Чужое фэа: II. Аредель в мире Ведьмака

Путь до Дол Блатанны прошел в почти полном молчании. Командир лишь вкратце обрисовал ей устройство этого мира, выплевывая названия королевств и имена королей как проклятия. Он объяснил, что Долина Цветов — это их последний шанс, клочок земли, выторгованный у людей ценой предательства тех, кто остался в лесах. Эльфы Долины приняли гостью с настороженным благолепием. Маргаритка из Долин, прекрасная Энид ан Глеанна, лично встретила ее в своих покоях. В ее облике не было лесной грязи; она была воплощением изящества, облаченная в шелка и окруженная ароматами редких эссенций. Встреча происходила в тишине личных комнат, за закрытыми дверями, где владычица Долины слушала Аредель с жадным, почти пугающим интересом, признавая в ней нечто большее, чем просто «незнакомку». Аредель стояла у окна, глядя на цветущие сады Дол Блатанны. Пейзаж, залитый мягким светом, болезненно напоминал ей Валмар — те же безупречные линии, то же торжество вечного лета и красоты. Но сходство было лишь внешним. Там, за морем, за спинами Нолдор стояли Валар, Силы мира, чье покровительство было незыблемым, как сами горы. Здесь же за спиной Энид ан Глеанна стояли дхойне — люди, чье милостивое разрешение на существование этой долины висело на тонкой нити политических интриг. В мыслях Аредель невольно всплывали сравнения. Исход Нолдор в Эндорэ был актом гордого восстания, погоней за светом и справедливостью против самой Тьмы. Они уходили, чтобы строить и править. Исход скоя’таэлей в леса, о котором рассказывал Йорвет, был бегством загнанного зверя в глубокую чащу, где единственным законом была месть. Нолдор разбились о свою гордыню, а эльфы этого мира — об обыденность чужой жестокости. Она чувствовала, как за внешней безмятежностью Долины Цветов скрывается страх, которого не знали в Валиноре. Энид улыбалась ей, предлагая вино в хрустальном кубке, но Аредель видела в ее глазах ту же тень, что и у Йорвета. Разница была лишь в том, что один выбрал кровь на руках, а другая — золотую клетку, фундамент которой был заложен по приказу тех самых людей, которых они так презирали. Аредель не могла долго оставаться в золоченой тишине Дол Блатанны. Принцесса Нолдор хотела увидеть тех, кто пришел следом за эльфами в этом мире, — людей, чьи тени застилали солнце. Она отправилась в путь, скрыв свое лицо и сменив шелка на дорожный плащ, ведомая желанием понять природу этого угасающего мира * * * В одном из городов Редании Аредель оказалась в самом средоточии внезапно вспыхнувшего погрома. В квартале нелюдей реальность захлебнулась в ненависти: она видела искаженные яростью лица тех, кто еще мгновение назад мог сойти за людей Белерианда, но теперь превратился в озверевшую толпу. Воздух стал вязким от криков и тяжелого запаха пролитой крови. Принцесса не коснулась клинка, оставшегося от Торувьель. Вместо стали она применила голос, запев древнюю песнь, что слышала когда-то от самих Валар в сияющем Амане. Чистый, неземной звук, лишенный земной тяжести, пронзил хаос, и безумие отступило. Люди замирали, их руки, сжимавшие топоры, бессильно опускались, а в пустых глазах прояснялось горькое сознание — песнь заставила их вспомнить, что они люди. Однако милосердие обернулось для нее цепями. Городская стража, опомнившись первой, схватила чужачку, и по законам Редании за подобное ведовство эльфийке был уготован лишь очистительный костер. Слух о «ведьме», чей голос подчиняет волю толпы, быстро достиг дворца, и король Радовид приказал привести пленницу к себе. Он желал лично коснуться этой тайны и понять природу женщины, которая ни осанкой, ни взглядом не походила на привычных ему эльфов. Когда король приблизился, Аредель открыла осанвэ, впуская его мысли в свое сознание. В безднах его разума она увидела... тень Феанаро. Но лишенного своего почти божественного величия и сокращенного до масштабов человеческой немощи. В Радовиде горела та же испепеляющая обида на высшие силы и та же ярость марионетки, жаждущей обрубить нити кукловодов. Перед ее внутренним взором промелькнули тени чародеек, чье властное покровительство годами выжигало в молодом короле остатки сострадания. Он был лишь смертным, не желавшим быть игрушкой в руках тех, кто обладал Искусством. Не наделенный даром созидания, он превратил свою волю в разрушительный инструмент. В этом человеке Аредель узнала черты своего великого и трагического сородича: Радовид взял факел и поджег мир лишь ради того, чтобы больше никогда не склоняться перед теми, кто мнил себя выше по праву рождения или магии. Аредель не стала закрываться от его больной воли, а напротив, распахнула перед ним свое сознание, открывая королю истинную себя. Через осанвэ Радовид ощутил не холодную хитрость чародеек и не затаенную злобу лесных партизан, а безбрежную чистоту существа, видевшего свет Двух Древ. Она позволила ему понять, что в ее песне не было желания властвовать над умами или подчинять его подданных. Аредель объяснила ему, без слов и лукавства, что лишь пыталась осознать устройство этого мира, сопоставляя его угасание с величием своего прошлого. Она искала не трон и не влияние, а истину в хаосе человеческого озверения. Радовид, привыкший к яду интриг и борьбе за право не быть раздавленным, впервые столкнулся с силой, которой нечего было от него требовать. Гнев в его глазах сменился тяжелым, недоуменным раздумьем. Он долго смотрел на нее, словно пытаясь найти подвох в этой неземной искренности, но разум принцессы оставался прозрачным и глубоким, как воды озера Куивиэнен. Поняв, что перед ним не враг и не очередная претендентка на роль кукловода, а лишь странница из невообразимого далека, король медленно опустил руку. Короткий кивк страже решил ее судьбу вопреки законам о ведовстве — он ее отпустил.