Чужое фэа: II. Аредель в мире Ведьмака

Верген встречал Аредель скрежетом металла о камень и гулким эхом в глубоких шахтах. Этот город, вгрызшийся в самое сердце скал, дышал суровой, неистовой надеждой, какой принцесса не чувствовала ни в лесных лагерях, ни в изнеженной Долине Цветов. Йорвет вел ее по узким переходам с гордостью, которую не мог скрыть: здесь эльфы не прятались, здесь они были хозяевами. На главной площади он остановился и кивнул в сторону женщины в сияющих доспехах, чья воля держала в узде это разношерстное воинство. — Познакомься, — коротко бросил он. — Саския. Та, ради которой мы готовы сжечь этот мир, чтобы построить новый. Аредель замерла, когда ее осанвэ невольно коснулось души предводительницы. Потрясение отозвалось дрожью во всем теле: под сталью нагрудника и бледной кожей билось не сердце смертной, а пламя золотого дракона. В мире Арды эти существа были лишь монстрами, бичом народов и вестниками разорения, но здесь драконица добровольно приняла облик человека, чтобы сражаться за равенство. Саския ответила на взгляд гостьи холодной, колючей настороженностью. Она видела, как изменился Йорвет. Раньше он смотрел на свою «Деву из Аэдирна» с почти религиозным трепетом, но теперь в его единственном глазу горело иное, нездешнее благоговение, обращенное к эльфийке из Арды. Тень ревности пролегла между ними — Саския чувствовала, что присутствие Аредели лишает ее былой исключительности в глазах командира скоя’таэлей. * * * Вечером, стоя на каменном уступе над пропастью, Аредель обвела взглядом суровые стены. Верген казался ей оплотом невозможного, но она видела здесь лишь краснолюдов, похожих на гномов Арды, эльфов, и еще незнакомых ей низкорослых существ. — Здесь почти нет людей, Йорвет, — тихо заметила она, глядя на далекие огни костров. — Если Саския ищет равенства, почему их так мало среди вас? Йорвет усмехнулся, и эта усмешка была полна яда. Он подошел к самому краю, не боясь высоты. — А вы? Вы бы смогли ужиться с орками? — внезапно спросил он, и в его голосе послышался скрежет стали. — В равенстве? Делить с ними кров, верить их клятвам, растить детей бок о бок? — Но люди не орки, — возразила Аредель, и в ее сознании всплыли те, кто плакал в Редании под звуки ее песни. — Они хуже, — отрезал он, резко оборачиваясь к ней. — Орки одномерны в своей злобе, их легко ненавидеть. Люди же способны на великую любовь и самую черную подлость одновременно. В этом их проклятие. Пока ты ищешь в них искру добра, пока ты открываешь им душу, они втыкают нож тебе в спину. И делают это не ради Тьмы, а ради лишнего гроша или куска хлеба для своего выводка. С молитвой на устах. Скажи мне, принцесса, как с ними ужиться, когда их предательство — это просто способ выжить? Аредель молчала, чувствуя, как этот вопрос, словно раскаленная игла, прошивает ее насквозь. Она искала ответ в своей памяти, перебирала сказания о первых людях Белерианда, о верности Берена и доблести Хуора, но реальность этого мира выжигала все доводы. Ее разум лихорадочно бился о невидимую стену: она ощущала живой, пульсирующий нерв этого противоречия — если люди не монстры, то почему их милосердие так легко оборачивается резней? Мучительное желание найти оправдание этому миру, найти слово, которое не было бы ложью, жгло ее сильнее, чем любой огонь, но тишина Вергена была ей ответом. Она стояла перед бездной, понимая, что в ее песнях нет слов для народа, который убивает из любви к своим детям. * * * В гулком полумраке вергенской таверны, среди суровых лиц эльфов и краснолюдов, звучал голос человека. Лютик, один из немногих из своего племени, кому здесь позволяли жить, и тем более петь, касался струн с особым трепетом. Он исполнял балладу о невозможной, загаданной как безумное желание джинну, любви ведьмака к чародейке. Бард вкладывал в песню всю душу, его взгляд был прикован к дальнему столику, где в тенях сидела Аредель. Он пел для неё, восхищенно ловя отражение факелов в её глазах, надеясь коснуться сердца существа, подобного которому не встречал ни в одном королевстве. Но Аредель едва слышала слова о любви и роковой привязанности. Её не трогало ни мастерство поэта, ни его явное обожание. Мысли принцессы зацепились за само существование джинна — могущественного духа, способного менять ткань реальности. Она думала о том, что если бы ей в руки попала такая сила, она не стала бы просить ничего для себя. Ни возвращения в благословенный Валинор, ни спасения своего дома. Она потребовала бы у джинна ответа на мучающий её вопрос. Не просто мудрого изречения или туманного пророчества, а действенного рецепта: как привести расы этого мира к полноценному равенству? Ей нужен был способ выжечь саму природу ненависти, разрушить стены гетто не сталью, а переменой в душах. Аредель искала формулу мира, где эльфу не пришлось бы становиться чудовищем, чтобы выжить, а человеку — забывать о совести ради куска хлеба. Лютик допел последний куплет, и в таверне на мгновение повисла тишина, наполненная его ожиданием. Но Аредель продолжала смотреть сквозь него. В её разуме, привыкшем к гармонии Арды, пульсировала живая, болезненная потребность найти то единственное слово, которое заставило бы этот мир исцелиться, не дожидаясь, пока он обратится в пепел. Она понимала, что даже магия джинна может оказаться бессильна перед свободной волей существ, выбравших вражду, и это осознание жгло её сильнее, чем все костры Редании. * * * Аредель расспрашивала каждого, кто мог знать о существах, способных исполнять желания. Ей указали на далекую Зерриканию, землю золотых песков и палящего солнца, где, по легендам, стихийные духи покорны воле знающих. В Вергене нашелся и чародей, согласившийся открыть портал в те края. Когда перед ней разверзлось дрожащее марево, Аредель замерла в искреннем восторге; сама идея мгновенного перемещения через пространство, лишенная необходимости преодолевать лиги пути, казалась ей вершиной искусства этого мира. Она восхитилась изяществом этой магии, но не позволила любопытству отвлечь себя от цели. И шагнула в гудящую пустоту портала.