Magic Wand and Travel

20 ноября

Четвертый четверг ноября подкрадывался все ближе — а это значило, что вся свита Дакоты Моне работала на износ с самого четвертого понедельника ноября. Ильверморни к этому времени года превращался в филиал магического Капитолия: повсюду развешанные флаги, гирлянды из засушенных листьев, мерцающие растяжки с чарами, из-за которых буквы сами складывались в праздничные лозунги, а в воздухе стоял запах карамели, хвои и жареных каштанов. Раньше День Благодарения воспринимали как нечто обязательное, скучное — традицию, которую нужно отбыть ради галочки. Праздничная индейка, речь директора, символический десерт — все по одному сценарию. Но с приездом иностранных студентов праздник вдруг зазвучал иначе. В каждом ярком флажке, в каждом пироге с тыквенной начинкой проснулась странная гордость за то, что они — американцы. За пилигримов, за иллюзию мира между магами и не-магами, за то, что у них есть свой день, где можно громко хвалить еду, друзей и родину — в любом порядке. Теперь все выглядело не просто пестро, а нарочито. Тыквы на столах светились чарующим янтарем, заклинания меняли цвет листвы каждые десять минут, а над Главным залом медленно вращался зачарованный глобус с высвеченным маршрутом первых колонистов — от Плимута до берегов Массачусетса. Шум, суета, блеск и запах корицы. А посреди всего этого — Дакота. Собранная, безупречная, с блокнотом в руках и таким выражением лица, будто держит под контролем не просто праздник, а гравитацию. Потому что все эти праздники — единственное, что она могла держать под контролем на самом деле, если подумать. Когда все остальное рушится, она просто выпрямляет спину, натягивает безупречную улыбку и заставляет реальность подстроиться под себя. С такой улыбкой можно продать даже иллюзию счастья. Или хотя бы заставить всех в это поверить. По старой школьной традиции, неделя начиналась с попыток саботажа. Потомки коренных жителей — вполне закономерно — устраивали забастовки и флешмобы в коридорах, переворачивали плакаты, сбивали заклинания с гирлянд и кричали лозунги вроде: «Геноцид — не повод для праздника!» Каждый год — одно и то же. Для одних — праздник мира, для других — день памяти о вырезанных предках. Дакота не злилась. Она привыкла. Для Ильверморни это было уже почти обрядом: как первый снег или осенняя простуда. А Демимаска тем временем, разумеется, не могла пройти мимо. Газета на неделю сменила формат и теперь вела счет — кто насолил кому больше: «колонизаторы» или «коренные». Заголовки пестрели чем-то вроде «Историческая справедливость vs. праздничный декор — счет 4:3» и «Индейка против империализма. Кто победит?». Все шло по обычному сценарию. Если бы не Гретта Розье, которая вдруг решила поиграть в детектива и сунуть свой нос туда, куда не следовало. Моне не была в восторге от этой заносчивой бывшей слизеринки, но держала ее поближе — так, на всякий случай. Из соображений пользы. Та, при всей своей скользкости, умела быть полезной: знала, кто с кем встречался, кто кому должен, и главное — не страдала излишней совестью, мешающей делиться чужими тайнами. Про студентов Хогвартса она выложила все, что могла. Правда, в основном это были мелкие, жалкие сплетни — из серии «однажды напилась и целовалась с однокурсником». Сенсациями это можно было назвать только с очень большой натяжкой. Да и на идеальную Поттер у нее не было никакого компромата. Но слушая этот поток пустых откровений, Дакота вдруг поймала себя на мысли: на фоне всего, что творится в Ильверморни, британцев, пожалуй, стоило бы причислить к лику святых. А лучше — сразу канонизировать, авансом, пока не разучились держать в руках палочки прилично. Как-то вечером они сидели в спальне Дакоты. Розье, как по расписанию, появлялась каждый раз, когда Вивиан куда-то исчезала. Моне знала почему — Гретта безнадежно сохла по Малфою и не могла выдерживать общество девушки, которая с ним спит. Но то, с какой точностью она выбирала момент, заставляло Дакоту насторожиться. Казалось, будто Розье не просто угадывает, а следит — через щели, стены и, возможно, все женское крыло. — Слушай, а как ты относишься к неприятной правде? — издалека начала Гретта, развалившись на третьей кровати в комнате — той самой, что пустовала с первого курса. — Ты о чем? — протянула Моне со своей кровати. — Ну например, кто-то знает, что за твоей спиной происходит неладное. Ты бы хотела знать правду или оставить все, как есть? — Правда, — коротко ответила Дакота. И она не слукавила. Хоть и начала понимать, к чему клонит бывшая слизеринка. Информация — это власть в любом случае. Если она будет знать правду, у нее будет время подумать, что с ней сделать. — Тогда у меня есть для тебя кое-что… — Розье двинулась вперед и свесила ноги на паркет. Потом продолжила, почти шепотом: — Мне кажется, что шлюха-Лонгботтом делает свои шлюшьи вещи с твоим Атласом. Моне вдохнула. Пауза. Потом — выдох. Медленно, холодно. Внутри будто хлестнуло током. Зубы сжались, пальцы побелели. Но лицо осталось таким же ровным, идеальным, будто ее это не касается вовсе. — Ты не выглядишь удивленной, — заметила Розье, вскинув брови. Ну почему же? Она была в натуральном шоке от того, какие эти двое идиоты. Что даже эта тупица обо всем догадалась. — Потому что я не удивлена, — сказала Моне, закатив глаза. — Это как понимать? — Розье сделала то самое выражение, из-за которого хотелось выдрать ей ресницы по одной. — Прямо, Гретта. Я все знаю. — И просто... закрываешь на это глаза? Дакота медленно подняла взгляд. — Гретта, помнишь ты рассказывала вашу «великую историю любви» с Малфоем, в которой он разорвал помолвку с тобой, как только узнал о ней? Розье напряглась. — Все было не совсем так… — Неважно, — перебила Дакота. — Ключевое слово — разорвал. Потому что мог. Потому что ему позволили. Потому что его родители не видели в этом выгоды. — Она сделала короткую паузу. — А мы — не можем. — Так вы… — Да. В открытых отношениях, пока не дадим друг другу клятвы у алтаря. — Но, насколько я знаю, вы оба полукровки. Какой в этом толк? — в голосе Розье слышалось искреннее недоумение. — Боже, Гретта, оставь свои фашистские замашки. У нас тут двадцать первый век. — Дакота откинулась на спинку кровати и громко цокнула языком. — Не все в жизни сводится к крови. Есть еще деньги, власть, связи, политические гарантии — в общем, целый мир взрослых вещей, о которых ты понятия не имеешь. Она скользнула взглядом по лицу Розье, с легким, усталым презрением. Гретта нахмурилась, будто не знала, что сказать, и отвернулась, делая вид, что разглядывает ногти. Дакота медленно села, упершись ладонями в колени, и посмотрела прямо на нее — хищно, пристально, так, что у Розье дрогнули губы. — Именно поэтому никто не должен знать, — произнесла она тихо, но с такой сталью в голосе, что в комнате стало холодно. — И не трогай Лонгботтом. — Но… — Ни слова, ясно? — ее тон стал почти шипением. — Ты поняла меня? Гретта кивнула, нервно, быстро, как школьница перед экзаменом. Только тогда Дакота позволила себе откинуться на кровати, отвести взгляд и выдохнуть. Правда заключалась в том, что Моне действительно не желала Амандe зла. Ни зависти, ни мести, ни даже злости — не осталось ничего из того, что раньше кипело в ней. Когда-то она с удовольствием разрушала таких девочек: травила, подставляла, устраивала маленькие драмы с большой кровью. Она называла это справедливостью. Теперь же — нет. Та шалость на Хэллоуин — почти не считается. Теперь, глядя на Лонгботтом, с ее наивностью и ее теплом, Дакота чувствовала... жалость. И даже что-то вроде нежности. Потому что знала — Аманда не понимает, куда влезла. Не знает, кто такой Атлас на самом деле. А она знала. Она знала, как он умеет быть очаровательным, как легко меняет маски, как смотрит прямо в душу и говорит ровно то, что ты хочешь услышать. Она знала, как быстро это превращается в клетку. И, что самое страшное — она знала, что ни одна из них не выберется, пока он не позволит. Моне больше не злилась на девочек вроде Аманды. Она им завидовала. Потому что у них все еще был выбор. Потому что они могли сказать «нет» и уйти. А она — не могла. Дакота слишком хорошо понимала, что все эти разговоры о статусе, браках, выгоде и наследстве — всего лишь красивая упаковка ее собственной несвободы. Она всегда умела создавать иллюзию контроля. Собранность, идеальные фразы, безупречный вид, улыбка, которая казалась щитом. Но иногда, когда она оставалась одна — без Гретты, без Вивиан, без всех этих декораций — щит трескался. И под ним не было ничего, кроме усталости и тишины. Той, в которой впервые приходило понимание: ничего она не контролирует.

***

21 ноября

На большом перерыве во вторник во внутреннем дворе Ильверморни развернулся очередной перформанс бастующих против Дня благодарения. Прямо в чаше фонтана, который упрямо продолжал работать несмотря на заморозки и налипающий снег, вместо статуи четырех покровительствующих школе существ теперь стояла Статуя Свободы. Точнее — «Статуя Несвободы». Кто-то добавил надпись красным баллончиком, а на поднятую руку намотал туалетную бумагу, которая теперь развевалась на ветру, как флаг протеста. Вокруг — активисты, по колено в ледяной воде, с левитирующими плакатами и лозунгами, усиленными Сонорусом. Атлас Чапман, Макс Паркер и Киран Бартон стояли во внутреннем дворе и курили, спрятавшись за вечнозелеными размашистыми деревьями, которые, казалось, были созданы именно для того, чтобы прятать студентов от глаз преподавателей. — Глянь на это, — протянул Паркер, присвистнув. — Может, присоединишься к сородичам? Киран метнул в него мрачный взгляд. — Иди нахрен. — Кир, ты не боишься, что у тебя разовьется внутренний национализм или типа того? — усмехнулся Макс, отряхивая снег с рукава. — Что ты несешь? — Киран сдвинул брови. — Ну, ты же у нас почти потомок шаманов, — Макс ухмыльнулся. — А выглядишь как типичный представитель угнетателей. — Я не скрываю, кто я, — спокойно ответил Киран, стряхивая пепел. — Просто не вижу смысла превращать историю в цирк. Как будто если они перекрасят пару плакатов, все станет по-другому, и колонизаторы не приплывут. Атлас усмехнулся в пол-голоса, не вмешиваясь. — Колонизаторы, колонизаторы — вот заладили-то. А не приедь они — до сих пор бы жили в шкурах и лечили насморк дымом из костра. — Завязывай, — резко сказал Чапман, метнув в Паркера короткий, недобрый взгляд. — Да что? — Макс развел руками с абсолютно безмятежным видом. — Я просто констатирую факты. — А по-моему, ты говоришь унизительные расистские штуки, — спокойно отозвался Киран. — Это, кстати, нарушение школьных правил. — С каких пор ты о них вспомнил? — хмыкнул Паркер. — Прямо сейчас, — Бартон слегка улыбнулся, уголком губ. — Я, между прочим, староста. Минус десять очков Пакваджи. — Кир, ты серьезно? — Макс толкнул его в плечо, но тот даже не шелохнулся. — Еще и нападение на старосту. Минус десять, — лениво добавил Киран, стряхивая с себя его руку. — Ты ничего не перепутал? — возмутился Паркер, а потом повернулся к Атласу. — А ты что стоишь? Баллы-то у нас общие! — Заслужил, — коротко ответил Чапман и бросил окурок в снег. Потом без спешки направился к дверям, даже не оборачиваясь. Паркер смотрел ему вслед, сжав челюсть. Когда тот исчез из внутреннего двора, шагнул ближе к Бартону. Желваки ходили, дыхание сбилось, злость почти звенела в воздухе. — Ты все никак мне Ви простить не можешь, да? — выдал он, глядя снизу вверх, в упор. — Сколько времени прошло, а ты все еще бесишься. Смешно. Тебе все равно с ней никогда ничего не светит, и ты это знаешь. — Не приплетай ее в это, — Киран говорил тихо, но сталь в голосе была отчетлива. — Ну конечно, — усмехнулся Макс, губы скривились. — Уже придумал, что сделаешь Малфою, чтобы тот перестал лапать твою принцессу? Предлагаю начать снимать баллы с Вампуса. Бартон на миг застыл. Потом коротко, почти по-звериному, выдохнул: — Какой же ты мудак. И, не дожидаясь ответа, развернулся и ушел к школе. Дверь хлопнула так громко, что одна птица вспорхнула с карниза. Паркер остался стоять один — с перекошенным от злости лицом и дрожащими пальцами, стискивающими сигарету. Киран вошел в здание, не сбавляя шага. Воздух внутри оказался теплее, чем снаружи, но злость, поднявшаяся в нем после разговора с Паркером, не думала выветриваться. На первом этаже в помпезном Центральном холле собралась очередная группа протестующих. Маггловский проектор транслировал на стену изображения архивных фото и цитат: череда кадров — разрушенные племенные земли, вырезанные деревни, высказывания первых губернаторов о «дикарях». Рядом на флагштоке — американский флаг, перечеркнутый красным. — Эй, Киран, — позвал один из ребят и помахал рукой. Бартон остановился. Взгляды. Улыбки. Признание. Своими. А в груди — холод. Он мог бы подойти. Сказать что-нибудь подбадривающее. Или хотя бы смешное — что-нибудь в его манере беззаботного шутника, своего в доску парня. Напомнить, что он один из них. Что тоже вырос в резервации, ел из той же тарелки, что и они, слышал те же истории у костра. Но он не подошел. — Вы блокируете проход, — сказал Киран. — И используете технику без разрешения. Минус десять очков с Рогатого змея. Секунда. Тишина. А потом — волна голосов, полных разочарования, злости, непонимания. — Серьезно? — Мы просто показываем историю! — крикнул другой. — Это что — теперь тоже нарушение? — Не надо прикрываться историей, если вы мешаете, — ровно отрезал Киран, но голос у него сорвался. Бартон не стал оставаться, не ждал, пока в него полетит очередная недовольная реплика. Просто зашагал по замку, словно в тумане. В груди — пусто. В ушах — гудение. Он свернул в боковой коридор и присел на подоконник. Ледяное стекло остужало ладонь. Все внутри будто замирало. Киран знал, почему сделал это. Не из принципа. Не потому что считал акцию неправильной. А потому что… внутри кипело после Паркера. Потому что не знал, куда деть раздражение. Потому что проще было дистанцироваться. Потому что проще быть своим среди тех, у кого есть власть. Он столько лет старался влиться в эту компанию — в Чапмана, Паркера, даже Моне. Ходил на их вечеринки. Смеялся над их шутками. Учился правильно держать стакан, правильно молчать в нужный момент. Он научился быть удобным. И в какой-то момент почти поверил, что стал своим. Но сегодня все снова встало на свои места. Он не был своим. Не будет. Неважно, сколько времени они проводят вместе. Сколько очков он заработает. Насколько хорошо будет играть по их правилам. Они не поймут, почему ему больно слышать от Паркера про «шкуры» и «дым из костра». Не заметят, как он сжимает кулаки. Потому что в их глазах он просто Киран с розовыми волосами, который умеет держать лицо и не портит общую картинку. Он откинулся на холодное стекло. Не было ни чувства победы, ни чувства контроля. Только тишина. И отчетливое понимание: сколько бы он ни тянулся в одну сторону, он все равно будет терять другую.

***

22 ноября

— Я просто не создан для этого, — простонал Маркос. — Это против моей природы. Первый настоящий снег в Ильверморни вызывал легкий восторг у новеньких и стойкую депрессию у тех, кто знал, во что это превратится через пару дней. Но Маркос страдал уже давно — без стадии романтизации. Мокрые хлопья валили с неба, будто кто-то наверху решил выстирать облака и выжал их прямо на школу. Бразилец кутался в шарф, сжимал плечи и страдальчески морщился, ощущая, как снег проникает в ворот куртки. — Это физическое насилие, — добавил он, поджимая губы. — Я не подписывался на это. Он и правда мог не прийти. В конце концов, он бойкотировал любую активность, которая требовала покидать теплое помещение. Иногда даже игнорировал занятия, если путь к ним проходил через открытые переходы. Но сегодня был матч — Рогатый змей против Буревестника. И на поле играла Адриана Сантос, его девушка, его свет в оледеневшем окне. Так что он стоял, переминаясь с ноги на ногу, в слякоти, промерзший до костей, и ныл. А заодно — сводил с ума и без того нестабильного Малфоя своими бесконечными комментариями: — Это невозможно. У меня пальцы больше не двигаются. Я потеряю кисти. Меня запомнят как мученика. — Маркос, заткнись, — сквозь зубы процедил Скорпиус, не отрывая взгляда от игры. Малфой бы ушел, честно. Но... Альбус был на поле. Забини — там же. И Вивиан… ну, ее тоже нельзя было не заметить. Он должен был остаться. Даже если для этого придется убить Маркоса. Или себя. — Кстати, а ты вообще за кого болеешь? — протянул Ферейра, хищно прищурившись. блондин даже не поворачивался — уже чувствовал, что из его рта сейчас родится что-то, за что захочется врезать. — За друзей или… за вроде как девушку? Скорпиус не ответил. Сделал вид, что настолько увлечен игрой, что вообще не слышал. Но Ферейра был мастером вить веревки из чужих нервов — и, конечно, продолжил: — «Вроде как» — не просто так, кстати. Я вот… кое-что заметил. — Не советую заканчивать мысль, — холодно перебил Малфой и все-таки повернулся к нему. — Что, и мне сломаешь руку? — с игривой издевкой усмехнулся бразилец. — Хуже, — рыкнул Скорпиус. — Выкину все твои очаровательные шубки. Ферейра прыснул со смешком. — Значит, ты пока не готов признать, что тебе плевать на Вивиан и совсем не плевать на… — Я вообще эмоционально незрелый, — перебил Малфой, мрачно глядя в небо. — И склонен к насилию. Особенно под давлением идиотов. — Опять угрожаешь, — Маркос театрально закатил глаза и стукнул его кулаком в плечо. — Короче, мы с Адрианой вас обсудили… — Что вы сделали? — Скорпиус повернулся, как будто его только что пронзило заклинанием. — Обсудили, — невозмутимо повторил тот. — Знаешь, здоровый диалог — основа любых продуктивных… отношений. Поэтому вам с По… Он не успел договорить. Малфой уже зажал ему рот рукой. — Серьезно, — процедил блондин. — Если не заткнешься, я тебе язык вырву. Маркос что-то мычал под ладонью, обиженно пыхтел, потом послушно замолчал. Малфой убрал руку. — Все, я понял, — кивнул Ферейра. — Без имен. — Без всего, — отрезал Скорпиус. — Окей, — покладисто сказал Маркос. — Только один вопрос. — Нет. — Один, Малфой. — Нет. — Один, клянусь всеми своими шубами. — Все равно же спросишь, — сквозь зубы проворчал Скорпиус, по-прежнему уставившись на поле. — А ты когда понял? — Что? — Малфой резко повернул голову, но предпочел бы, чтобы ее кто-нибудь оторвал. — Что тебя вот так… вштырило. — Ферейра даже не улыбался, говорил почти серьезно, но глаза все равно блестели издевкой. — Тебя точно кто-то проклял сегодня, — Малфой огрызнулся. — Просто интересуюсь, как друг. Я же вижу, ты на иголках — каждый раз, как она появляется в радиусе пяти метров, твое лицо превращается в… нечто. Скорпиус фыркнул, не отвечая. — Ну или хотя бы… — продолжил Маркос, — скажи, вы уже… — Еще одно слово — и полетишь вниз, — Малфой повернулся к нему, глаза прищурены, голос — почти шепот. — Я серьезно. — Ну все, все, — Маркос развел руками. — Я понял. Нельзя обсуждать это. Скорпиус повернулся к нему боком и спросил уже мягче: — Это прям видно? — Брат, у нас в крови видеть такие страсти, — Маркос театрально положил руку на сердце. — Мы, бразильцы, выросли на мыльных операх. Мы распознаем запретную любовь быстрее, чем ты придумываешь угрозы. — Может, это просто… нервный тик. — Только начинается он, когда она в радиусе видимости? — Это совпадение. Может, она — мой крест. — Или карма, — пожал плечами Маркос. — Или судьба. — Или наказание за то, что я не ел кашу в детстве. Маркос рассмеялся. Малфой тоже чуточку расслабился. И, к своему раздражению, вдруг почувствовал облегчение. Как будто на краткий миг позволил себе выдохнуть — позволил кому-то заглянуть за выстроенные стены. И этот кто-то… почти не начал копать глубже, почти не стал задавать лишних вопросов. Просто понял. Не осудил. Не выдал. Он даже от себя это скрывал. А сейчас — хоть на секунду — не пришлось. Скорпиус тут же собрался, вернул себе привычную маску, но ощущение этой крошечной передышки почему-то осталось. Словно заноза под кожей — мешает, и одновременно напоминает: ты все еще живой. — Просто, чтобы ты знал — мы с Адрианой за вас болеем, — с довольной улыбкой протянул бразилец. — Между нами нет «нас», — выпалил Скорпиус. Но голос его звучал не так уверенно, как хотелось бы. — Конечно-конечно, — кивнул Маркос.

***

23 ноября

День Благодарения намеревался обернуться кошмаром с самого утра. Не смотря на то, что девушка была на ногах с первыми петухами, продуктивности это не добавляло. Скорее наоборот — день с первых минут выглядел так, будто сговорился со Вселенной играть на нервах Дакоты весь проклятый день. Первым с треском провалился домовик, которому Моне поручила одну-единственную задачу — опустошить винный погреб в семейном особняке, чтобы переправить напитки к неофициальной вечеринке. Тот, как назло, оказался рассеянным до идиотии и тупым, как горный тролль с похмелья. Ни строгость, ни вежливые уговоры не возымели эффекта — он все перепутал, прихватил лишь несколько бутылок и... оставил за собой чарующую иллюминацию, выдавшую все семейной охране. Далее — по списку. Ее помощницы в Комитете будто соревновались в том, кто из них быстрее деградирует до одноклеточного за двадцать четыре часа. Даже Вивиан, лучшая из них, кажется, решила продемонстрировать в реальном времени все стереотипы о блондинках. К полудню они торжественно водрузили под витражный потолок Главного зала гигантский флаг Соединенных Штатов. Все бы ничего, если бы не мелочь: на флаге было пятьдесят звезд. То есть — не-магический вариант. И хорошо еще, что у Дакоты давно развилась паранойя вкупе с привычкой перепроверять абсолютно все. Так что вместо того, чтобы пить кофе и любоваться собственным гениальным оформлением, она стояла в Главном зале, запрокинув голову, и лично пересчитывала звезды. Потому что, как оказалось, если хочешь, чтобы все было правильно — считай сам. Ближе к обеду праздник окончательно перестал притворяться праздником. Поначалу безобидные протестные акции совсем вышли из-под контроля, и два студента пятого курса оказались в лазарете. Все коридоры школы рядом с Центральным холлом и Главным залом были залиты баллончиком, а туалет, который был связан с погодой за окном, окончательно затопило. В общем, сказка. Мейк Америка грейт эгейн и все такое. И Вселенная, конечно, и не думала над ней сжаливаться. Вишенка на этом вычурно-патриотичном, тщательно спланированном торте появилась ровно в шесть вечера. Индейка. Та самая. Та, которую Оливер Пратт, по всем канонам американской традиции, должен был торжественно помиловать в начале праздничного ужина, под фанфары, вспышки и аплодисменты. Так вот. Она. Пошла на стол. С хрустящей золотистой корочкой. С пряным ароматом шалфея и масла. И теперь лежала в самом центре огромного банкета — между клюквенным соусом и фасолью. Она могла бы этого не заметить, но сегодня однажды уже обожглась — и теперь пересчитывала все, что было связано с праздником. Птиц было больше, чем задумывалось. Ровно на одну. Дакота застыла с пятой за день чашкой кофе в руке, уставившись на птицу, как на символ личного краха. — Это… — тихо произнесла она, моргая. — Это что? — Индейка, — радостно сообщил один из младших официантов-пакваджи, сияя, будто сейчас получит орден за вклад в гастрономическое искусство. — Это была помилованная индейка, — отмерила Моне ледяным голосом. — Она должна была жить. Стать символом милосердия. — Ну… она все еще символ, — неуверенно протянуло существо с бледной кожей, — просто… другой? Дакота медленно опустила стаканчик, сосчитала до пяти и выдохнула — медленно, почти медитативно. Она только собралась уйти на поиски чего-то, похожего на живую птицу, как Вселенная подкинула ей нового разрушителя внутреннего баланса: в зал вплыл Ноэль. Вообще-то, сюда до начала ужина пускать было нельзя. Но, как обычно, пакваджи сделали для него исключение — будто у него было какое-то узкоспециализированное обаяние, срабатывающее только на этих наивных хранителей порядка. — Как настроение? — протянул он, приближаясь. Руки в карманах, кепка на затылке, взгляд ленивый и насмешливый. Полный набор раздражающих факторов. — Индейка мертва, — мрачно отозвалась Дакота. Голос — как у патологоанатома, только что вынесшего окончательный вердикт. — Ну… вроде как так и должно быть? — хмыкнул Ноэль. — День Благодарения, все такое. — Нет, не та. Помилованная, — сквозь зубы процедила она. — О-о, — протянул он, брови приподнялись. — Наглядно о нашей системе правосудия. Символично получилось, не находишь? — Это не смешно, — огрызнулась Дакота. — Пиздец как смешно, — вырвавшийся изо рта смешок подтвердил его слова. — Ты можешь что-нибудь сделать? — голос у нее дрогнул, то ли от усталости, то ли от желания прибить кого-нибудь. — Что? У меня даже магии нет, — Ноэль пожал плечами. — И к слову, если бы была, я бы не стал осквернять душу некромантией ради индейки. Дакота села, как будто кто-то выкрутил у нее позвоночник. Локти на коленях, пальцы в замок. Она молчала. И впервые за день действительно захотелось заплакать. Не из-за индейки, конечно. Хотя, если честно… именно она ее и добила. — Попроси Билли, — предложил брат. — Он уже трижды за сегодня накосячил. Я не удивлюсь, если он притащит к столу кого-то вроде буревестника, — протянула девушка, не увеличенная перспективой еще раз связаться с их домашним домовиком. — Ну, если ты не привезла в школу индейку в качестве домашнего животного, вариантов больше нет, — бросил Ноэль с усмешкой на губах. — Идиотский праздник, — выплюнула она. — Ненавижу его. — А я люблю, — пожал плечами Ноэль с той безмятежностью, которая всегда действовала ей на нервы. — Особенно момент, когда все напрягаются, чтобы выглядеть благодарными. — Правда? — резко вскинулась она. — И за что ты, интересно, благодарен? За то, что у тебя нет магии? За то, что ты — сквиб? Сказала не думая. Слишком устала, чтобы сдерживаться. Ноэль замолчал. Взгляд стал чуть острее. А потом он почти спокойно, даже с улыбкой, выдал: — За то, что в утробе ты высосала из меня не только магию, но и все дерьмо, которое теперь кипит в тебе. За то, что я не обязан продолжать весь этот цирк с фамилией и наследием. И особенно — за то, что на меня всем пофиг. Я свободен. А ты — нет. Он ушел, как всегда — легко. Без громкой драмы, без последнего взгляда, без желания добить. Просто… ушел. А Дакота осталась сидеть на скамье, уставившись в пол, будто там был ответ на все. Только внутри — тишина. И стыд. И еще что-то, острое, хрупкое, похожее на трещину в зеркале: внешне незаметно, но стоит дотронуться — рассыплется. Слова вырвались слишком быстро. Сквиб. Она знала, как это звучит. Знала, что это значит для него. И все равно сказала. Не потому что хотела. А потому что в этот день весь мир бесил ее до дрожи в пальцах — и Ноэль стал последней каплей. Больше всего ее бесило, что он даже не разозлился. Не дал ей отпор. Не разорвался на крик, как кто-то другой. Он… улыбнулся. И ушел. Иногда она забывала, что они двойняшки. Все вокруг это забывали. Потому что были слишком разными. Слишком. У нее — магия. У него — ничего. У нее — репутация, план, род, обязанности, постоянная борьба за свой статус. У него — кепка, цинизм и равнодушие, за которым она уже не могла понять: это защита или настоящая свобода. Он всегда был... легче. Словно ветер. Смеялся, когда надо было злиться. Пропускал мимо ушей, когда ее выворачивало из-за какого-нибудь взгляда или шепота. Он не считал себя «обделенным». Не пытался ничего доказывать. Даже не завидовал. А она… завидовала ему. Когда они были маленькими, она всегда смотрела на него через призму стыда. Словно он — брак. Напоминание о том, что их семья не такая уж и идеальная. Ей шептали это взрослые, родственники, учителя: «будь с ним помягче, ты ведь волшебница». И она старалась — как могла. Только вот каждый раз, когда он появлялся рядом, ей становилось не по себе. Как будто кто-то видел ее без макияжа. Без всех этих слоев защиты, из которых она теперь состояла. А он никогда не менялся. Даже сейчас. Когда она давно стала совсем другой. Параноик в шелках. Девочка, у которой все должно быть идеально. Которая не может позволить себе сломаться даже в день, когда мертва чертова индейка, а домовик притащил вместо салфеток с вышивкой тарелки с рождественскими оленями. Она выросла в ожидании катастрофы. Всегда готовая к провалу, к атаке, к предательству. А он… будто остался тем же мальчиком, с которым они однажды сбежали из дома и ели кукурузу на заднем дворе, пока родители искали их по всему кварталу. Тем, кто не пытался контролировать все вокруг. Кто просто жил. И именно это в нем всегда ее злило. То, как он умел быть свободным — несмотря ни на что. Как будто забрал у нее это право вместе с магией. Как будто все, что было у него — в итоге и оказалось самым ценным. Дакота уткнулась в ладони, чуть ссутулившись. Она не была чудовищем. Просто… устала. От этого дня. От этой школы. От этой роли, которую слишком долго играла, пока не перестала из нее выходить. А Ноэль… он был напоминанием о том, что можно иначе. Только у нее уже не получалось. Она встала. Взгляд холодный, спина выпрямлена. Плечи чуть дрожат, но руки — крепко сжаты. Праздник еще не окончен. И если она не может вернуть брата — то, по крайней мере, вернет себе лицо. Слезы — потом. Извинения — может быть. А пока — улыбка. И контроль.

***

Halsey — New Americana

Childish Gambino - This Is America

И все же стерва выкрутилась. Меган сидела в Главном зале рядом с другими студентами Рогатого змея и самолично наблюдала, как директор Оливер Пратт дарит помилование индейке. Не той самой, конечно, а какому-то дублеру. Потому что та самая была в числе тех, кто до ужина не дожили, и все же здесь присутствовали. В глубине души и сама Уиттакер мечтала быть на их месте. Сегодня рассадка была факультетская — и слава Мерлину. Хоть в этот раз можно было поесть, не сидя между «народной демократией» и «непризнанной принцессой». Слева от нее расположилась Хлоя, староста, справа — Альбус Поттер, в уютном темно-сером свитере с высоким воротом и слегка отросшими волосами. Его образ всегда будто бы случайно складывался в идеальное сочетание беспорядка и тепла. Неосознанный шарм — самый опасный. Она изредка поглядывала на него, не слишком навязчиво, но достаточно, чтобы успевать считать вдохи. Когда-то ей казалось, что между ними может что-то быть. Он тогда еще не знал Викторию, не смотрел на нее сквозь толпу студентов в коридоре с тем глупым выражением лица, как сейчас. С ней он был почти другим — спокойным, немного застенчивым. Он пригласил ее однажды прогулять с ним и Малфоем занятие по рунам, а Меган отвела их в библиотеку Вебстера Бута  — она тогда решила, что это начало. Но началом это не стало. Уже через неделю он стал встречаться с новой звездочкой Ильверморни — иностранкой с загадочной родословной, с правильными манерами, с родинкой на щеке, будто нарисованной рукой дизайнера. Бразильянкой. И с тех пор Меган больше не вела с ним разговоров длиннее пары вежливых фраз. Они даже больше в шахматы не играли, что иногда казалось ей обиднее, чем отсутствие его внимания. — Ну как тебе ужин столетия? — завела она разговор, наливая себе апельсиновый сок, будто это что-то значило. — Пока ничего, — пожал плечами Поттер. — Но Дакота, похоже, нервничала весь день. Видел, как она орала на пакваджи. Меган изогнула бровь. — Она всегда орет. У нее это способ общения. Вопрос только — до или после капельницы с кофеином. Поттер хмыкнул. И все. Не поддержал, не спорил. Не стал заступаться. Просто — мягкое хмыканье. Как будто нейтральность — это добродетель. Иногда ей хотелось услышать от него что-то живое. Что-то злое. Эмоциональное. Что-то, за что он бы потом пожалел. Она отвела взгляд, сделала глоток сока и сдержала желание закатить глаза. Дакота в центре стола Буревестника сидела, будто хозяйка бала. Снова все получилось. Пусть и не так, как она хотела. Пусть все рушилось до самого ужина. Она все равно выкрутилась. Опять. После торжественного ужина все старшекурсники собрались в бассейне. На улице было прохладно, но в скрытой оранжерее воздух прогрели заклинания, и теперь здесь царила влажная нега. Кожа липла от пара, музыка гремела откуда-то сверху, и все вокруг казалось слегка размытым — как будто кто-то водил пальцем по линзам ее восприятия. Эти пошлые вечеринки, где хорошенькие девочки наперегонки оголяют грудь и задницу перед своими прыщавыми однокурсниками, давно не вызывали у нее эмоций. Ну, кроме — резко отрицательных. Просто смешно. Из каждого не-магического пылесоса кричат о новой этике, об уважении, о правах женщин, о борьбе с патриархатом. Сексуализация, дискриминация — фу, немодно, прошлый век. Нам подавай гендерное равенство, бодипозитив, осознанность, свободу выбора. И вот итог — девочка с Пакваджи, вся такая в блестках и патриотическом бикини, лезет на чье-то плечо, чтобы прыгнуть в бассейн и неудачно засветить трусы. За ней — другая, уже с голыми сиськами. А потом третья, которая якобы случайно «подскользнулась» в объятия Паркера. Равенство? Осознанность? Скорее, кастинг на роль второстепенной девки в подростковом ромкоме. Конечно, можно сказать: «Они сами так хотят». Конечно, это свобода. Свобода быть декорацией в чужой истории. Свобода быть «той самой, с бассейна», а потом годами отбеливать репутацию. А если вдруг ты не прыгаешь в воду в нижнем белье, не визжишь на всю округу и не целуешь первого встречного — ты уже странная. Заносчивая. Слишком серьезная. Или просто завидуешь. Меган раскинулась на одном из шезлонгов, в своей черной водолазке и джинсах, и наблюдала. Как всегда. Возможно, потому что она умнее. Или потому что ей просто есть, что терять. Альбус сидел на краю бассейна, опустив ноги в воду. Виктория рядом — с мокрыми волосами, будто из рекламы шампуня. Они что-то обсуждали, переглядывались, смеялись. Ей хватало жеста — легкого наклона головы, чтобы привлечь его внимание. И он тут же замолкал, слушал. Глотал каждое ее слово. Уиттакер наблюдала за ними и не могла понять, что именно ее бесит больше: ее уверенность — или то, как легко Альбус позволяет ей быть рядом. Как будто весь мир исчезает, когда они вместе. Как будто для всех остальных у него — фильтр. Почему она? Ничего особенного. Красивая, да. Загадочная, ага. Но в ней не было ничего, чего бы не могла подделать Меган. Она перевела взгляд от этой сладкой парочки и начала оглядывать других присутствующих на вечеринке — с интересом магосоциолога. Лили — да, кажется, официально снова одна. Похоже, что их с Джулианом корабль любви дал течь. Хотя, если быть до конца честной, это с самого начала был не корабль, а плот из гнилых досок и пластиковых бутылок. Неудивительно, что пошел ко дну. Да и к лучшему — зрелище, конечно, было милое, но всегда немного наигранное. Малфой и Вивиан... идеальная открытка. Глянцевая, выглаженная, как снимок на развороте модного таблоида. Вот только по ту сторону объектива оба знают — они просто красиво получаются вместе. И разойдутся по своим делам сразу после кадра. Он даже ни разу не коснулся ее. Даже случайно. Это мелочь, но такие мелочи Меган знала наизусть. И еще — он постоянно смотрел не на нее, а куда-то сквозь. Киран приуныл. Что уже само по себе наводило на мысли — даже его маска вечно шутящего клоуна с розовыми волосами, кажется, треснула. И не от усталости, а от давления. Роли, ужимки, двусмысленные намеки, тонкая игра на грани — все это требует платы. А он, похоже, уже не уверен, хочет ли продолжать играть. Ноэль — как обычно не в своей тарелке. Вечный сквиб в мире, где все меряются волшебными палочками. Его позвали не потому, что он «свой». А потому что он брат Моне. И потому что от него можно что-то «достать», если знать, как попросить. Розье сидела у бара с Забини — возможно, единственным человеком, кроме ее собственного отражения, кто мог терпеть бывшую слизеринку больше десяти минут. Меган наблюдала, как на нее реагируют Дакота, Малфой и оба Поттера. Девица крайне неприятная, даже в сравнении с Моне. Последнюю Меган хотя бы могла отдаленно понять: знала ее с детства, видела, как та карабкалась наверх, через маниакальный контроль, бессонницу и воспитанную с пеленок потребность нравиться. Дакота не казалась ей слабой — она казалась… предсказуемой. Что не делает ее менее опасной, но дает фору. А вот Розье — это был просто бархат в яде. Ни чести, ни вкуса, ни ума, зато манер — хоть на экспорт. Лекси, как всегда, сверкала лодыжками и ключицами, безостановочно жуя мятную жвачку — единственный способ чем-то занять рот, если не считать фраз про то, как она сегодня «ничего не ела». У нее на лице была привычная маска утомленной куклы, которая хочет быть худой, сексуальной и осознанной одновременно. Учитывая ее очередной бокал розового чего-то с пузырьками, можно было не сомневаться: сегодня Лекси в меню только лед и зависть. А вот и Паркер — мерзкий слизняк с таким же мерзким слизняком в штанах. Одет по последней моде от «папа купил», наглый взгляд, ручки постоянно в поиске чужой талии, причем без разрешения. Сейчас он смеялся над чем-то, что только что сказал Джулиан, хотя тот, похоже, вообще не шутил. У Паркера вечно был этот самодовольный оскал — как будто мир обязан ему просто за то, что он есть. И наконец — Атлас. Он разговаривал с Дакотой, смотрел на нее с легкой усмешкой, и та, конечно, вертелась рядом, как будто весь мир ждал ее следующего слова. Сцена была похожа на фотографию из журнала. Все по картинке. Он и она. Хищники из одной стаи. Иногда Меган удивлялась, как в одном месте собирается столько золотой молодежи с фальшивыми лицами. А потом вспоминала, где они находятся — и переставала. Уиттакер переключила свое внимание — пришло время как следует рассмотреть гостей, тех самых, ради кого Дакота из кожи вон лезла, чтобы показать, что такое Америка. С большой буквы, с фанфарами и фейерверком на фоне, с чертовым стягом под потолком. Хоть и неправильным по началу. Японские студенты держались своей группой — тихие, вежливые, сдержанные до абсурда. Даже когда кто-то из них напивался (а это, вопреки стереотипам, случалось), он делал это так, будто извиняется перед кислородом. Девушки — аккуратные, с безупречными стрелками и гладкими волосами. Меган их немного побаивалась: не потому что они были опасны, а потому что казались частью какой-то другой реальности. Французские — совсем другой сорт. Нарочитая небрежность, подчеркнутый акцент, красная помада и выражение лица, как будто здесь пахнет дешевизной. Они смотрели на всех, будто это кастинг, и отсеивали в уме, кто достоин, а кто — нет. Однажды Меган подслушала, как одна из них назвала местных девчонок «американскими курами». И втайне согласилась. Иногда французы были неприятными, но она не могла не признать: в их презрении было что-то эстетичное. Почти искусство. А вот бразильцы… это был совершенно другой хаос. Смех, громкие голоса, шутки на грани — и часто далеко за ней. Они были как карнавал в человеческом обличье. Жаркие, яркие, и немного опасные. С ними всегда что-то происходило: драка, танец, секс, интрига, скандал. Адриана, девушка с Рогатого змея, казалась самой нормальной среди них — возможно, потому что встречалась с Маркосом и пыталась контролировать хотя бы его. Напрасно, конечно. Потому что Маркос — это как джин в бутылке, только бутылку давно выкинуло за борт. Меган вернула взгляд к бассейну, поправила свое неровное каре и откинулась на спинку шезлонга. Она улыбнулась — еле заметно, почти не разжимая губ. Эта вечеринка казалась обнаженной не телами, а тайнами. Все было на виду. И все — ложь.

***

Изначально смысл Дня благодарения заключался в выражении благодарности всевышнему за богатый урожай. Первые переселенцы в США в этот день благодарили в первую очередь бога, а уже потом — близких и тех, кто был рядом в трудную минуту. Со временем этот день потерял религиозное значение и стал символом единства, тепла и семейных ценностей. Сегодня благодарить принято всех подряд: родных, друзей, кассира за правильно выданную сдачу, да хоть самих себя — за то, что вообще дожили. Малфой, разумеется, не участвовал в этом нелепом обмене благостными вздохами за ужином. Но благодарить ему, как ни странно, было кого. Например, Вивиан. Она волшебно подыгрывала в их спектакле, даже несмотря на то, что ни один из них не признал, что он им является. Очевидно, между ней и Кираном что-то было — и, возможно, это были действительно занятия по Трансфигурации. Но странно было бы практиковать их в женском туалете на третьем этаже. Или в заброшенном кабинете во втором учебном корпусе, где старшекурсники занимались чем угодно, но точно не учебой. И все же, он был благодарен, хоть и сам не понимал, как ко всему этому относится. Честно сказать, эта блондинка сделала из него кого-то вроде рогатого змея, но ощущалось это почти воодушевляюще — если хоть раз в жизни козлом окажется не он, то может, на нем еще рано ставить крест. Он был благодарен Альбусу за то, что тот был слишком увлечен своей блазильянкой вместо того, чтобы заметить в Скорпиусе что-то странное или усовершенствовать многострадальную Карту так, чтобы она показывала иностранцев. Виктории он был благодарен по этой же причине. Малфой буквально снимал шляпу перед Алисией Мур, которая не только не выгнала его из Дуэльного клуба после… того эксцесса с хрустальной рукой Джулиана, но даже согласилась тренировать его индивидуально. К тому же, она рассказывала о мракоборческих курсах и о том, что его там ждет. Тоже в качестве подготовки, психологически — точно. Каждое воскресенье он мысленно благодарил своего отца за то, что перехватывал у семейной птицы каждое мерзкое письмо, выпущенное из-под пера не менее мерзкого Люциуса. Маму он благодарил за еженедельные свежие семейные сплетни, выведенные ее тонким каллиграфическим почерком. Он благодарил Маркоса за то, что тот держал язык за зубами. Или, в крайнем случае, во рту у Адрианы. Даже если бразильцы что-то и заподозрили, это пока не покинуло пределы их личных феерий. И в этом был смысл. Потому что именно Ферейра подсветил ему одну простую, но ужасную истину: он слишком далеко зашел. Так далеко, что уже даже не знал, где кончились правила, когда потерялась коробка и почему вообще эта игра еще продолжается. Он был в ужасе. Настоящем. Потому что, судя по всему, по нему это видно. Он смотрит на нее как-то не так. Как не должен. Его настигло то, чего он всегда боялся — неосознанность. Потеря контроля. Сначала — мельком. Потом — в деталях. Во взглядах. В том, как он замирал, когда она маячила где-то рядом. В том, как ловил себя на мысли, что ищет ее в толпе. Это было… неприлично. Нелепо. Унизительно. И, хуже всего, видно. Кто она вообще такая? Кто дал ей право появляться не в его голове, а на лице? Какая-то Поттер. Дочь своего отца, носительница фамилии, от которой его семейство еще долго плевалось. Упрямая, дерзкая, психованная — ходячее раздражение с рыжими волосами и врожденным комплексом спасателя. И ведь он изначально просто хотел заткнуть ее. Поставить на место. Поиздеваться. Вернуть в рамки. А теперь — сам не заметил, как стал вращаться вокруг нее, как вокруг чертового магического поля. У нее получилось сломать его настройки. Стереть осторожность, сорвать баланс. Вызвать то, чего в нем быть не должно: мягкость, интерес, тепло. А если допустить хоть одно из этих слов — он труп. Нет. Он не допустит. Давно было пора вернуть базовую конфигурацию. Поттер не существует. А если существует, то только как источник хаоса и головной боли. Ее место — в списке раздражающих факторов, наряду с неработающими чарами, тупыми шутками Ферейры и идиотами, не умеющими держать дистанцию. Больше никаких «случайных» взглядов и прикосновений. Никаких задержанных дыханий. Никаких стояков на паре, Мерлин побери. Сейчас не время и не место для слабостей и этих глупых игр. У него впереди мракоборческий курс, хоть какие-то перспективы и семейное имя, которое еще не до конца утоплено в болоте. Но и ей он, пожалуй, был благодарен. Не за поцелуи — нет. Не за руки на шее, не за короткое электричество в животе, не за то, как у нее вечно дрожит голос, когда она злится. Малфой был благодарен за остановку. За то, что вовремя прервала весь этот фарс, прежде чем он окончательно утратил контроль. За то, что озвучила вслух то, о чем оба давно знали, но упорно делали вид, что можно не замечать. За то, что выдернула их обоих из зыбкой зоны между «еще ничего не произошло» и «потом уже будет поздно». Он бы, может, и не остановился. И это пугало. Он не знал, чего хотел на самом деле. То ли разрушить ее. То ли коснуться. То ли стереть с лица земли весь этот идиотский дискомфорт, который она приносила одним своим существованием. Скорпиус привык подавлять чувства, а не проживать их. Привык держать контроль, а не терять его в чьих-то зеленых глазах. И все же — Поттер оказалась не такой глупой, как он себе представлял. Мало того — она оказалась сильнее, чем он. Умнее. Здравее. Потому что остановила, когда он начал терять берега. Потому что не позволила. Ни себе. Ни ему. Ни их телам. В первую очередь — не позволила переступить ту черту, за которой он перестал бы ее уважать. А с ней — и себя тоже. И за это он, наверное, благодарен больше всего. Даже если никогда не скажет этого вслух. Но больше всего он был благодарен Ноэлю Моне. За то, что никогда не задавал лишних вопросов. За то, что Малфой снова мог быть в меру обдолбан каждый раз, когда собственные мысли становились слишком громкими. С Ноэлем все было просто: он не лез в душу, не прикидывался другом, не требовал честности. Просто приходил, когда его звали, и приносил с собой немного тишины — упакованной в зип-пакет. В этом было что-то почти трогательное: сквиб, которого в этом мире вечно считали лишним, оказался единственным, кто мог хоть как-то помочь. Не морализатор, не провидец, не мессия — просто парень, у которого всегда есть с собой способ нажать «пауза» в голове. И дело было не в Поттер. И не в том, что он был каким-то заядлым наркоманом, который без косяка не мог связать двух слов. Не в зависимости, не в каких-то темных пороках, не в великой трагедии. А в том, что он слишком часто чувствовал себя не на своем месте. Словно носил чужую кожу — не по размеру, то и дело соскальзывающую, вызывающую зуд. Особенно здесь, среди этой вечно улыбающейся, дружелюбной, фальшивой публики. Все эти американцы, похожие на рекламу мюсли со своими групповыми обнимашками, вдохновляющими плакатами и вычурными вечеринками. К вечеру его иногда скручивало изнутри — от переизбытка света, от назойливого смеха, от бесконечного «эй, чувак». От их вежливого дружелюбия, которое лезло под кожу, как иголки под ногти. От этих бесконечных разговоров с людьми, которым не доверишь даже дату своего рождения. Здесь никто не замечал, каково это — не быть частью. Не входить в систему по умолчанию. Не смеяться в такт. Не вписываться. Каково это — быть чужим и при этом вынужденным притворяться, что тебе нравится. Что тебе есть дело. Что тебе важно понравиться. Что ты действительно считаешь, будто вся эта местная элита чего-то стоит. И еще — каково это, когда ты под прицелом. Когда Демимаска вот-вот снова напечатает что-нибудь о том, как ты закатываешь глаза в Главном зале или что ты якобы делаешь с девушкой, с которой даже не говоришь больше часа в день. А ты зачем-то все равно продолжаешь подыгрывать. Продолжаешь казаться. Продолжаешь держать лицо. И только в такие моменты Малфой по-настоящему начинал скучать по своей старой компании — по этим холодным, чопорным, вымуштрованным слизеринцам, которые никогда бы не делали вид, что все хорошо. Никогда бы не спрашивали «как ты?» и не ждали ответа. Никогда бы не устраивали дурацких дней благодарения и не жгли бы бумажки со своими желаниями на Ночи костров. Они бы не стали вытаскивать наружу твои слабости. Потому что в их мире слабость не обсуждали. Ее прятали и уважали за это. И может, в этом все и дело. Он не скучал по дому. Он скучал по правилам. По броне. По лицам, которые не испускали ни одной лишней эмоции. А не это бесконечное «будь собой», которое звучало как приговор, особенно когда ты понятия не имеешь, кто ты такой. Трава давно выветрилась, напиваться не хотелось, а общество Вивиан уже давно перескочило отметку «на сегодня перебор». Все участники вечеринки будто поделились на два лагеря: одни вели себя так, будто завтра не существует, и надо выжать из этой ночи все — включая остатки одежды, самоуважения и голосовых связок. Другие — как будто жили в вымышленной рекламе элитного колледжа: стакан в руке, улыбка на лице, ровная спина и абсолютная готовность в любой момент пройти собеседование в магический сенат. Все смеялись, танцевали, флиртовали, кричали песни из маггловских колонок, падали в бассейн, обсуждали, кто с кем, и кто с кем вчера. А он чувствовал скуку. Настоящую, удушливую, липкую скуку. Вивиан щебетала о чем-то с их с Дакотой свитой — кучкой девчонок, которые больше напоминали реквизит, чем живых людей. Улыбались одновременно, смеялись одинаково, двигались синхронно. Она время от времени бросала короткие взгляды на розоволосого через всю толпу, и заметив это, Малфой снова ужаснулся тому, как он мог выглядеть со стороны еще неделю назад. Было почти физическое желание закатить глаза и крикнуть через весь бассейн «Милая, не так открыто. Поверь, я и сам через это прошел. Бразильцы все видят». По-хорошему, нужно было бы попрощаться. Возможно, даже задействовать в этом финальном акте руки, язык и предложение проводить до спальни — чтобы оставить за собой последний яркий аккорд их совместной пьесы. Но Скорпиусу было лень. Настолько лень, что он выбрал классический стиль — исчезнуть молча, не прощаясь. Без слов, без жестов. Просто поднялся, миновал толпу шумных, полуголых тел, и ушел, не оборачиваясь. В конце концов, его дед с пяти лет вдалбливал в него родословную. Если кто и имел право на «уйти по-английски», то это он. Коридоры Ильверморни к вечеру всегда пустовали, особенно на фоне шумных вечеринок где-то в «секретных» местах, о которых на самом деле все знали. Воздух становился тише, даже факелы горели как-то иначе. Скорпиус возвращался из зала с бассейном и теперь слонялся по коридорам замка — без особой цели, просто не хотел идти в свою спальню. Мозг гудел от ненужных мыслей, и тишина помогала их упаковывать обратно в коробку, куда им и место. Именно в этой тишине он услышал звук. Слабый. Приглушенный. Словно кто-то неловко задел стул или врезался в шкаф. Он бы прошел мимо — был в таком настроении, когда наплевать на все, — если бы не голос. Женский. И знакомый. Он раздался из небольшой каморки рядом с дуэльным залом — той самой, мимо которой он ходил месяцами, не удостоив даже взглядом. До этого момента. Дверь была едва приоткрыта и он решил подойти ближе — против воли и здравого смысла. Адреналин и любопытство взяло верх над ними, как только он услышал ее. За одним знакомым голосом раздался другой, но совершенно неожиданный в этих обстоятельствах. Паркер. С Поттер. В одном помещении. Конечно. Ну почему бы и нет? Почему бы не Паркер? Кто еще? Самый надежный вариант: тупой, самодовольный, липкий как тролльи сопли — идеальный тип, чтобы Поттер решила вдруг «развлечься», раз уж с Малфоем все… закончилось. Он же и вправду не думал, что все эти тайные и бесконечно возбуждающие обжимания по углам могут происходить только с ним. Как он и сам выяснил, Поттер не отличалась особой честностью или верностью Джулиану. Он стиснул зубы так, что хрустнула челюсть. Кулаки побелели сами собой. И главное — раздражало то, что это вообще вызывало хоть какие-то чувства. Он же сам себе повторял несколько последних дней: Поттер — никто. Ее нет. Она — пустое место. Но стоило услышать ее голос рядом с Паркером — и в голове полыхнуло. И где-то там, в глубине, шевельнулось еще одно мерзкое чувство: разочарование. Потому что, черт возьми, если уж нарушать все мыслимые границы, так… не с Паркером. Это даже звучало как оскорбление. С ним — запрещенное, безумное, опасное. С Паркером — просто грязь. И если она действительно… Он хотел бы презрительно фыркнуть. Но не успел. Потому что раздался звук. Не стоны. Не смех. Не тот тонкий полушепот, который он слышал от нее, когда она пыталась не выдать себя. Нет. Короткий, пронзительный, подавленный вскрик. Странно резкий. Странно… испуганный. Скорпиус не думал. Его тело решило быстрее, чем разум посчитал риски. Он подошел ближе и толкнул дверь. И все, что было в Малфое — вся злость, вся ревность, весь сарказм, вся программируемая холодность — сменилась чем-то куда более древним и опасным. Он вошел в комнату так тихо, словно хищник, который уже выбрал, кого будет рвать. Огляделся и увидел Лили. Прижатую к стене, с вывернутым запястьем, с глазами, в которых кипела злость и страх. И Макс Паркер — нависший над ней, с мерзкой самодовольной ухмылкой. — Отпусти, — процедила она. — Да ладно тебе, Поттер, — Паркер усмехнулся. — Хватит делать вид. Я вижу, как ты на меня смотришь. Прекрати играть в приличную девочку. Скорпиус на секунду оцепенел. Потом — прошел дальше. Спокойно. Без звука. — Не мешаю? — спросил он ровно, почти безразлично. Макс дернулся, а потом медленно обернулся. — Что тебе надо, Малфой? Скорпиус не ответил сразу. Его взгляд скользнул по Лили — быстро, так, чтобы никто не заметил. Потом — сделал пару неторопливых шагов внутрь — будто пришел проверять качество ремонта. Но воздух вокруг него стал плотнее, тяжелее. Это был тот редкий момент, когда его самообладание держалось не на холодной логике, а на чьих-то молитвах. На лице — пустота. — Да я просто мимо шел,— сказал он, даже не глядя на Паркера. — Услышал звук,  подумал, тут кто-то мебель двигает. А это ты. С Поттер. Удивил. — Я сказал, отвали, Малфой, — процедил Макс. — Я знаю, ты хотел сказать «спасибо, что зашел». Но твой словарный запас... — он сделал жест рукой. Паркер шагнул к нему, но не отпустил Лили. Скорпиус посмотрел на его руку — взглядом, который для любого нормального человека был бы достаточно вразумительным предупреждением. Но Макс нормальным не был. Лили попыталась вырваться, но Паркер сжал сильнее. Скорпиус прищурился. Потом сказал ровно, без эмоций: — Макс, отпусти. Или у меня начнутся проблемы. — У тебя? — Паркер усмехнулся. — С чего бы? — Ну... — Скорпиус кивнул в сторону Лили. — Если парень держит сестру моего лучшего друга так, будто пытается выдавить из нее зубную пасту, это, знаешь ли, плохо влияет на нашу дружбу. Паркер презрительно хмыкнул: — Ты же сам ее ненавидишь. — Конечно, — легко согласился Скорпиус. — Ежедневно. Лили тихо фыркнула, но он даже не посмотрел на нее. Малфой не хотел разыгрывать следующую карту, но выбора не было. Если хоть одна мышца на лице дернется не в ту сторону — у них обоих будут проблемы. Если он накинется на Паркера с кулаками — та же история. Если достанет палочку — есть вероятность, что с нее вырвется совсем не безобидное заклинание. Поэтому он натянул на лицо свою самую противную ухмылку и продолжил: — Есть еще один нюанс. — Он подошел ближе и ткнул пальцем в грудь Паркера. — Ее отец — Гарри Поттер. Слышал про такого? Чувак с мировым рекордом по выживанию. Ты правда хочешь, чтобы тебя персонально ненавидел самый знаменитый аврор современности? Только потому что тебе показалось, что Лили Поттер нуждается в твоем внимании? Паркер дернулся. Хватка ослабла. Скорпиус склонил голову чуть ниже, усмехнулся почти дружелюбно: — Если ты тронешь младшенькую из Поттеров, Альбус спросит меня, что случилось. И мне придется все честно рассказать. И вот тут тебе понадобится карта с отметкой «место, где можно спрятаться от Поттеров и выжить». Спойлер: его не существует. Макс резко убрал руку. Глаза бегали в растерянности — от Лили к нему и обратно. — Ладно. Все. Угомонись. Затем он в один шаг пересек комнату и выскользнул за дверь, будто за ним гналось стадо кентавров. Лили осталась у стены. Грудь ходила ходуном. Малфой стоял посреди комнаты, отвернувшись к двери после того, как проводил Паркера взглядом. Несколько секунд — тишина. Только стук крови в висках. Он хотел уйти. Правда хотел. Просто шагнуть и выйти вслед за Максом. Но не смог. — Ты доволен собой? — бросила Лили ему в спину со все еще сбитым дыханием. Скорпиус медленно обернулся. — Ты хочешь, чтобы я сказал «да»? — Ты не имел права! — прошипела она, подходя ближе. — Я справилась бы сама. — Ах, да. Ты, конечно, уже почти уговорила его уйти, — усмехнулся он с ядовитой вежливостью. — Просто он не успел выбрать, к какой стене тебя прижать, верно? — Я не нуждаюсь в твоем спасении. — Записал, Поттер. В следующий раз — прохожу мимо. Даже не оборачиваюсь. Хочешь — я еще и подскажу ему, что у тебя другая рука свободна. — Ты сейчас специально это делаешь, — сквозь зубы. — Нет, — лениво, почти устало. — Это все ты. Ты умудряешься быть неблагодарной даже тогда, когда я… — он махнул рукой, — ладно, условно, делаю тебе лучше. Или, может, я действительно сорвал тебе планы? У вас был романтический момент? Прелюдия? Сцена с элементами насилия, но по согласию? — Замолчи, — рыжая закатила глаза так резко, будто могла ими его пришибить. — Просто заткнись. — Нет, ты объясни. — Он шагнул ближе, и воздух между ними стал плотнее. — Что это было? Паркер к тебе полез сам или ты решила провести ревизию по друзьям своего… парня? Проверяешь, кто из них лучше? Лили дернулась, как от пощечины. — Замолчи, — тихо, глухо. — Мы расстались. Малфой замер. На мгновение — даже дышать перестал. Потом медленно выдохнул: — Удобно. — Короткий смешок. — Сразу можно пробовать других. — Ты… — голос дрогнул. — Ты идиот. Законченный, абсолютный идиот! Она сорвалась — мышцы сдали, эмоции прорвались, и Лили в два шага оказалась рядом, бьющая его кулаками в грудь. Не сильно, но в каждом ударе было все: злость, обида, усталость. А Малфой стоял, даже не поднимал рук, и почти с принятием осознавал, что все гадости, что вырвались из его рта за последнюю минуту, возможно, были сказаны только ради этого момента. Чтобы она наконец заговорила. Взорвалась. Чтобы не молчала и не дрожала у стены. — Что он сделал, Поттер? — спросил он, наконец, когда и спор, и Лили выдохлись. Голос стал ниже, будто сорвался. Она отошла к стене молча, смотрела в сторону. — Поймал, — выдохнула. — Затащил в комнату. — Дальше? — Ничего, — коротко. Он шагнул ближе, но не касался. — Не врешь? — Не вру, — Она выдохнула, посмотрела в пол, потом тихо добавила: — Только… — Что? Она закусила губу, будто решалась. — Когда он схватил меня… я сначала подумала, что это ты. Малфой замер. — Что? — Просто… — она подняла взгляд. — Было темно, я шла по коридору, и когда он взял меня за руку — не знаю почему — первая мысль была, что это ты. Он стоял, не мигая. Секунду. Другую. — И ты не испугалась, — сказал он, не спрашивая. Она покачала головой. — Нет. Не сразу. Только потом. Когда поняла, что не ты. — Поттер… — он выдохнул, глухо, будто что-то внутри сжалось. — Это… не комплимент, если подумать. — Я не собиралась делать тебе комплименты, — устало сказала она. — Это просто факт. Он чуть усмехнулся, но без радости. — А ты разве не делал ничего похожего? — подняла бровь она. Молчание. Он не знал, что сказать. Не знал, куда деть руки, взгляд, дыхание. Он просто стоял — с опущенной головой, будто впервые не знал, как быть собой. — Какого хрена ты не достала палочку? Лили вздрогнула. — Что? — Ну ты же всегда достаешь ее первой. Даже если на тебя просто смотрят не так. Он говорил без укора, скорее с искренним недоумением. Поттер посмотрела в сторону, потом опустила глаза. — Не знаю, — тихо. — В такие моменты… будто выключаюсь. — Выключаешься? — повторил он, чуть склонив голову. — Поттер, ты не лампа. — Ты правда считаешь себя остроумным? — огрызнулась рыжая. — Нет, серьезно, — он шагнул ближе. — Ты ведь не из тех, кто теряется. Что случилось? Она пожала плечами. — Наверное, испугалась. Было мерзко. Он говорил, и я понимала, что если двинусь, если достану палочку — он станет сильнее. Будет считать, что добился реакции. И я... просто не смогла. Скорпиус молчал. Смотрел внимательно, без насмешки. — Обычно ты сначала бьешь, а потом думаешь. — Спасибо, что напомнил. — Это, между прочим, одно из твоих лучших качеств. — Он чуть склонил голову. — А их, честно сказать, не так уж и много. Пауза. Он отступил на шаг, провел рукой по волосам. — Знаешь, Поттер, — сказал уже чуть мягче, — если ты в следующий раз решишь меня с кем-то перепутать, выбирай хотя бы кого-то посимпатичнее. Лили закатила глаза, но в уголках губ мелькнула тень улыбки. — В следующий раз я просто сверну шею любому, кто подойдет сзади. — Даже если это я? — Скорпиус вскинул бровь. — Особенно если это ты. У него вырвалась короткая, нервная усмешка. В голосе — крошечное облегчение, которое он сам же и попытался спрятать. — Тогда совет: если очередной идиот затащит тебя в темное помещение, а ты опять не додумаешься достать палочку — бей по яйцам. Всегда работает. Лили мгновенно подхватила: — Даже если это ты? Скорпиус поморщился так искренне, будто боль почувствовал реально. — Эм... нет. Тут, пожалуй, сделай исключение. Затем настал момент, когда оба поняли, что именно они сейчас обсуждают — что-то, что осталось в прошлом. Они неловко переглянулись, а потом отвели глаза в разные углы каморки, будто на паутине там показывали нечто интересное. Тишина разлилась между ними — не тяжелая, но электрическая. И каждый из них лихорадочно делал вид, что не замечает, как быстро бьется сердце другого. — Малфой, — окликнула его Лили. — М? — он перевел взгляд на ее лицо. Она встретилась с ним взглядом, а потом уставилась на свои ноги, неловко перебирая подол юбки. — А если бы… не Альбус… ты бы не вмешался? Скорпиус завис. Эти ее чертовы вопросы вечно куда-то не туда его заводят и заставляют говорить то, чего не следует. Он догадывался, что она хочет услышать. Где-то в глубине он даже был не против это сказать. Но никакого смысла в этом не было, только бы усложнило все. — Тебе повезло, что он есть, — безразлично кинул он и развернулся к двери. — Ну, я рада, что мы снова на привычной территории. Он кивнул, не оборачиваясь. — Да. Привычной. Он вышел из кабинета и быстро зашагал по коридору к гобелену с изображением вампуса. Первым, самым честным импульсом было развернуться, найти Паркера и размазать ему череп по ближайшей стене. Просто потому что он вызывал отвращение на всех уровнях — от рационального до какого-то первобытного. Скорпиус никогда не претендовал на роль святого, но то, за чем он только что застал Паркера… это был перебор даже по его, довольно гибким, стандартам. Малфой никогда никого ни к чему не принуждал. Ни разу. И уж точно не Поттер — как бы она ни утверждала обратное. Он отлично понимал слово «нет», хотя в его адрес оно звучало редко. А Паркер… Паркер оказался каким-то новым уровнем деградации. И что добивало особенно сильно — это была бывшая девушка его лучшего друга. Для Малфоя все пассии Альбуса были табу. Без вариантов. И во время отношений, и после, и даже если бы мир внезапно сошел с ума. И что бесило его сильнее всего — мелькнувшая мысль, от которой хотелось вымыть мозг кислотой: возможно, Джулиан вовсе и не был бы против такого поведения. Если вспомнить тот мерзкий разговор, который Скорпиус случайно подслушал между ним и Паркером несколько недель назад… Теперь эта догадка резанула по-новому. Что если тот и правда думал так о ней? Что если потворствовал подобному отношению? Что если Паркер чувствовал себя настолько вольготно именно потому, что Джулиан давал ему негласное разрешение? Но... он ничего не может с этим сделать. И не должен. Он ей никто. Просто Малфой, который случайно оказался в нужном кабинете в нужный момент. Малфой, который ненавидит ее так же уверенно, как дышит. Пойти к Альбусу? Смешно. Альбус обязательно задаст лишний вопрос. Или два. И Малфой не выдержит. Или выдержит — но слишком неестественно. Лезть самому? Еще больший бред. Он ей никто. Появится снова — будет выглядеть так, будто он следит, ревнует, считает ее, прости Мерлин, своей. А это последнее, что он мог бы себе позволить. Он и так едва справился, чтобы в той комнате не разнести Паркера на части, не выдать ни на секунду, что в этот момент чувствовал. Скорпиус встал у гобелена и машинально сжал кулаки, пока суставы не хрустнули. Потом проговорил про себя пароль, вошел в гостиную. Несколько студентов, которые не спали, обернулись, но промолчали — Малфой явился с таким видом, будто готов спалить полэтажа, если ему сказать «привет». Он прошел к своей спальне, даже не глядя по сторонам. Открыл дверь, прошел в комнату, опустился на кровать и уставился в темноту. Это не его война. Не его дело. Не его право. Ему просто нужно забыть этот эпизод. Выкинуть. Сделать вид, что не касается его. Он лег на спину, закинул руку на лоб, чувствуя, как тело горит там, где Лили врезалась в него кулаками. Малфой тихо выругался в потолок. Бессильно. Зло. Почти отчаянно. Он ей никто. Это правда. Правда, которую он повторил бы сто раз, если бы спросили. Но проблема была в том, что этой правды не хватало, чтоб приглушить то, что кипело под ребрами. И от этого, пожалуй, стало яснее только одно: забыть у него не получится.