Чужое фэа: II. Аредель в мире Ведьмака

Аредель не успела коснуться земли после прыжка. Ожидаемая мягкость лесной подстилки Нан-Эльмота обернулась жестким ударом о вязкую, вонючую жижу. Инерция бросила ее тело вперед, но вместо привычного изящества она почувствовала непривычную тяжесть в плечах и руках. В нос ударил запах, которого она не знала, но который инстинктивно вызывал тошноту: смесь паленой шерсти, дешевого дегтя и чего-то сладковато-медного. Она выпрямилась, хватая ртом воздух, и замерла. Вместо серебристых сумерек заколдованного леса на нее давило низкое серое небо, затянутое едким дымом. Прямо перед ней лежал человек. Он был мертв, его глаза — мутные и пустые — уставились в небо, а из глубокой раны на горле все еще сочилась темная влага. Аредель отшатнулась, и только тогда заметила, что ее собственная рука сжимает рукоять грубого, зазубренного меча. Это была не ее легкая охотничья сабля, выкованная мастерами Гондолина, а тяжелая полоса стали, покрытая темными брызгами. — Торувьель? — раздался резкий, гортанный голос откуда-то сбоку. — Ты чего застыла? Живучий попался? Аредель медленно повернула голову. К ней приближался эльф, но он мало походил на тех прекрасных и печальных жителей Белерианда, которых она знала. Его лицо пересекал старый шрам, одежда была соткана из грубого сукна и обрывков кожи, а в глазах горела не мудрость звезд, а сухая, выжигающая ненависть. Он сплюнул на землю, едва не попав по сапогу Аредели, и кивнул на горящую избу. — Нужно уходить, пока кавалерия не прочухала. Йорвет ждет на опушке. Добивай этих недобитков, и сворачиваемся. Аредель посмотрела на свои руки. Они были узкими и сильными, но кожа казалась грубее, покрытая мелкими ссадинами и копотью. Где Маэглин? Где Эол, чей холодный взор преследовал ее еще мгновение назад? Страх, ледяной и острый, сковал ее сердце, но королевская кровь Финголфина не позволила ей вскрикнуть. Она заставила себя опустить взгляд на меч, а затем снова на эльфа со шрамом. — Где я? — сорвалось с ее губ. Голос звучал иначе — ниже, с резкими, непривычными интонациями, словно в нем перекатывались камни горной реки. Эльф остановился и подозрительно прищурился. Он перехватил свой лук, внимательно разглядывая командиршу. — Где ты? В дерьме, Торувьель. Как и все мы последние сто лет. Ты что, головой приложилась, когда в дом врывалась? Это предместья Вызимы. Или ты надеялась, что мы в Дол Блатанна на прогулке? Аредель не понимала ни одного из названных имен. Вызима, Дол Блатанна... Эти звуки были чуждыми, лишенными той певучести, к которой она привыкла в залах своего брата Тургона. Она огляделась: вокруг суетились другие эльфы, они тащили мешки с зерном, поджигали крыши и действовали с пугающей, механической жестокостью. В воздухе витал дух отчаяния, который она никогда не встречала даже в самые темные годы осады Ангбанда. — Торувьель, не зли меня, — проворчал эльф, подходя ближе. — Йорвет не любит ждать. Если у тебя помутилось в голове от запаха паленой дхойне, я могу понести твой меч. Но за последствия перед капитаном отвечать тебе. — Я... я в порядке, — быстро ответила Аредель, инстинктивно понимая, что слабость здесь равносильна смерти. — Просто... дым. Веди. Она сделала шаг, едва не споткнувшись о тяжелый подол чужого кафтана. Ей нужно было время, чтобы понять, в какую злую шутку превратился ее побег из Нан-Эльмота. Если это был морок Эола, то он превзошел сам себя, создав мир, лишенный света и благородства. Но тяжесть меча в руке и жар от горящих домов казались слишком реальными для иллюзии. Они миновали край деревни, где у коновязи лежали еще несколько тел. Аредель старалась не смотреть на них, но взгляд цеплялся за детали: крестьянская одежда, брошенные в грязи деревянные игрушки. Это не была война великих сил, это была резня. У кромки леса, под сенью старых сосен, чьи ветви казались уродливыми и скрюченными по сравнению с величественными вязами ее родины, стояла группа всадников. В центре, на вороном коне, сидел эльф, чье лицо было наполовину скрыто алой повязкой. Один его глаз, холодный и проницательный, впился в подошедшую Аредель. В его позе чувствовалась властная уверенность хищника, привыкшего повелевать такими же загнанными зверями. — Ты задержалась, — произнес он, и Аредель почувствовала, как по спине пробежал холодок, подозрительно похожий на тот, что вызывал Эол. — Деревня пуста, Торувьель. Зачем ты медлила у последнего трупа? Тебе мало крови на руках? Аредель выпрямилась, вонзив зазубренный меч в землю, чтобы опереться на него. Она смотрела прямо в единственный глаз предводителя, и в этот момент в ней проснулась принцесса Нолдор, не привыкшая склоняться перед кем-либо, кроме верховных королей. — Мои причины принадлежат мне, — ответила она холодным тоном, который заставил всадников вокруг переглянуться. — Лучше скажи мне, кто ты такой, чтобы требовать отчета с такой спесью? Тишина, воцарившаяся на опушке, была почти осязаемой. Йорвет медленно наклонил голову набок, и на его губах, не скрытых повязкой, заиграла опасная, едва заметная усмешка. — Кажется, сегодня мы сожгли что-то ценное, раз твои мозги превратились в пепел вместе с теми амбарами, — тихо проговорил он. — Садись на коня. У нас мало времени, а твои шутки становятся слишком изысканными для этого гнилого леса. * * * — Кто ты такая? — спросил командир, едва они отошли на достаточное расстояние от шума лагеря, где скоя’таэли делили скудную добычу. Йорвет не выпускал из рук клинка; его пальцы лежали на рукояти с той небрежной готовностью, которая отличает опытного убийцу от простого солдата. Он смотрел на нее своим единственным глазом, и в этом взгляде не было места доверию. Он видел перед собой тело Торувьель, ее лицо и шрамы, но каждое движение, каждый интонационный нюанс этой женщины кричали о том, что внутри оболочки находится некто бесконечно чужой. — Позволь, я покажу, — ответила Аредель. Она сделала шаг вперед, не обращая внимания на то, как напрягся эльф. В этом мире, пропахшем дегтем и тленом, у нее не было ни ее лука, ни верного коня, но оставалось то, что не мог отнять ни один темный владыка или каприз пространства. Она закрыла глаза и открыла осанвэ — древний способ передачи мысли, прямое соприкосновение душ, не требующее слов. Йорвет вздрогнул, когда привычный мир вокруг него вдруг подернулся дымкой и отступил. Это не было похоже на магию чародеев, которую он знал. Это было нежное, но сокрушительное вторжение света. Перед его внутренним взором развернулись картины, масштаб которых не мог вместить разум обитателя Континента. Он увидел не тесные леса и грязные городища, а бескрайние равнины Валинора под сиянием Двух Древ, где сам воздух казался жидким золотом и серебром. Он почувствовал величие Гондолина — сокрытого города из белого камня, чьи башни пронзали облака, а шпили сияли так ярко, что слепили глаза. Аредель позволила ему увидеть не битвы, но саму суть ее народа. Он ощутил горечь Исхода, холод льдов Хэлкараксэ, под которыми гибли тысячи, и гордое смирение тех, кто шел против судьбы. В его сознание хлынули звуки песен, в которых не было злобы, лишь вековая печаль и чистота, сравнивая с которой его собственная жизнь казалась лишь коротким, грязным сном в сточной канаве. Она показала ему себя — Ар-Фейниэль, Белую Деву Нолдор, дочь короля, чье происхождение уходило корнями в те времена, когда мир еще не знал слова «смерть» в его нынешнем, необратимом понимании. Образы проносились медленно, словно величественные корабли в гавани Лосгара. Йорвет видел ее в охотничьем наряде среди звездного света Белерианда, видел мудрость в глазах ее братьев и ту неописуемую, пугающую мощь, что текла в их жилах. Это была история не просто другой страны, но другого порядка бытия, где эльфы не прятались по лесам, а правили миром по праву своего совершенства. Когда Аредель медленно разорвала связь, Йорвет стоял неподвижно, все так же сжимая рукоять меча, но его рука заметно дрожала. Свет за его веками еще не угас, и по сравнению с тем, что он только что созерцал, окружающий лагерь, грязные шатры и даже само небо казались серыми, безжизненными декорациями. Он долго молчал, тяжело дыша, словно только что пробежал милю в полной выкладке. Наконец, он поднял взгляд на женщину, которая стояла перед ним в облике его боевой подруги. В его глазу больше не было подозрения — там застыл суеверный, почти болезненный ужас, смешанный с горьким осознанием того, насколько мелкими были все его стремления. — Ты... — его голос сорвался, став едва слышным шепотом. — Ты не из этого мира. И ты точно не Торувьель. — А вы? Кто такие вы? — спросила Аредель, и в ее голосе прозвучало не высокомерие, а глубокое, искреннее недоумение. — И что не так с этим миром, раз он пахнет лишь кровью и гарью? Она замолчала, но не отвела взгляда. В этот миг Йорвет ощутил нечто пугающее: он вдруг увидел себя и своих бойцов ее глазами. Перед ним больше не было привычного образа гордых борцов за свободу старших рас. Сквозь восприятие принцессы Нолдор он увидел лишь грязных, ожесточившихся существ, едва отличимых от тех орков, о которых она мельком упомянула в своем видении. Он увидел существ, которые грабили убогие деревни, резали детей и жили в вечном страхе, оправдывая свою жестокость старыми обидами. Йорвет болезненно передернулся, словно от физического удара. Его ладонь сильнее сжала рукоять меча, но клинок остался в ножнах. — Не здесь, — бросил он коротко, отворачиваясь. — Я покажу тебе Шаэрраведд. Там ты получишь свои ответы, если твой чистый взор вынесет вид наших святынь. Когда они достигли руин, воздух вокруг казался пропитанным горечью. Среди обломков белого мрамора, которые когда-то были изящными арками, цвели розы памяти — единственное живое украшение этого кладбища надежд. Аредель коснулась лепестка, и Йорвет заговорил, указывая на статую эльфийки с разбитым лицом. — Это Аэлирэнн. Элирена, как называют ее люди. Она была нашей надеждой и нашим проклятием. Она позвала молодежь на бой, когда старики советовали ждать и угасать медленно. И они пошли. Все до единого. Он подошел ближе к Аредели, и его единственный глаз лихорадочно блеснул в сумерках. — Вы ведь тоже были бунтарями, — его голос стал тише, в нем прорезалась злая, надтреснутая нота. — Я видел это в твоих мыслях. Ваш исход, ваша клятва... Вы тоже разбились о стены реальности, Аредель. Чем ваша гордыня отличается от безумия Аэлирэнн? — его голос стал тише, в нем прорезалась злая, надтреснутая нота. — Вы не захотели быть рабами самих богов. Гордость погнала вас через льды, потому что вы считали себя равными тем, кто создал звезды. А у нас... у нас был выбор похуже. Бороться и гибнуть, или пресмыкаться под пятой не богов, но людей. Ты знаешь, что такое гетто для нелюдей? Он сделал шаг вперед, и запах старой крови, исходящий от его одежды, смешался с тонким ароматом роз. — Это когда твой народ заталкивают в грязные кварталы, огороженные стенами, где дети умирают от тифа в сточных канавах. Когда твоя жизнь стоит меньше, чем жизнь бешеной собаки, просто потому, что у тебя острые уши и ты помнишь время, когда на месте их зловонных городов шумели леса. Ты увидела в нас орков? Убийц и мясников? Мы стали ими, чтобы не стать ветошью, о которую дхойне вытирают ноги. Аредель медленно отняла руку от цветка. Холод в груди Йорвета был ей знаком, но масштаб падения, о котором он говорил, не укладывался в ее сознании. В ее мире враг был воплощением тьмы, здесь же враг был обыденным, многоликим и бесконечным. Она посмотрела на свои новые руки, на кровь под ногтями, которую еще не успела смыть, и впервые почувствовала, что этот мир не просто болен — он умирает, корчась в судорогах ненависти. Йорвет смотрел на нее долго и пристально, и в этом взгляде постепенно гасла ярость, уступая место холодному расчету. Он понял, что перед ним не просто потерявшая память соратница, а существо иной природы, чья душа была выкована в пламени, о котором в этом мире забыли тысячи лет назад. Она не смогла бы выпустить стрелу в спину крестьянину и не стала бы воровать овес из конюшен. Эта женщина была слишком ценным и слишком чуждым трофеем для лесных лагерей.