палочек не только волосы единорога (фу, буэ). За это его род и получил «привет» — да, кто-то любит версию про Мерлина, но все было прозаичнее и, как обычно, гораздо неприятнее. Суть проклятия простая: магия в их крови не исчезает одномоментно — она вымывается. Поколение за поколением. Виктория — прямой потомок того самого злодея. И магии в ней не больше наперстка. Дисклеймер. Мы нормально относимся к сквибам. Правда. Но мы очень плохо относимся ко лжи — особенно когда ее заворачивают в красивую упаковку и продают школе как «обычную студентку». Даламбер была зачислена на общий поток, прошла распределение и… внезапно стала учиться «по особой траектории». Выборочно. Туда, где от нее требуется минимум реальной практики с палочкой. Так она умудрилась стать лучшей на своем курсе по Зельеварению, к слову. Интересно, как администрация объяснит такие привилегии? И еще интереснее — почему правила вдруг стали гибкими, когда кому-то очень нужно было «выглядеть как все». Мы, конечно, обожаем сказки про равные возможности… но в Ильверморни почему-то всегда звучит одно и то же: «Правила для всех» — пока не появляется кто-то, ради кого эти правила можно аккуратно сложить и убрать в карман». Альбус поймал себя на том, что читает статью в момент, когда глаза нашли на странице последнюю точку. Он даже не помнил, когда успел сесть. Пальцы сжимали бумагу, и где-то внутри поднялось то самое неприятное, знакомое чувство — когда в груди становится тесно, а голова еще делает вид, что ничего не произошло. Какое-то время он просто смотрел на бумагу, не моргая, будто текст мог сам исчезнуть, если удержать взгляд достаточно твердо. Внутри было пусто и горячо одновременно. Сначала — тишина. Потом она резко лопнула, и все тело включилось разом: кровь ударила в уши, пульс пошел по вискам, по горлу, по ладоням. Он попробовал вдохнуть глубже. Слова из статьи липли к голове, как грязь. «Проклятый род». «Наперсток магии». «Привилегии». «Ложь». Он резко перевернул страницу обратно, глазами цепляясь за строчки, будто хотел найти место, где это точно шутка. Где кто-то переборщил. Где будет смешно. Не было. Альбус моргнул. Комната вдруг вернулась в фокус: кровати, разбросанные вещи, воздух с запахом мужского парфюма и книг. Он понял, что сидит, сгорбившись, как будто его стукнули в живот, и только сейчас посмотрел на свои руки — они дрожали. Кто-то рядом тихо присвистнул. — Ну охренеть, — протянул Забини. Альбус дернулся всем телом, как от резкого звука, и повернул голову. Клайд стоял у своей тумбочки, тоже с листом в руках. Читал быстро, без выражения — но уголок рта у него был странный, напряженный. — Это… — Альбус попытался сказать и не смог. Горло сжалось, голос вышел хриплый. — Это что? — Это бред, — бросил Забини и отложил страницы, повернувшись на Поттера. — Серьезно, не бери в голову. Альбус не слушал. Внутри будто кто-то завел мотор и держал педаль в полу. Ноги хотели встать. Руки — смять бумагу. Голова — побежать. Он чувствовал, как пульс стучит в запястьях, и это раздражало — будто тело предало его, выдав паникой наружу то, что он пытался удержать. — Там… — он снова ткнул пальцем в лист, но палец попал не в строку, а в пустое место. — Там конкретные вещи. Они… они не могли все придумать. Забини подошел ближе, быстро пробежал глазами по абзацу, который Альбус пытался показать, и фыркнул: — Слушай. Даже если там есть крупица правды… Ты же понимаешь, чего они добиваются? Альбус медленно поднялся. Движение вышло рваным, как будто он встал не по своей воле, а его подняло изнутри. Он не мог сидеть. Сидеть означало думать. А думать сейчас было невозможно: мысли крутились и натыкались друг на друга, как воздушные змеи. — Я не… — выдохнул он. — Я просто… мне надо… — Поттер, — Забини поймал его за локоть, коротко и крепко, будто пытаясь заземлить. — Демимаска умеет убедительно врать. Они могут собрать правду по кускам и слепить из нее чудовище. Вспомни, что они писали про меня и Аманду. Альбус выдернул руку. Не грубо — но резко, почти болезненно. — А если нет? Забини вздохнул, и в этом вздохе было раздражение человека, который заранее знает, что его не услышат. — Тогда ты поговоришь с ней, — сказал он. — Спокойно. Как взрослый. Не как… Он не договорил, но Альбус и так услышал продолжение: «не как Поттеры». Альбус снова посмотрел на газету. На фото Виктории. На заголовок, который кричал из бумаги так, будто ему нравилось наблюдать за реакцией. На секунду ему захотелось разорвать номер на куски — просто чтобы вернуть себе контроль. Но вместо этого он резко схватил куртку со стула. — Я найду ее, — сказал он. — Поттер, подожди, — Забини шагнул за ним. — Сейчас все будут бегать и тыкать в тебя пальцем. Ты уверен, что хочешь идти прямо сейчас? Альбус уже натягивал рукав. Движения были слишком быстрые, неаккуратные. В груди все пульсировало, как открытая рана, и он ненавидел это чувство. Ненавидел, что его так легко вывели из равновесия. — Если я сейчас не пойду, — выдохнул он, — я… Он замолчал, потому что не знал, что «я». — Я не могу сидеть, — сказал он наконец. Забини посмотрел на него еще секунду — и, кажется, понял, что спорить сейчас бесполезно. — Тогда хотя бы не устраивай публичную сцену, — бросил он вслед. — И не позволяй им сделать из тебя еще одну заметку на завтра. Альбус уже был у двери. Он резко распахнул ее, и теплый воздух гостиной ударил в лицо. Он вышел в пространство библиотеки, и все его тело двигалось на одном импульсе: найти. Сейчас. Немедленно. Потому что если это правда, он должен услышать это от нее. А если это ложь — он должен увидеть, как она скажет «нет», глядя ему в глаза. Поттер и сам не мог понять, что именно заставило его тело среагировать так, будто в него ударила молния. Хотелось бы упростить все до красивой, правильной версии: Виктория врала — вот почему его трясет. Предсказуемая, правильная реакция. Так реагируют хорошие парни: сначала больно, потом разговор, потом ссора, потом торжественное «мы больше никогда», и дальше — хоть в закат. Но себя обманывать сложнее — каждый, кто пытался это делать, должен подтвердить. Была одна мерзкая деталь, от которой он не мог отвести взгляд: его вдавливало в пол не то, что она скрыла правду, — а мысль, что правда может быть именно такой. И вот это уже не про «обидно» и «как ты могла». Это про страх, который не хочется произносить вслух даже самому себе. Альбус не заметил, как оказался в зеленом буйстве оранжереи Пакваджи, пока ему по лицу не хлестнула ветка. Он ругнулся сквозь зубы, машинально откинул ее в сторону и только тогда понял, что пришел сюда на автопилоте — ноги сами принесли, потому что голова в это время занималась единственным: найти ее. Он привычно обогнул клумбы, втиснулся между влажных листьев и, не глядя, ощутил знакомую прохладу от статуи, за которой прятался проход в гостиную. Все было до смешного буднично — и от этого хотелось разбить что-нибудь об стену. Поттер прислонился плечом к каменной стене замка и уставился в зелень, стараясь не думать. Не получалось. Ни одной светлой мысли, где еще ее искать, не было. Она же должна выйти. Наверное. Если уже не вышла. На завтрак, например. Но что-то подсказывало: после этой статьи в Главном зале она не появится. Не сегодня. Студенты Пакваджи появлялись и исчезали в его поле зрения — по одному, парами, шумными стайками. Кто-то смеялся, кто-то читал свежий выпуск прямо на ходу, кто-то слишком громко произносил фамилии. Альбус ловил обрывки слов и мгновенно начинал слышать их хуже, будто мозг сам фильтровал. И ни один из них не был Викторией. Он уже собрался сделать круг по школе — просто чтобы хоть что-то делать и не стоять здесь, как дурак, — когда из прохода показалась девушка с Пакваджи. Ее Альбус видел пару раз рядом с Даламбер: соседка по комнате, светлые волосы, немного усталые глаза, пирсинг в носу. Альбус шагнул вперед слишком резко. Девушка вздрогнула и тут же насторожилась. — Привет, — сказал он быстро, и голос у него вышел слишком сухим. — Ты… с Викторией живешь, да? Соседка прищурилась, будто оценивая степень опасности. — Да. А что? Альбус сглотнул. Он поймал себя на том, что сжимает пальцы в кармане куртки так, что кожа на костяшках вот-вот треснет. — Мне нужно с ней поговорить. Ты не знаешь, где она? На секунду девушка будто хотела сказать: «А ты не в курсе, что происходит?» — но просто выдохнула и бросила взгляд в сторону, туда, где мелькали студенты. — Она ушла рано, — наконец ответила она. — Еще до завтрака. — Куда? — Не сказала. — Спасибо, — бросил он и развернулся. Благодарить вообще-то было не за что, но хотя бы стало ясно, что торчать в оранжерее бесполезно. Альбус просто пошел. Сначала — по привычным местам. Библиотека? Нет. Класс? Нет, слишком рано. Двор? Там он бы ее заметил. Он шел быстро, почти бегом, и с каждым коридором становилось яснее: Виктория явно прячется. От мира, от глаз, от вопросов, от бумажных заголовков, которые уже живут своей жизнью. Мысль вспыхнула внезапно: кабинет клуба изобретателей. Альбус и сам не понял, почему именно туда его понесло. Может, потому что только там Виктория становилась удивительно тихой. Могла не ответить на поцелуй — не потому что отталкивала, а потому что была где-то на полшага в стороне, в своей голове. Болтовню Альбуса она тоже пропускала мимо, как шум вентиляции. Стояла над столом, делала короткие заметки быстрым почерком и монотонно помешивала содержимое котла. Когда Поттер дошел до нужного коридора, оттуда уже тянуло знакомым запахом: металл, травы, что-то кислое, теплое и всегда горелое. Дверь была приоткрыта, и из щели пробивался свет. Он толкнул ее. Внутри было почти пусто. Несколько столов, разложенные инструменты, стопки записей, длинные стеллажи с банками и подписанными ингредиентами. Виктория стояла у котла спиной к двери. На ней была школьная форма, но пиджак она сняла и закатала рукава рубашки. Волосы собраны наспех — небрежно, как она никогда не позволяла себе, если это не касалось работы с зельями. И она мешала содержимое котла с такой сосредоточенной точностью, будто от этого зависит ее дыхание. Альбус шагнул внутрь. Доски под ногой тихо скрипнули. Даламбер не обернулась сразу — только чуть напряглась плечами, словно услышала чужое присутствие и решила притвориться, что нет. — Виктория, — сказал Альбус. Она продолжила мешать еще пару секунд — слишком демонстративно, чтобы это было случайно. Потом медленно положила вытянутую металлическую ложку и только тогда повернулась. Лицо у нее было спокойное. Но глаза — нет. — Ты прочитал, — сказала она ровно. Альбус сделал шаг ближе, и ему вдруг стало трудно говорить — как будто слова нужно было проталкивать через горло руками. — Да. Я прочитал, — выдохнул он. Девушка кивнула один раз, едва заметно. И взгляд ее на секунду скользнул мимо него — к двери, к окну, куда угодно, только не в его лицо. Он хотел сказать тысячу вещей. Про то, что это бред. Про то, что они не имеют права. Про то, что он сейчас просто спросит, и она скажет «нет», и все станет легче. Но Виктория уже стояла слишком неподвижно, как человек, который заранее знает, что оправдания не помогут. — Скажи мне, что это ложь, — произнес Альбус наконец, и в собственном голосе услышал то, чего боялся: просьбу, почти мольбу. Виктория молчала. И в этом молчании котел тихо булькнул — совершенно буднично, почти издевательски. — Не могу, — сказала она наконец. — Почему? Она сглотнула. Посмотрела ему прямо в глаза. И сказала хладнокровно: — Потому что это правда. Слова упали между ними без пафоса, без драматической паузы — и от этого ударили сильнее. Альбус ничего не сказал. Просто стоял, и на секунду в нем будто выключили все лишнее: дыхание, мысли, движения. Виктория сделала вдох, потом еще один. — Что ты скажешь? — спросила она тихо. — Ты… расстроен? Разочарован? Злишься? — Все вместе, — ответил Поттер и медленно поднял на нее взгляд. И почти сразу, как будто его «все» было недостаточно точным, добавил — уже жестче: — Ты врала мне. Виктория моргнула. Слезы стояли в глазах, но не падали — будто даже они боялись сделать лишнее движение. На секунду она словно собиралась оправдываться, но вместо этого в ней тоже что-то щелкнуло. — Врала? — переспросила она, и в голосе впервые с их встречи появилась злость. Живая. Настоящая. — Ты серьезно сейчас сводишь все к «врала»? Она шагнула к нему — не чтобы быть ближе, а для того, чтобы ее наконец услышали. — Как ты себе это представляешь, Альбус? — резко продолжила она. — Сказать при первой встрече: «Привет, я Виктория, у меня проклятый род и почти нет магии, приятно познакомиться»? Она нервно усмехнулась — коротко, без радости. — Это не так просто, как ты себе успел нафантазировать. Альбус слушал, и внутри у него все поднималось, потому что она говорила умно, быстро, убедительно, и от этого ему становилось еще хуже. Он сжал пальцы, чтобы не начать жестикулировать и не выдать дрожь. — Мы вместе почти три месяца, — сказал он, отчетливо, почти по слогам. Он сделал шаг ближе — не агрессивно, но слишком резко, так, что Виктория инстинктивно напряглась. — За все это время ты не нашла ни минутки, чтобы сказать мне об этом? Ни одной? — его голос сорвался на последнем слове, и он сам это услышал. — Я спрашивал, почему я тебя не вижу на половине занятий. Почему ты пропадаешь. И ты каждый раз делала вид, что мы просто… не совпадаем расписанием. Что тебе не нравятся предметы, что тебе скучно, что ты приболела. Она резко моргнула, и в уголках глаз блеснули слезы — злые, упрямые. Она будто старалась удержать их силой. — Я не хотела… Поттер не дал ей договорить и продолжил: — Или твое «я не умею летать». Между делом. С таким видом, будто это забавная особенность характера. Будто это ничего не значит. Он все же остановился, потому что дальше мог сказать то, что уже было слишком жестоко. Виктория стояла, стиснув зубы. Слезы все-таки сорвались и покатились по щекам, но она зло вытерла их запястьем, будто не позволяла себе распасться. — Ты думаешь мне было легко? — почти выкрикнула она. — Ты думаешь, я не пыталась? Ты думаешь, я не прокручивала это сто раз? Ее голос сорвался, и она резко вдохнула, как после бега. — Я боялась, — сказала она уже тише. — Потому что я знала, что ты начнешь смотреть вот так. Как сейчас. Как будто все, что было — это… ошибка. Альбус на секунду замер. Внутри у него все болезненно отозвалось — потому что она попала в точку. Только он не мог позволить себе признать это вслух. — Я смотрю так, потому что ты не доверяла мне, — сказал он, и это было почти честно. Почти. — Потому что ты решила за меня заранее. Виктория качнула головой. — Я решила за тебя, потому что уже видела, какими становятся люди, когда узнают, — прошептала она. — Даже хорошие. Она сделала еще один шаг ближе — осторожный, будто надеялась, что если приблизиться, то он вспомнит, что она не статья и не заголовок, а человек. Протянула руку, коснулась его пальцев. — Ал… это ничего не меняет. Это все равно я. И в этот момент Альбус почувствовал, как внутри что-то срывается — не громко, не трагично. Просто тело сделало то, чего он не успел запретить. Он отдернул руку. Автоматически. Виктория застыла, будто наткнулась на невидимую стену. Ее пальцы повисли в воздухе и медленно опустились. Поттер открыл рот, чтобы сказать хоть что-то нормальное — «прости», «я не хотел», «я просто…» — но из него не вышло ничего, кроме пустоты. Он сделал шаг назад. — Мне надо подумать, — выдавил он наконец. Это звучало как оправдание. Как трусость. Как единственная соломинка, за которую он мог уцепиться, чтобы не утонуть прямо здесь. — Конечно, — кивнула она — слишком спокойным, слишком взрослым движением. Поттер резко кивнул в ответ, будто боялся передумать, и вышел. Даже не оглянулся. Он шел, не разбирая направления, и каждый шаг отдавался в голове одной и той же мыслью: мудак. Не обиженный, не потрясенный, не запутавшийся. Просто мудак. Потому что он пришел к ней не говорить, а требовать. Не слушать, а вытрясти из нее нужную фразу. И когда она не сказала ее, он сделал то, что делает любой человек, которому страшно: оттолкнул. Самая удобная фраза  в мире — «мне надо подумать». Он хотел бы, чтобы все было проще. Что любовь — это когда тебе говорят что-то ужасное, а ты берешь человека за руку и говоришь: «Мы справимся». Он хотел бы верить, что это ничего не меняет. Хотел бы. Даже почти заставил себя в это поверить. Виктория не превратилась в другого человека за одну статью. Она просто стала человеком, у которого есть правда. И все равно внутри что-то стояло колом, потому что это «ничего не меняет» внезапно сталкивалось с очень конкретным вопросом: «а что тогда будет дальше?». Альбус ненавидел себя за то, как быстро мысль свернула туда, куда ей, казалось, не положено. Ненавидел за эту грязную практичность, которая прикидывает риски, как будто речь о контракте. Но страх не спрашивает разрешения. Он просто приносит на стол то, что ты никогда не хотел обсуждать. Они вместе… сколько? Где-то три месяца. Не три года. Не «вместе пережили все». Три месяца — это еще даже не срок, это… самое начало. Пробный период, как бы отвратительно это ни звучало. И если так, то почему он должен делать вид, что будущее — неважно? Зачем вообще тратить время, если есть вероятность, что ничего не получится? Мысли были мерзкие. Он сам бы плюнул в лицо человеку, который сказал бы такое вслух. Но он не мог выкинуть их из головы. Потому что там, за этими словами, стоял не цинизм — стоял страх. Практичный, тяжелый страх, который не укладывается в красивую обертку. Если магия в их роду действительно вымывается… это ведь не про то, что ей трудно на занятиях. Это не «я буду больше стараться». Это не то самое «мы справимся». Это — предел. Факт. Математика. И тогда возникала мысль о том, о чем он не хотел думать в его возрасте: дети. Что их ребенок — если он вообще будет — может оказаться без магии. Или с такой крохой сил, что это будет постоянным унижением и болью. И что ему, Альбусу, придется смотреть на это и понимать: это не случайность, не болезнь, не один процент невезения. Это то, что он выбрал. И с этим нельзя будет разобраться. Нельзя будет разозлиться и починить. Даже если ты Поттер. Он поймал себя на том, что идет быстрее, будто может убежать от собственных мыслей. От стыда. От того, что его любовь вдруг оказалась не только про нее, но и про то, что он считает приемлемым для жизни. И теперь ему оставалось только одно: признать это хотя бы себе. Что он ушел не потому, что ему «надо подумать». Он ушел потому, что впервые в жизни столкнулся не с чужой драмой, а с выбором, который реально имеет цену — и испугался того, как быстро в нем включилась холодная, расчетливая часть. За время всех его скитаний по замку в поисках Виктории он не заметил, как за окном расцвел день, а длинный звонок просигнализировал о начале обеденного перерыва. Он прогулял все утренние занятия и не собирался останавливаться на достигнутом — собрать мысли в кучу и забить голову учебой было что-то из области фантастики в его положении. Он добрался до Главного зала и тяжело плюхнулся на свое привычное место — там, где они обычно сидели с Малфоем и Забини. Желудок сводило от голода и одновременно мутило от одной мысли о еде. В зале пока было полупусто: не все успели стянуться с занятий, столы звучали не гулом, а отдельными голосами. Альбус уставился в пустую тарелку так, будто она могла дать ему ответ. В какой-то момент его кто-то чуть толкнул плечом, устраиваясь рядом. Он поднял взгляд и сразу наткнулся на белоснежную шевелюру. Малфой что-то сказал — но звук растворился, будто Альбус сидел в аквариуме, а слова ударялись о стекло. Поттер нахмурился. — Что? — Барата тонта — усмехнулся блондин себе под нос. — О чем ты? Скорпиус не стал объяснять. Он просто молча взял с блюда сэндвич с индейкой и положил ему на тарелку. Потом второй — для надежности. Потом придвинул к нему чашку с каким-то чаем и вернулся к содержимому своей тарелки. — Эй, ты как? — окликнул его Забини. Поттер повернул голову и переключил свое внимание на друга напротив. — Успокоился? — Это правда. Альбус даже не понял, как сказал это вслух. — Что? — Малфой повернул голову, не прекращая жевать. — Про Викторию. Все, что написано в этой чертовой газете — правда, — Поттер понизил голос, но слова все равно прозвучали слишком громко. Клайд выдохнул и несколько секунд смотрел на Альбуса так, будто подбирал правильную реакцию и ненавидел себя за то, что не находит. — Отстой, — наконец выдавил он. — Ну… мягко сказано, — встрял Малфой. — И что ты думаешь делать? — А что я могу сделать? — Альбус подался вперед и вскинул руками. Жест получился одновременно злым и бессильным. — Что-нибудь в стиле Поттеров, — хмыкнул Скрппиус. — Не знаю, снять проклятие, вернуться в прошлое, проклясть того, кто проклял — и все в этом духе. — Малфой, — Альбус резко повернулся к нему, — если ты не можешь сказать что-нибудь по делу — просто молчи. Потом уставился в свою тарелку с сэндвичами. Никакого аппетита. Только тупая, глухая злость. На себя, на Викторию и на какого-то ее предка. — Вы говорили? — встрял Клайд. — Я пришел, попросил: «скажи, что это ложь». Она сказала: «не могу». Я… — он проглотил слово, которое вертелось на языке. — Я ушел. Скорпиус поднял бровь. — В стиле «мне надо подумать»? Альбус метнул в него взгляд: — Именно это я и сказал. Забини кивнул так, будто это было ожидаемо, и сказал без особой издевки: — Классика. — Еще я обвинил ее в том, что она врала, — глухо пробубнил Альбус. Малфой пожал плечами: — Ну, формально ты не ошибся. Поттер хотел уже опять что-то буркнуть про то, чтобы он молчал, но Скорпиус сбил его с мысли, когда наклонился к нему и постучал костяшками пальцев по краю тарелки — два раза, коротко, как команду. — Ешь, — сказал он. — Потом идем. — Куда? — автоматически спросил Альбус. Малфой ответил одним словом, не тратя воздуха: — Хейвуд.

***

Они сидели в «Волкодаве» уже какое-то время, и Скорпиус поймал себя на простой, почти постыдной мысли: чужие проблемы в личной жизни воспринимаются почти как развлекательный контент. Особенно когда свои собственные стоят за дверью и делают вид, что их нет. В этом месте они были впервые — их излюбленная «Лаванда» в такое время суток все еще была семейным кафе, поэтому других вариантов не оставалось. Можно, конечно, было пойти в «У вершины», если план бы состоял в том, чтобы добить Поттера еще и проблемами с администрацией школы — Киран говорил, что хозяйка заведения близко общается с Аддерли. Если театр начинался с вешалки, то этот бар — с невзрачной двери без вывески, но с металлическим волком, прибитым к дереву. Пасть чуть приоткрыта, зубы стерты, как будто их часто трогали на удачу. Или на спор. Внутри оказалось темнее, чем снаружи. Лампы висели низко и светили так, чтобы ты видел стакан, но не мог разглядеть чужую тоску в деталях. Стены — темное дерево, грубое, местами подпаленное, с засечками, будто здесь кто-то пытался считать дни и устал на пятом. На одной из балок висели пучки сухих трав и связки старых амулетов. Запах ударил сразу: дым, жареное мясо, пряности, немного железа и чужие духи, которые давно смешались и сдались. Над этим — тяжелый запах алкоголя, который окутывал помещение, как плотное одеяло, от которого уютнее не становилось. Почуяв все эти ароматы, Скорпиус подумал о том, что наверное так и пахнет взрослая жизнь — мясом и разочарованием. Барная стойка тянулась вдоль стены, и за ней стоял бармен — крупный, с руками, которые выглядели так, будто он мог и налить, и выбросить тебя на улицу одним движением. На полке за его спиной — бутылки без этикеток и с этикетками, которые лучше не читать. Над ними висела старая табличка с кривыми буквами: «Не спрашивай. Не расскажем. Выпьешь — сам поймешь». У дальних стен было несколько кабинок — как маленькие темные норы. Они выбрали кабинку в самом углу. Клайд сел напротив, заняв место так, чтобы видеть вход. Альбус рухнул рядом со Скорпиусом и уставился в столешницу. Стол был липкий, старый, с вырезанными именами и странными символами — Малфой представил лицо своей матери, если бы она увидела это, и едва заметно усмехнулся. В общем-то он и сам еле сдерживался от того, чтобы наколдовать себе резиновые перчатки. Альбус молчал. С момента, как они вошли, он будто стал еще тише. Он смотрел вокруг пустым взглядом, как человек, который пришел топить свои мысли в стакане, чтобы не утопиться самому. Скорпиус поймал взгляд бармена и коротко показал три пальца. Никаких «чего желаете», никаких лишних разговоров. Бармен кивнул так, будто видел их каждый день, и исчез за стойкой. — Ты уверен, что это безопасно? — спросил Клайд, больше для галочки. Скорпиус лениво посмотрел на него: — Нет. — Прекрасно, — удовлетворенно сказал Клайд. Бармен принес напитки быстро — три стакана, тяжелых, толстостенных. Поставил на стол молча, без улыбки. И, уходя, бросил коротко: — Школьники? Не привлекайте к себе внимания. Малфой кивнул, потом подтолкнул стакан к Альбусу — слегка, без слов. Это была его версия «держись»: не лезть, не трогать. Что-то вроде личного языка поддержки: минимальное количество слов, максимальное количество бытовой полезности. Поттер взял стакан, сделал глоток и наконец выдохнул. Клайд откинулся на спинку и оглядел помещение еще раз. — Тут… миленько. — Если ты назовешь это «вайбом», я уйду, — сказал Скорпиус. Забини усмехнулся и отпил из своего стакана. Малфой повторил за ним — и почти сразу поморщился, но быстро спрятал это в глоток, как будто можно запить собственную мимику. Это оказалось… странным. Не огневиски, не водка и не коньяк — что-то промежуточное и явно не предназначенное для удовольствия. Крепкое, тяжелое, с привкусом прогорклости и таким послевкусием, будто оно спорило с тобой за право остаться внутри. Но он не собирался устраивать переговоры о коктейльной карте. Во-первых, бармен уже сделал им одолжение, налив студентам посреди учебного дня. Во-вторых, в «Волкодаве» видимо было принято либо пить, либо уходить. Так что Скорпиус просто выдохнул через нос, удержал лицо в состоянии «я не собираюсь блевать» — и сделал еще один глоток. Клайд подождал, пока Альбус сделает пару глотков и перестанет выглядеть так, будто сейчас начнет кусаться. Потом, не меняя тона, как будто спрашивал про домашку, сказал: — Окей. Так почему ты свалил? Поттер пожал плечами. — Потому что… да хрен его знает. Скорпиус хмыкнул, не поднимая глаз от стакана: — Конструктивно. Альбус сделал глоток, потом еще. — Я отступил, — сказал он, глядя в стол. — Она ко мне, а я назад. Как будто… — Как будто она тебя заразит, — подсказал Забини. — Да, — Альбус поморщился. — Вот так. Клайд отпил и сказал с ленивой усмешкой: — Ладно. Конкретно. Ты боишься Демимаски? Или ты боишься того, что теперь это часть твоей жизни? Поттер молчал секунду. Потом выдал, быстро и раздраженно, как будто бросал гранату: — Я боюсь, что это тупик. Скорпиус приподнял бровь: — Поттер, тебе восемнадцать, ты встречаешься три месяца, а уже говоришь  про тупики. Ты где это подцепил? — Я не про сейчас, — Альбус ударил пальцами по столу. — Я про… дальше. — Дальше будут экзамены, потом каникулы, потом еще один выпуск Демимаски. Все по расписанию, — обыденном тоном подсказал Клайд. Альбус продолжил, чуть захмелевший, упрямый: — Я не хочу быть тем, кто делает вид, что это неважно. Что «ну ладно». Это не «ну ладно». Это… выбор. — А что плохого в том, чтобы выбрать девушку без магии? — усмехнулся Клайд и подался вперед. — И заметь, тебя об этом спрашивает… Забини. — Я про другое, — Поттер вдохнул. — Если это правда про «вымывается»… то это ведь не только про нее. Это про все. Про… Он замолчал, будто сам себя проклял за мысль. Скорпиус лениво подсказал: — Давай, договаривай. — …Про детей, — выдал Альбус, и по виду сразу пожалел. Сказал — и будто нажал кнопку «пожалуйста, уничтожьте меня». Пауза повисла моментально. Даже Скорпиус на секунду потерял лицо. Клайд медленно поставил стакан, как будто боялся расплескать реальность. — Нет. — Да, — Поттер упрямо кивнул. — Поттер, — Забини посмотрел на него почти с уважением, — я не думал, что доживу до момента, когда ты в баре говоришь о своих абстрактных детях с серьезным лицом. Скорпиус моргнул. — Подожди, — сказал он, будто уточнял детали преступления. — Это те самые дети, которые появляются после трех месяцев отношений? — Да идите вы, — буркнул Альбус, но было поздно: он сам принес им в руки идеальный повод. Забини моментально ожил. Потом он оглянулся на зал, будто искал камеру и продолжил: — Я хочу уточнить: ты сейчас в каком состоянии? Ты уже купил им школьные принадлежности? Скорпиус тихо усмехнулся: — Не начинай, Забини. Сначала — имена. Потом все остальное. Клайд тут же оживился: — Ну, идем по традиции Поттеров — имя должно звучать так, будто ребенка назвали сразу в честь трех людей и одной психологической травмы. — Это неправда, — буркнул Альбус. — Правда, — хором сказали они. Малфой добавил спокойно, как будто фиксировал правило школы: — Первый ребенок. Мальчик. Ты обязан назвать его в честь кого-то важного в жизни. Например, в честь нас. — С чего бы это? — Альбус уставился на них. — Потому что мы сейчас сидим тут, — сказал Клайд. — В учебный день. И слушаем, как ты трагически взрослеешь. Это минимум уровень крестных. — У меня в имени Гиперион. Я не могу прожить жизнь и не попасть ни в одно свидетельство о рождении, — с серьезным видом выдал Малфой. Клайд хлопнул по столу: — Вот. Значит так. Первый мальчик. Без вариантов: Джеймс Гиперион Клайд Поттер. — И сокращенно Джим, — тут же добавил блондин. — Чтобы никто не догадался, что в паспорте у него восемь строк. Альбус уставился на них с тем выражением, с каким смотрят на людей, которые только что превратили его внутреннюю катастрофу в стендап. — Вы конченые, — сказал он с достоинством, которое продержалось ровно секунду. Скорпиус наклонился ближе, делая вид, что это максимально серьезный разговор взрослых людей: — Ребенок номер два: Альбус Альбус Поттер. — Что? — Альбус вскинул голову. — В честь себя и Дамблдора, — невозмутимо пояснил Малфой. — Оптимизация. Две памяти в одном ребенке. Поттеры любят эффективность. — Хватит, — Альбус закатил глаза, но в уголках губ пробежала тень улыбки. Клайд поднял палец: — Не-не, мы еще не дошли до девочек. Там самое вкусное. Скорпиус чуть прищурился, явно получая удовольствие от того, как Альбус начинает закипать и расслабляться одновременно. — Я бы прошелся по главным женщинам в твоей жизни. Поэтому оптимально: Джиневра Минерва Поттер. Альбус уставился в стол: — Вы делаете вид, что это весело. — Нам весело, — честно сказал Клайд. — Тебе станет через минуту. Малфой чуть наклонился: — Девочка родится и сразу будет смотреть на тебя так, будто ты опоздал на урок. — И звать тебя мистером Поттером с трех лет, — добавил Забини сухо. Альбус невольно фыркнул, но тут же попытался вернуть лицо: — Вы больные. Клайд, разумеется, только разогрелся: — По традиции еще должен быть вариант имени, от которого кто-нибудь из родственников придет в бешенство. — Лили Гретта Поттер, — со смешком кинул Скорпиус. Альбус резко поднял голову: — Ты издеваешься? Блондин пожал плечами, изображая абсолютную отстраненность: — Поттеры любят наследовать проблемы. Она будет злиться с детства, потому что в имени есть… неприятный привкус Розье. Воспитательный эффект. Поттер уставился на них, уже почти смеясь от бессилия: — Я вас ненавижу. — Поттер, имей хоть каплю уважения — мы единственные, кто думает о твоих будущих немагических детях, кроме тебя, — легко сказал Клайд. Блондин сделал еще один глоток и задумчиво бросил: — И чтобы Уизли не обижались: Рональд Дональд Поттер. Секунда тишины — и Клайд первым взорвался смехом. — Дональд! — выдавил он. — Ты представляешь? Он приходит на урок, говорит «я Дональд Поттер», и класс просто… все. Конец. — Или наоборот, он всю жизнь будет объяснять: «Нет, я не Дональд». — А ему все в ответ: «Ну типичный Дональд». — А потом кто-то из этих детей вырастет и назовет своего сына Норманом. Из принципа, — продолжил Малфой, отсмеявшись. Клайд опять заржал: — Норман Поттер! Вот это протест. — Норман «Оставьте-меня-в-покое» Поттер, — уточнил Скорпиус. — Норман «Я-не-спасаю-мир» Поттер! — Забини уже почти задыхался от смеха. Альбус выдохнул и рассмеялся — сначала зло, потом уже просто, потому что это было идиотски и почему-то отпускало. — Вы дебилы, — сказал он. Клайд поднял стакан: — За Нормана Поттера. — За Нормана, — без эмоций повторил Скорпиус. Они добили тему имен до состояния, в котором каждый из троицы был уверен: появление Дональда в семейном древе Поттеров — вопрос не «если», а «когда». Клайд стер слезу смеха костяшкой и пару раз шумно выдохнул, пытаясь успокоиться. Альбус откинулся на спинку, расправил плечи — и впервые за день выглядел не как человек, который вот-вот треснет, а как человек, которому просто плохо. Скорпиус пил не торопясь: гадость в стакане прилично ударяла в голову и уже почти перестала ощущаться гадостью — только оставляла на языке горький след и теплом расползалась в районе солнечного сплетения. Пауза вышла комфортной — в ней не хотелось срочно что-то сказать, чтобы не провалиться в тишину. Слышно было, как где-то в зале стучит посуда, кто-то громко смеется и как барная стойка время от времени издает короткий металлический звон, когда на нее ставят стаканы. И все равно мысли проталкивались сквозь эту ширму. Поттер сейчас пытался заставить себя быть рациональным, потому что так легче не чувствовать. Как будто если разложить страх на пункты, он становится управляемым. Будто можно вынуть тревогу из груди, положить на стол и сказать ей: «Сиди, пока я решаю». Скорпиус это видел слишком хорошо — и, к сожалению, узнавал. Он тоже умел прикручивать эмоции к логике, затягивать гайки, пока внутри не начинало скрипеть. Просто у него этот процесс выглядел приличнее. Он сделал глоток, поставил стакан и вдруг сказал почти буднично — как будто добавил реплику про погоду: — Ты не контролируешь, кто тебе нравится. Слова вылетели слишком ровно. Забини даже не сразу понял — просто посмотрел на него, как на странный предмет на столе, который вдруг заговорил. Поттер тоже поднял глаза. Скорпиус пожалел сразу же — произнесенное вслух всегда становилось реальнее, чем он хотел. Но продолжил. Потому что если остановиться — будет хуже. — Типа… — он помолчал, как будто подбирал слова, которых не существует в его лексиконе. — Человек может вообще не вписываться в твою жизнь. В твою картину. И ты можешь сколько угодно убеждать себя, что это не твой выбор и ты выше этого. А потом все равно оказываешься там же. Голос был спокойный. Даже ленивый. Но внутри у него на секунду сжались плечи — незаметно, глубоко, как от холода. Малфой уставился в стакан, как будто там можно было спрятаться. В голове уже включилась привычная защита: это не про него, просто общий вывод, мораль, философия, только не он. Это же правда — в целом. Чистая математика человеческой глупости: можно строить планы, выбирать правильное, быть умным, рациональным, контролирующим. Можно заранее знать свои реакции, держать лицо, держать дистанцию. А потом кто-то появляется — и все. Сдвигает внутренние стены так, что ты сам не понимаешь, где теперь дверь. Ломает аккуратную схему, выстраданную и вылизанную, как замок из стекла. Делает так, что тебе становится некомфортно в собственной голове — и ты ненавидишь это состояние не меньше, чем того, кто его вызвал. И с этим ничего не сделать. Не получается. Можно только временно заглушать — привычками, спортом, сигаретой, токсичным юмором, чем угодно, лишь бы не признавать: да, тебя можно выбить из равновесия. А Скорпиус вообще не мог это признавать. Он сглотнул и надел привычную маску обратно — ощутимо, как если бы натянул перчатки на голые руки. Забини повернул голову к нему медленно, с выражением «а это кто сейчас был?». — Простите? — переспросил он. Поттер тоже уставился: — Малфой… ты сейчас сказал что-то нормальное. Ты в порядке? Скорпиус тут же поморщился, как будто его поймали с поличным. — Я сказал очевидное, — буркнул он. Клайд наклонился вперед, и в его улыбке было ровно столько удовольствия, сколько нужно, чтобы это стало пыткой. — Это прямо цитата на стену, — не отставал он. — Забини, если ты продолжишь, я перестану делать вид, что мы друзья. — Блондин поднял взгляд, холодный и раздраженный. — Я про то, что ты можешь сколько угодно рассуждать о будущем, но если тебя тянет к человеку, ты не выключишь это кнопкой. Вот и все. Альбус прищурился: — Это ты сейчас про… меня? Скорпиус пожал плечами слишком лениво, чтобы это выглядело естественно. Он даже специально чуть замедлил движение — чтобы казалось, что ему правда все равно. — Я сейчас про людей, Поттер. — Малфой зашел на территорию философии. Запишите дату, — парень с косичками улыбнулся. — Закройся, Забини, — Малфой метнул в него взгляд «умри». — И что, — Альбус усмехнулся, — у нас Малфой внезапно верит в чувства? — Я верю в проблему, — отрезал Скорпиус. — Чувства — просто их составляющая. Клайд стукнул пальцем по столу: — Все, я понял. Мы в «Волкодаве», Поттер планирует детей, Малфой признает существование эмоций, а завтра у нас что — снег в пустыне? Блондин снова сделал глоток, как будто мог запить собственную фразу обратно. — Не придумывай, — сказал он. — Я ничего не признавал. — А вообще я согласен с нашим романтиком, — радостно отозвался Клайд, откинулся на спинку и повернулся на Альбуса. — Ты боишься. Это нормально. Ты повел себя как мудак — это тоже нормально. Вопрос один: ты хочешь быть мудаком дальше? Поттер провел рукой по щетине на голове — жест, который был одновременно и попыткой собраться, и попыткой спрятаться. Он хрипло усмехнулся, будто смехом можно снять с себя ответственность за следующий вопрос. — А если я все равно уйду? — спросил он тихо. — Тогда уйди нормально. Не так, как сейчас. Не оставляй человека стоять с протянутой рукой, — ответил Забини. Скорпиус замолчал — как будто понял, что сказал больше, чем хотел. Он откинулся на спинку, вернулся в привычную позу «мне все равно», и бросил уже привычно колко: — Все. Разговоры заканчиваются. Давайте просто напьемся. Но Альбус уже смотрел на него так, будто услышал не общую фразу, а признание, которое Скорпиус сам себе не разрешает. И Малфой это заметил. И сделал вид, что нет.

***

Библиотека была почти пустой — та редкая, благословенная пустота, когда даже воздух кажется тише. Лили заняла дальний стол, где лампа давала теплое пятно света, а все остальное тонуло в полумраке: стеллажи, высокие спинки кресел, чужие забытые закладки в книгах. Перед ней лежали раскрытые конспекты, аккуратно разложенные пергаменты и чашка с уже остывшим чаем. Она дописывала последние строки, выводя буквы слишком старательно, словно почерк мог удержать мысли в строю. Зевала — долго, без стыда, прижимая ладонь ко рту и на секунду закрывая глаза, — но не вставала. Завтра был выходной, и нормальные люди в это время уже бы возвращались в спальни, обсуждали планы или хотя бы просто валялись в кровати. Но именно в этом и была проблема: когда появлялось свободное время, появлялось и место для мыслей. А мысли у Поттер в последнее время вели себя как незваные гости — приходили вечером и устраивались в голове, как будто их сюда приглашали. Она стала учиться по ночам не потому, что вдруг превратилась в примерную студентку. Скорее наоборот: это было ее способом не думать о лишнем. Учеба не задает вопросов, не цепляет за больное, не подкидывает воспоминаний, не заставляет прокручивать разговоры и взгляды по десять раз. Там все честно: строка — ответ, формула — вывод, правило — исключения. Сиди, пиши, дыши. Днем она еще могла притворяться, что все нормально: шум, люди, расписание, кто-то рядом, вечная суета. Ночью же стены становились ближе, тишина — плотнее, а мысли — громче. И если она не держала руки занятыми, они начинали перебирать в голове то, что Лили не хотела трогать. Она дописала предложение, поставила точку и на секунду замерла, как будто ждала, что вместе с точкой все закончится. Потом снова зевнула, потерла переносицу, попыталась вытянуть затекшую шею — и в этот момент за дверью раздалось глухое: — Ай, да чтоб тебя… Потом громче: — Поттер, поднимай ногу. Одну. Любую. — А какая первая? — раздался голос Альбуса. — Левая. — Поднял, — уверенно отозвался брат и тут же споткнулся. — Тут пол кривой. Лили обернулась — и увидела, как в библиотеку ввалились трое: Скорпиус Малфой волочил ее брата через порог. Альбус был на вид абсолютно доволен жизнью, хотя стоял под углом примерно сорок пять градусов к полу. Забини держался чуть поодаль и выглядел как человек, который пересмотрел свои жизненные решения. Средний Поттер оглядел Лили, улыбнулся: — О, сестра. Живая. Хорошо выглядишь. — В отличие от тебя, — ответила она и окинула взглядом всех троих. — Какого вообще хрена? Альбус попытался выпрямиться: — Мы культурно отдыхали. — В Хейвуде, — добавил Скорпиус, не выпуская его из рук. Он говорил ровно, но Лили по тому, как он держался — слишком близко к столу, слишком уверенно упираясь пальцами в дерево, — поняла: трезвость тут относительная. — Ему понравилось слово «еще». Поттер сделал шаг, задел стол и чуть не поехал вниз, но удержался. Забини тем временем остановился, прижал ладонь ко рту и медленно побледнел — так, будто прямо сейчас его организм проводил голосование, и большинство было за катастрофу. Лили увидела это и сразу сказала вслух, обреченно: — О нет. Забини замотал головой, сделал шаг — слишком уверенный для своего состояния — и тут же схватился за ближайшую полку. Скорпиус бросил на него короткий взгляд, без сочувствия, но с пониманием, что сейчас будет. — Только не здесь, — сказал он ровно. Клайд сжал губы, как будто пытался договориться со своим желудком на чистой силе воли. — Я… я сейчас, — выдавил он, и уже на последних словах сорвался с места. Он не попрощался — просто рванул к проходу, туда, где в одном из стеллажей прятался вход в гостиную Рогатого змея. Дверь отозвалась тихим, узнаваемым шорохом — и Забини исчез внутри, будто его туда затянуло. Лили машинально проводила его взглядом. — Он… в порядке?— спросила она, хотя уже знала ответ. Скорпиус кивнул, не отпуская Альбуса. — У него слабая вестибюлярка. Лифт из Хейвуда его добил. Средний Поттер решил выбраться из-под гнета друга, скинул его руку и попытался стоять самостоятельно. Тут же споткнулся о воздух, завалился вбок и расхохотался — громко и бесстыдно. — Тише, — прошипел Скорпиус, поймав его за шиворот. — А я и так, — сказал Альбус, хихикнув. — У меня все внутри шепчет. Лили подошла ближе, схватила Альбуса за рукав, чтобы он окончательно не сполз вниз, и попыталась заставить его смотреть на нее. Он сначала смотрел куда-то поверх ее головы, потом все-таки сфокусировался, моргнул и улыбнулся. — Альбус. Что происходит? Почему вы напились? — Потому что, — брат торжественно поднял голову, и в его глазах было то самое пьяное, беспощадное вдохновение, — потому что мое сердце… разбито. Но! — он поднял палец, опять же очень опасно, и Скорпиус снова перехватил его. — Но я сделал выбор. Лили нахмурила брови. — Какой еще выбор? — Ну там был Дональд и… — Альбус попытался продолжить, но мысль уехала куда-то в сторону, как тележка без ручки. Он пару раз моргнул, будто пытаясь сконцентрироваться, и внезапно стало видно: вдохновение закончилось. — Кто? — непонимающе спросила рыжая и с надеждой услышать что-то внятное повернулась к Малфою, который выглядел чуть более трезвым — только потому, что держал лицо лучше. — Не спрашивай, — отмахнулся блондин и схватился за край ближайшего стола свободной рукой, явно проигрывая гравитации. Средний Поттер медленно сполз вниз и сел прямо на пол — аккуратно, даже с достоинством, будто это было частью плана. Ладонями уперся в камень, поднял голову и произнес так серьезно, как будто собирался давать показания Визенгамоту. — Виктория, — сказал он. — Она… ну… да. Младшая посмотрела на него сверху вниз. — Что? — Я думал — любовь. А оказалось — квест. Скорпиус хмыкнул, опираясь на край стола и явно делая вид, что ему абсолютно нормально. Но его голос, как всегда, выдал усталость раньше лица. — С бонусным уровнем лжи. — А я все делал правильно. Даже язык учил, — Альбус снова поднял палец, опять слишком резко, будто сейчас выдаст цитату века. Лили моргнула. — Какой? — Бразильский. Скорпиус даже не повернул головы — просто сказал, без эмоций, как приговор: — Его не существует. — Вот! — Альбус победно махнул рукой. — Все вранье. — А причем здесь выбор? — вернулась к теме Лили. — Я выбрал, да. Тупик. — Какой еще тупик? — Тупик магии, — сказал Альбус так, будто это было очевидно каждому. — Тупик судьбы. Тупик… — он прищурился, подбирая слово, — …генетики! Лили тихо выдохнула, пытаясь не закатить глаза прямо сейчас. — Альбус, о боже… — Не «о боже», — обиделся Альбус. — Я ответственный. Я думаю о будущем. О семье. О… — он замолчал на секунду, а потом выдал с абсолютной уверенностью, — о детях. Рыжая почувствовала, как злость и тревога одновременно поднимаются в горле. — Альбус, — сказала она уже мягче. — Ты вообще понимаешь, что ты несешь? — Понимаю, — упрямо ответил брат. — Я… просто… я выбрал. — Все, хватит. Пойдем в гостиную, — Скорпиус подошел к другу, схватил его под подмышки и поднял на ноги с пола — слишком легко, слишком привычно, будто таскать Поттера по ночам было у него в списке ежедневных задач. — Твоя сестра, кажется, не готова понять глубину твоих чувств. Лили хмыкнула — коротко, почти благодарно за то, что хоть кто-то сейчас держит ситуацию в руках. Альбус резко повернулся к Малфою, еле стоя на ногах, и нахмурился с той самой пьяной сосредоточенностью, когда человек внезапно решает, что сейчас будет честный разговор. — Ты! Вот ты сейчас… что сказал? — Конкретно? — Скорпиус лениво повернул голову. — Что тебе надо в гостиную. — До этого! — Что с тебя хватит. — Нет! — Альбус ткнул пальцем в Скорпиуса. — Вот этот тон. На Лили. Всегда. Скорпиус моргнул, как будто пытался понять, на каком моменте их разговор свернул в театр. — У меня один тон, я экономный. — А мне не нравится, — объявил Альбус. — Все время как будто… нагрубил и ушел. Он вдруг зажегся идеей. Шагнул на блондина, чуть не упал, поймал равновесие. — Я сейчас даже не грубил, — спокойно произнес Малфой. — Ага, — буркнул Альбус. — Конечно. Ты вечно с гадостями, она тебе отвечает, вы вечно ругаетесь — и все счастливы, — он громко вздохнул. — Только я один от вас седой. — Боже… — выдохнул блондин и закатил глаза, но в этом раздражении уже было что-то почти привычное, домашнее. — Я все решил, — сказал Поттер серьезно. — Малфой. Я вызываю тебя на дуэль. Скорпиус облокотился на стол и переглянулся с Лили — взглядом «ты видишь это?», который вообще-то не должен был получаться у них таким синхронным. — Здесь? — Здесь, — кивнул Альбус. — В библиотеке. За честь моей сестры. Он попытался закатать рукава — промахнулся, начал крутить ткань не с той стороны. — Сейчас я, значит… — он с трудом достал палочку из кармана, чуть не выронив ее. — Встань. Буду бить тебе морду. Скорпиус даже не двинулся. — Я без палочки, — спокойно сказал он. — И без желания. — А я с палочкой и с желанием, — Поттер крутанул палочку, чуть не воткнув себе в глаз, и выставил ее вперед. — Вставай. — Ал, хватит, — младшая Поттер уже шла к нему. — Лили, не мешай, — он попытался отодвинуть ее плечом и сам же от этого качнулся. — Я все решил. Сейчас я его… этого…, — он глянул на Скорпиуса. — Слизеринское наследие. — Я больше не слизеринец, — напомнил Малфой. — По сути — да, — упрямо сказал Альбус. — Вставай, мерзавец. Скорпиус вздохнул. Выглядел он раздраженным, но очень трезвым по сравнению с Альбусом. — Поттер, я не буду с тобой драться в библиотеке, — сказал он. — Ты много лет делаешь моей сестре неприятно, — буркнул Альбус. — Теперь делай приятно. В смысле… получай по заслугам. Он сделал шаг, запутался в ногах, остановился, посмотрел вниз: — Кто положил сюда землю? Лили подошла ближе, схватила его за запястье: — Дуэли отменяются. — Нет, — упрямо мотнул он головой. — Ты — не нейтральная сторона. Ты… объект конфликта. Скорпиус фыркнул: — Прекрасно. Я попал в пьесу. — Встань уже, — процедил Альбус. — Чего сидишь, как принцесса? Скорпиус медленно оттолкнулся от стола и подошел ближе. Стоял ровно, руки в карманах — но Лили видела: это тоже способ держаться, чтобы не выдать шаткость. — Так, — сказал он. — Объясни мне, за что именно я сейчас должен получить? Альбус задумался. — За… — он мотнул рукой в сторону Лили. — За вот это. Лили вмешалась: — Альбус, серьезно. Мы… в последнее время нормально ладим. Альбус моргнул. Раз, второй. — В смысле? — спросил он. — В каком… «нормально»? Скорпиус чуть повернул к ней голову, но на ее брата смотреть не стал. — Ну… — Лили пожала плечами, слишком резко. — Не грыземся постоянно. — То есть, — медленно протянул Альбус, — вы… за моей спиной… тут… нормально ладите? — Не драматизируй, — бросила Лили. — Просто терпим друг друга. Он посмотрел на нее, потом на Скорпиуса. Пальцы все еще сжимали палочку, но руки уже опустились — как будто внезапно стало не с чем драться. Он привалился к ближайшему столу, и в этом жесте было столько растерянности, что Лили на секунду даже пожалела его. — А со мной кто посоветовался, а? Вы типа… за моей спиной решили сдружиться? — Мы не сдружились, — одновременно сказали Лили и Скорпиус, а потом оба замолчали. — Я вообще-то должен страдать, а вы тут… развитие персонажей. Малфой, наконец, подошел ближе, взял Альбуса под локоть и снова поднял на ноги. — Дуэль переносится. На… никогда, — сухо сказал он. — Теперь спать. Альбус неожиданно махнул в его сторону: — Но это не значит, что ты не козел. — Да-да, — отмахнулся Скорпиус и повел его к стеллажу с проходом в гостиную Рогатого змея. — Теперь шагай. И не падай на пол. Он, оказывается, кривой. Лили фыркнула. Напряжение чуть спало — ровно настолько, чтобы она снова почувствовала усталость в плечах и поняла: ночь обещала быть длинной, даже если завтра выходной.

***

IVOXYGEN — NEFELIBATA

Малфой втолкал брата в проход, дверь за Альбусом хлопнула — дерево стеллажа встало на место так аккуратно, будто здесь вообще ничего не происходило. Библиотека снова стала тем, чем должна быть: тишиной, лампами, пылью на корешках и чужими шепотами, которых нет. — Ну, — сказала она. — Герой. — Я только что спас тебя от дуэли из раздела «для особо одаренных», — спокойно отозвался Скорпиус. — Немного благодарности? Блондин постоял у полки, ладонью упираясь в корешки книг. Он выдохнул и только потом отлепился от стеллажа. Сделал шаг — и его тут же чуть повело в сторону. Малфой мгновенно выровнялся, будто так и задумал: ровный подбородок, ровная спина, ровный тон. Только пальцы снова нашли край ближайшего стола. Лили стояла напротив, скрестив руки на груди. На свету лампы ее лицо было одновременно усталым и злым. — Ты вообще стоять можешь? — со скептицизмом спросила Поттер. — Теоретически, — сообщил Скорпиус. — Практически — пока рядом есть мебель. Он хотел обойти стол, но промахнулся траекторией и плечом задел Лили. Та машинально подхватила его за локоть. На секунду все стало слишком близко: ее ладонь на его рукаве, его вес — теплый, тяжелый — на ней, запах алкоголя и дыма, смешанный с холодным одеколоном, который всегда казался его защитой. Он завис над ней ровно на одну лишнюю долю секунды — и понял это одновременно с ней. Они оба замерли. — Осторожнее, — выдохнула она. — Я слышала тут полы кривые. — Рядом с твоим братом я казался почти трезвым, — медленно произнес Скорпиус, не отстраняясь. Он перевел взгляд на нее — близко, снизу вверх, с легким прищуром. Глаза блестят, зрачки расширены. Она хмыкнула, но руку не убрала. — А ведешь себя так, будто все под контролем. — Привычка, — тихо усмехнулся он. Он нащупал свободной рукой край стола и вроде бы нашел опору, но пальцы все равно не спешили отпускать ее плечо. Большой палец машинально чиркнул по ткани — короткое движение, от которого у нее по спине побежали мурашки. Малфой тоже это заметил. Уголок губ дернулся. — Спокойно, — тихо сказал он. — Это не ухаживание. Я проверяю, существуешь ли ты не только в голове у твоего брата. — И? — сухо спросила Лили. — К сожалению, да, — ответил он. — Очень физически. Лили все-таки убрала руку, но не отступила. Просто стояла близко, как будто проверяла — удержится ли он сам. — Тебя проводить? — спросила она. — Или ты гордо разобьешься о первую лестницу, чтобы потом стать легендой факультета? — Если ты пойдешь рядом, — сказал он, — шанс выживания сильно возрастет. — А если не пойду? Скорпиус посмотрел на нее и будто честно прикидывал свои перспективы. — Тогда будет трагедия. Крах наследия Малфоев и вот это все. — Какая жалость, — Лили фыркнула. — Тем более, как ты там сказала… мы же нормально ладим. Она поморщилась: — Я сказала это, чтобы мой брат не устроил самую тупую дуэль в истории. — Тем более, — пожал плечами. — Придется соответствовать. Они вышли в коридор. Камень под ногами был холоднее, чем в библиотеке, воздух суше. Скорпиус шел ровно, как по линейке, но линейка явно была кривой. Он держал руки в карманах и время от времени чуть-чуть ловил стену плечом — не потому что падал, конечно. Просто… проверял геометрию замка, наверное. Лили шла рядом, на полшага ближе, чем обычно, и делала вид, что это исключительно из соображений безопасности. Пару минут они молчали. Не неловко. Скорее как после драки, когда еще звенит в ушах. — Альбусу очень хреново? — Да, — ответил он. — Но он живой, громкий и драматичный. Значит, не все так плохо. Лили шумно выдохнула. — Я не люблю, когда он такой. — Никто не любит, когда Поттеры такие, — сухо сказал Скорпиус. — Даже сами Поттеры. Они подошли к лестнице. Малфой оступился на ступеньке, Поттер рефлекторно схватила его за локоть. Рука под пальцами оказалась горячей, твердой, и Скорпиус на секунду замер. Не вырвался. Только посмотрел вниз на ее пальцы. — Отпустить? — сухо спросила Лили. — Пока подержи, — сказал он. — Этот замок сегодня меня не любит. Они спустились. Лили отпустила его и просто пошла рядом. Коридор внизу был пустой. Факелы горели совсем тускло, тени вытягивались вдоль стен. — Слушай… — она перевела взгляд на его профиль. — Я сегодня думаю об этом весь день. Что бы ты сделал на месте Альбуса? Скорпиус хмыкнул и посмотрел на нее так, будто она предложила ему написать романтическую балладу. — Поттер, — сказал он с ухмылкой, — ты сейчас реально просишь меня рассуждать об отношениях? — Забудь, — буркнула Лили и прибавила шаг, моментально пожалев, что вообще открыла рот. Скорпиус пару секунд шел молча. Потом догнал ее, выровнялся рядом. — Не надо хлопать дверью, Поттер, — сказал он лениво. Лили бросила на него взгляд. — Я не хлопаю. Я просто… иду. — Если серьезно, — сказал Скорпиус и на ходу потер переносицу, будто пытался стереть день, — я уже столько это обсуждал, что могу пересказывать сцену «Поттер и Даламбер: разговор века» по ролям. С интонациями. И это… перебор. Лили просто кивнула и замолчала. Ей стало неловко — не из-за его слов, а из-за того, что она вообще туда полезла. Завести эту тему с Малфоем было глупо: он и так держался на честном слове и стене, а она еще решила по дороге вытащить из него что-то, на что у него явно нет привычки. Скорпиус выдохнул. В темноте коридора это прозвучало слишком громко. — Если тебе прям важно знать, что бы сделал я, — сказал он, — ответ очевидный. Он повернул к ней голову и на мгновение в его лице мелькнуло что-то почти честное. — Я бы сбежал, — бросил Скорпиус. — Потому что я трус. Лили застыла на полшага. — Ого, — выдала она. — Ты умеешь это произносить вслух? — Не делай из этого событие, Поттер, — Малфой тут же поморщился, как от плохого вкуса во рту. Они прошли мимо факела — свет на секунду высветил его лицо резче, чем надо. Взгляд у него был упрямый, но пустоватый, как у человека, который держит себя за горло, чтобы не выдать лишнего. Она ускорила шаг и попыталась вернуть все в привычное русло: просто коридор, просто ночь, просто она провожает пьяного придурка до гостиной. Потом Малфой вдруг сказал — негромко, будто себе, но достаточно отчетливо: — Если бы я не был трусом… Лили сбавила шаг и повернула голову. — Что? Он усмехнулся одними губами — без веселья, больше как привычный тик, который должен был все обесценить. — Я бы, наверное, сделал что-то максимально банальное, — произнес он и на секунду посмотрел в пол, будто там легче подбирать слова. — Взял бы сейчас тебя за руку. И, словно проверяя, насколько это вообще реально, он действительно протянул ладонь. Не рывком. Спокойно. Накрыл ее пальцы своими — теплыми, чуть грубоватыми, уверенными в том, будто это не событие, а бытовая мелочь. — Вот так, — сказал он хрипло. — Пять секунд — и уже начинаются проблемы. Лили выдохнула: — И что дальше? Скорпиус фыркнул, но голос прозвучал тише. — Я бы шел ближе. Не на полшага. Реально ближе. И, скорее всего, поцеловал бы тебя, — продолжил он, ровно, будто признавался в том, что на завтра назначен дождь. Лили застыла, а потом выдохнула через нос: — Ты пьян. — Естественно, — отрезал Скорпиус. — Не цитируй это нигде. Он сделал пару шагов, потом снова замедлился, как будто сам себя тормозил ходьбой. — Но если я это сделаю… Как будто мы превысим лимит. Понимаешь? Лили прищурилась: — Лимит чего? — Всех этих глупостей. Оно станет… странным, — он снова посмотрел на нее — и сразу отвел взгляд, будто слишком многое увидел. — А странное я не люблю. Оно плохо контролируется. Поттер сглотнула и попыталась сказать что-нибудь язвительное, но язык почему-то не нашел ни одной безопасной реплики. Малфой будто почувствовал это — и резко остановился, прислонился плечом к стене, глядя куда-то поверх ее головы. — Прямо сейчас, например, — сказал он ровно, — я сдерживаюсь, чтобы не свернуть с тобой в первый попавшийся темный угол. Просто проверить, насколько плохо с самообладанием. Рыжая застыла. — И? Он посмотрел на нее. Глаза были ясные, слишком ясные для таких слов. — С самообладанием все плохо, — честно ответил он. — Но я все еще умею ходить почти прямо и держать руки при себе. Твой брат будет восхищен. Лили выдохнула сквозь стиснутые зубы: — Ты можешь не упоминать Альбуса каждый раз, когда… такое говоришь? — Могу, — сказал он. — Но тогда мне придется искать другую систему тормозов. Они пошли дальше. — И как мне на это реагировать? — Лучше никак. Я завтра все равно все буду отрицать. Он остановился так резко, что Лили по инерции сделала еще полшага — и почти врезалась в него. — Малфой… — начала она, автоматически, чтобы вернуть все в норму. Не успела. Его рука легла ей на талию и подтянула ближе — одним коротким движением, как будто он устал подбирать слова и решил подобрать другое расстояние. Вторая ладонь накрыла ее запястье, теплая и тяжелая, и Лили вдруг поняла, что он держит ее не крепко, но точно. Как будто ему нужно всего две вещи: чтобы она была здесь и чтобы она не ушла. У Лили все замерло. Не абстрактно — вполне физически. Будто кто-то выключил звук в коридоре: факелы, шаги, собственное дыхание. Осталось только его плечо под ладонью и жар от его пальцев, которые через ткань прожигали кожу. И самое тупое — самое честное — было в том, что она хотела его поцеловать. Прямо сейчас. Не «когда-нибудь», не «если», не «когда он протрезвеет». А вот так: подняться на носки, схватить его за ворот, заткнуть ему рот, чтобы он перестал говорить про тормоза и лимиты, и просто… чтобы не было мыслей. Она сглотнула. Попыталась заставить себя отступить хотя бы на сантиметр — и не смогла. Тело не слушалось. Оно, наоборот, тянулось ближе, как будто все эти ее обещания самой себе про последний раз были про логику, а логика в данный момент где-то потерялась. Скорпиус смотрел на нее сверху вниз — слишком близко. Его губы были на расстоянии одного дыхания. Он не двигался. Только держал. И это было хуже любого поцелуя: потому что здесь она уже не могла сделать вид, что это случайно. Лили почувствовала, как у нее предательски дрожат пальцы на его кофте. Какая-то часть внутри требовала ощутить на себе его губы, абсолютно безумная и абсолютно ясная. Она успела даже представить, как это будет: коротко, резко, как их ссоры. Как его ладонь сжимается сильнее. Как он на секунду перестает быть Малфоем, который ее раздражает. И именно поэтому ей пришлось вдохнуть полную грудь воздуха и вытащить из себя хоть что-то. Желательно глупое. — Ты пахнешь как бар, — выдохнула она первое, что пришло в голову, и это было жалко. Но работало. Слова вернули их в исходную точку. Уголок губ Скорпиуса дернулся. Он не отпустил ее, но напряжение в плечах чуть сдвинулось, будто он на секунду выдохнул. — А ты как причина, по которой я в этот бар пошел, — сказал он тихо. Фраза ударила ровно туда, куда нельзя. Лили моргнула — и у нее внутри что-то неприятно сладко провалилось, как на первой ступеньке вниз. Он наклонился на долю сантиметра. Лили почувствовала это не глазами — кожей. Его дыхание коснулось ее губ, и на секунду она реально подумала: плевать. Еще движение — и все. Но Скорпиус остановился. Резко, словно дернул себя за поводок. Он отпустил ее запястье первым, потом талию — чуть позже, будто рука не хотела уходить. Отступил на полшага и тут же вернул в голос привычное раздражение, как щит: — Все. Не надо. — Ты сам начал. — Я себе и говорил, — коротко сказал он, как будто это и было наказанием. Он повернулся в сторону коридора и пошел дальше, не оглядываясь — будто если оглянется, все-таки не выдержит. Лили догнала его и нарочно сказала максимально буднично: — Ты все еще шатаешься. — Я не шатаюсь, — отрезал Скорпиус. — Это метафора внутренней нестабильности. Они вошли в гостиную Вампуса, и тишина сразу обняла их, как будто замок сам решил на этот раз не вмешиваться. Лили шагнула первой, привычно двигаясь к лестнице, чтобы подняться наверх, и замерла у ее основания. Скорпиус тоже остановился. Он посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то резкое — как будто он не мог понять, что делать с тем, что только что между ними случилось. Потом кивнул коротко, деловито. — Спасибо, что проводила, — сказал он. — Не благодари, — буркнула Лили, пытаясь звучать так, будто у нее не дрожит голос. — Это было в интересах школы. Уголок его губ дернулся. Он сделал шаг, собираясь разойтись — и на этом все должно было закончиться. Но Скорпиус вдруг остановился, как будто его кто-то дернул за рукав изнутри. Повернулся и шагнул к ней, не резко, но с такой решимостью, что Лили не успела отреагировать. Скорпиус поднял руку. Пальцами коснулся ее подбородка — не удерживая, не заставляя, скорее обозначая: «смотри сюда». Наклонился — и на одну короткую секунду коснулся губами ее губ. Не поцелуй. Прикосновение. Мгновение, от которого у Лили все внутри стало слишком громким. Она стояла, не понимая, что происходит с ее руками и ногами. Это было коротко, но этого было достаточно, чтобы оставить след в голове и теле. Он сразу же отстранился, будто сам не понял, что сделал. Глаза его стали холодными и резкими — будто мгновенно возвращались на землю. Лили моргнула. — Малфой… — Я пьян, Поттер, — быстро ответил он, и это было уже похоже на оправдание, которое не стоило обсуждать. — Мне можно делать глупости. Один раз. И, как будто испугавшись, что задержится еще на секунду и повторит уже не прикосновение, а настоящий поцелуй, он развернулся к лестнице. — Спокойной ночи, — бросил он через плечо. Лили осталась стоять в тени, не двигаясь. Воздух в гостиной был теплый, спокойный, слишком нормальный — и от этого поцелуй ощущался еще абсурднее. Короткое прикосновение, которое по идее ничего не должно менять, а на деле вырубило ей мозг. Она коснулась губ пальцами — машинально, без романтики, просто проверяя, не привиделось ли. Не привиделось. Лили посмотрела ему в спину. Он не оглянулся. И это было правильно. Если бы оглянулся — она бы не выдержала. Она бы догнала его на ступеньках, сказала бы что-нибудь тупое, а потом сделала бы что-нибудь еще тупее. Лили медленно выдохнула, заставила себя отлипнуть от места и подняться по лестнице. Шла ровно, как примерная студентка, будто только что не стояла в шаге от того, чтобы нарушить все свои «больше никогда». У двери спальни она остановилась, положила ладонь на ручку и на секунду замерла. Потом тихо сказала в пустоту, почти сердито: — Нормально ладим, блин. И захлопнула за собой дверь так, будто это могло помочь ей не думать.