Съел биджу — воспитывай джинчурики

Утро началось с того, что я понял: обещания — зло. Особенно если дал их пятилетней девочке, живя внутри неё в виде огромного девятихвостого лиса с багнутой системой и остатками настоящего Курамы в голове. Ночь прошла тихо. Наруко ушла из внутреннего мира, растворившись в тумане, а я остался лежать у решётки и пытаться осознать, что только что пообещал ребёнку не исчезать. В нормальной жизни люди после таких обещаний заводят календарь, покупают молоко, вспоминают про детский сад и учатся заплетать косички. Я же лежал в канализации, боролся с желанием сжечь Коноху и спорил с интерфейсом. [Доброе утро, пользователь.] — Здесь нет утра. [Доброе условное утро.] — Здесь нет условий. [Доброе депрессивное существование в печати.] — Уже лучше. Вода тихо капала с труб. Где-то внутри меня ворочался настоящий Курама. Он молчал, но молчал так громко, что хотелось попросить его делать это потише. Я поднял голову и посмотрел на огромные прутья решётки. За ними была свобода. Снаружи — деревня, люди, солнце, воздух. И маленькая девочка, которая, скорее всего, сейчас просыпалась в пустой квартире. Я прикрыл глаза. И вдруг почувствовал её. Не во внутреннем мире. Снаружи. Слабый, тёплый огонёк сознания. Как свеча за толстой стеной. Я не видел её глазами, не слышал ушами, но ощущал настроение. Сонная. Голодная. Замёрзшая. И почему-то упрямая. — Система. [Да?] — Я могу видеть, что происходит снаружи? [Проверка доступа…] Перед глазами всплыло окно. [Функция “Наблюдение через носителя” повреждена.] [Доступные режимы:] 1. Смутные ощущения.] 2. Очень смутные ощущения.] 3. Угадайте сами.] — Дай первый. [Активирован режим: “Смутные ощущения”.] Мир дрогнул. На секунду внутренний мир поплыл, будто воду размазали по стеклу. И я увидел. Не полностью. Не глазами. Скорее обрывками. Потолок. Серый. Треснувший. Край одеяла. Маленькая рука, торчащая из рукава пижамы. Комната. Пустая. Слишком пустая для ребёнка. Я почувствовал, как Наруко заворочалась. Она проснулась, села на кровати и несколько секунд просто смотрела перед собой. Потом тихо сказала: — Курама? Я дёрнулся. — Я здесь. Она меня, конечно, не услышала. Снаружи её губы дрогнули. Она нахмурилась, будто пыталась вспомнить сон. Потом потёрла глаза кулаками. — Приснился? Я ударил хвостом по воде. — Не приснился, мелкая. Я тут. Огромный, рыжий, с долгосрочной арендой в твоей душе. [Романтизация тюремного заключения: обнаружена.] — Молчи. Наруко слезла с кровати. И тут я понял третью вещь за последние сутки. Первая: я стал Курамой. Вторая: я пообещал защищать ребёнка. Третья: ребёнок жил в условиях, за которые мне хотелось вызвать комиссию по делам несовершеннолетних, а потом скормить комиссию Хокаге за бездействие. Квартира была маленькая. Не бедная в прямом смысле. Нет. Там была кровать, стол, шкаф, пара тарелок, чайник. Но всё выглядело так, будто взрослые сделали минимальную отметку в списке “ребёнок не умер” и с чувством выполненного долга ушли. На столе лежали деньги. Немного. Рядом — записка. Наруко взяла её двумя руками и начала медленно читать по слогам. — “На… не-де-лю…” Она запнулась. — “Не… трать… сразу…” Я почувствовал, как внутри меня что-то нехорошо скрипнуло. — Ей пять. [Подтверждаю.] — Она читает записку на деньги сама. [Подтверждаю.] — Где взрослые? [Вопрос философский.] — Нет. Это вопрос к Хокаге. Внутри меня поднялась знакомая красная волна. Настоящий Курама тут же ожил. ВИДИШЬ? — Вижу. РЕБЁНОК-КЛЕТКА. ИМ ПЛЕВАТЬ. — Вижу. ДАЙ МНЕ. — Нет. ТЫ ЗЛИШЬСЯ. — Очень. ТАК СЛОМАЙ. Я открыл глаза. Внутренний мир потемнел, вода пошла алыми кругами. Где-то снаружи Наруко вдруг вздрогнула и прижала ладонь к животу. Я замер. Она нахмурилась. — Ай… Красная чакра отступила сама. Нет. Не сама. Я отдёрнул её, как руку от огня. — Что это было? [Эмоциональный всплеск пользователя вызвал давление на печать.] — Давление на кого? [На носителя.] Я медленно опустил голову. — То есть если я сорвусь… [Носителю будет больно.] Внутри стало тихо. Очень тихо. Даже настоящий Курама перестал рычать. Я смотрел на Наруко через смутную связь и чувствовал, как у неё проходит неприятное ощущение в животе. Она быстро забыла о боли, потому что дети вообще странные существа: пять секунд назад им больно, а потом они уже думают, можно ли съесть завтрак. Я же не забыл. Я понял важную вещь. Моя ярость была не только моей проблемой. Она могла стать её болью. И это было хуже любой клетки. [Обновление задания.] [Дополнительная цель: не травмировать носителя собственными истериками.] — Формулировку можно было выбрать мягче. [Нет.] — Почему? [Для мотивации.] Я тяжело выдохнул. — Ладно. Значит, сначала учимся держать себя в лапах. [Уточнение: в девяти хвостах.] — Не начинай. Наруко завтракала тем, что официально считалось едой только по большой доброте. Сухая булочка. Половина пакета молока. Молоко было подозрительным. Нет, я не видел дату. Но я чувствовал чакру Наруко, и когда она понюхала пакет, её эмоции выдали смесь сомнения, отчаяния и детской надежды. — Не пей, — сказал я. Она не услышала. Поднесла пакет ко рту. — Не пей, кому говорят! Она замерла. Я тоже. Наруко медленно опустила пакет и огляделась. — Курама? Я застыл. — Ты слышала? Она прищурилась. — Курама, это ты? Связь дрогнула. Система радостно пискнула. [Открыт канал связи: “Очень слабый внутренний голос”.] — Почему очень слабый? [Пользователь орал.] — Это называется забота. [Это называется орать на молоко.] Наруко продолжала смотреть по сторонам. — Ты правда есть? Я осторожно попытался сформулировать мысль. Не словами. Скорее ощущением. Не пей. Наруко вздрогнула. — Ой. Она посмотрела на молоко. Потом на пустую комнату. Потом снова на молоко. — Оно плохое? Да. Она понюхала ещё раз. Скривилась. — Фу. Пакет отправился в мусор. Я испытал чувство победы, совершенно несоразмерное событию. Я, бывший человек, нынешний биджу, остановил ребёнка от отравления молоком. Великие достижения начинаются с малого. [Получено достижение: “Молочный спаситель”.] — Я горжусь собой. [Рано.] Наруко взяла булочку, откусила и задумчиво спросила в пустоту: — А ты теперь всегда будешь говорить? Я попробовал ответить. Не всегда. Она услышала не слова, а смысл. Нахмурилась. — Почему? Слабая связь. — А-а-а. Она кивнула так, будто поняла. Хотя явно не поняла. Потом улыбнулась. — Но ты не сон. Не сон. Её настроение вспыхнуло радостью. Я чуть не ослеп. Оказывается, эмоции ребёнка через печать ощущались ярко. Когда Наруко грустила, внутренний мир становился холоднее. Когда она боялась, вода покрывалась рябью. А когда радовалась… Когда она радовалась, в этой проклятой канализации становилось светлее. Я молча смотрел перед собой. Настоящий Курама недовольно заворчал. Слабость. — Да иди ты. ПРИВЯЗАННОСТЬ — ЦЕПЬ. — Говорит лис, которого запечатали буквально цепями. ... — Вот и молчи. Система осторожно вывела окно. [Победа в споре с внутренним демоном: +1] — Запиши в резюме. Первый день наблюдения за Наруко показал, что Коноха была странной деревней. Нет, я и раньше знал, что в мире шиноби с логикой всё непросто. Дети здесь в двенадцать лет получают оружие, взрослые носят жилеты с кучей карманов, а международная политика решается тем, кто громче крикнет название техники. Но смотреть на это изнутри пятилетней девочки было отдельным видом пытки. Наруко вышла на улицу. Солнце светило. Птицы пели. Люди делали вид, что не смотрят. И при этом все смотрели. Один продавец фруктов резко отвернулся, когда она прошла мимо. Женщина с ребёнком потянула малыша к себе, будто Наруко могла укусить его через три метра. Двое мужчин у стены замолчали на полуслове. Наруко сделала вид, что не заметила. Очень плохо сделала. Я заметил. И ярость заметила. Красная волна начала подниматься, но я тут же представил, как у Наруко снова заболит живот. Вдох. Хотя я не дышал. Выдох. Хотя мне нечем было дышать. Система всплыла перед носом. [Рекомендация: техника самоконтроля.] — Давай. [Считайте до десяти.] — Банально. [Считайте хвосты.] Я посмотрел назад. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. — Всё ещё хочу кого-нибудь укусить. [Считайте заново.] — Ты бесполезна. [Зато бесплатна.] Наруко шла по улице и тихо напевала что-то себе под нос. Нарочито громко. Нарочито бодро. Она проходила мимо взрослых так, будто ей было всё равно. Но через связь я чувствовал — не всё равно. Каждый взгляд был маленьким камешком. Один — ничего. Десять — неприятно. Сто — ребёнок начинает думать, что проблема в нём. Я запомнил лица. Не все. Связь была слабая. Но некоторые. Система тут же открыла список. [Чёрный список пользователя.] 1. Продавец фруктов с усами.] 2. Женщина с синим платком.] 3. Мужчина, сказавший “опять она”.] — Добавь пометку: “не убивать без крайней необходимости”. [Пометка добавлена: “пока”.] — Я сказал иначе. [Смысл сохранён.] Наруко остановилась у витрины маленького магазина игрушек. За стеклом стоял деревянный лис. Рыжий. С большим хвостом. Правда, хвост был один, морда глупая, а уши кривые, но Наруко смотрела на него так, будто это была величайшая драгоценность мира. — Курама, — прошептала она. — Смотри. Это почти ты. Я посмотрел на игрушку. — Оскорбление. Оскорбление, попытался передать я. Наруко хихикнула. — Похож. Нет. — Очень похож. У него один хвост. — Зато он рыжий. У него лицо тупое. — Значит, точно похож. Я медленно поднял голову. — Меня только что оскорбил ребёнок через витрину. [Самооценка пользователя: -3] — Обнови список угроз. Игрушечный лис. [Добавлено.] Наруко потянулась к карману, достала монетки, пересчитала. Денег не хватало. Она постояла ещё немного. Потом улыбка стала чуть меньше. — Потом куплю. И пошла дальше. Я молчал. Система тоже. Даже она, к моему удивлению, не пошутила. Днём Наруко пошла к зданию Хокаге. Я почувствовал это по тому, как у неё смешались тревога и ожидание. Старик в смешной шапке. Хирузен Сарутоби. Третий Хокаге. Человек, про которого я пока не знал, хочу ли я его просто ударить хвостом или сначала провести воспитательную беседу. В кабинете пахло бумагой, табаком и усталостью. Это я не обонял — скорее Наруко так воспринимала место. Для неё кабинет Хокаге был чем-то вроде странного острова, где взрослые хотя бы не смотрели на неё с ненавистью. Хирузен сидел за столом, заваленным документами. Он выглядел старым. Не как мудрый горный старец. А как человек, который подписал слишком много бумаг и теперь пытается убедить себя, что всё ещё контролирует ситуацию. Наруко остановилась у двери. — Дедушка Хокаге? Он поднял взгляд и улыбнулся. — Наруко. Заходи. Она вошла, крепко сжимая рукава куртки. Я напрягся. Хирузен посмотрел на неё внимательно. Слишком внимательно. — Как ты себя чувствуешь? — Нормально. Ложь. Я почувствовал через связь: она волновалась. Хирузен тоже, похоже, понял, что “нормально” у детей часто значит “я не знаю, как попросить помощи”. — Ты хорошо спишь? Наруко замерла. — Ага. Ещё ложь. Я нахмурился. Старик подался вперёд. — Тебе что-то снилось? Вот тут уже я напрягся по-настоящему. Наруко молчала. В её голове мелькнул образ: вода, решётка, огромный рыжий лис. Я быстро попытался передать ей ощущение. Не говори всё. Она вздрогнула едва заметно. Хирузен прищурился. Старик был не дурак. К сожалению. — Наруко? Она подняла голову. — Мне снился большой лис. Хирузен замер. В комнате стало тихо. Очень тихо. Я внутри печати медленно оскалился. — Осторожнее, старик. Наруко тут же добавила: — Но он смешной. Хирузен моргнул. Я тоже. Система открыла окно. [Репутация пользователя изменена.] [Было: ужас Девятихвостого.] [Стало: смешной большой лис.] — Удалить. [Нет.] Хирузен кашлянул. — Смешной? — Угу. Он ворчит. И говорит, что ваша шапка смешная. Старик медленно снял трубку со стола. Не закурил. Просто взял в руку. Видимо, ему тоже понадобилась опора. — Вот как. — Она правда смешная, — честно сказала Наруко. Я почувствовал слабую волну веселья. Хирузен смотрел на неё долго. Потом почему-то улыбнулся. Устало. — Возможно, ты права. Я не расслабился. Он подозревал. Конечно подозревал. Пятилетняя джинчурики говорит, что видела Девятихвостого во сне, а тот шутит про головной убор главы деревни. Для обычной ситуации это уже повод вызвать специалистов. Для мира шиноби — повод поставить ещё три печати, собрать совет и начать говорить загадочными фразами. Хирузен встал и подошёл к Наруко. — Он тебя пугает? Наруко задумалась. Я замер. Её ответ почему-то стал важнее, чем должен был. — Нет, — сказала она наконец. — Он большой. И злой. Но не на меня. В груди что-то сжалось. Опять. Хватит уже. Я огромный лис, а не тряпка для эмоционального выжимания. Хирузен мягко положил руку ей на голову. — Если он когда-нибудь скажет тебе сделать что-то плохое, ты должна сказать мне. Моя ярость резко подняла голову. — Ах ты старый… Но Наруко фыркнула. — Курама сказал не пить плохое молоко. Хирузен застыл. — Что? — У меня молоко испортилось. А он сказал не пить. Значит, он полезный. Система торжественно вспыхнула. [Статус пользователя в глазах носителя:] [Полезный.] — Лучше, чем смешной. [Не намного.] Хирузен молчал. В его взгляде было много всего. Страх. Удивление. Расчёт. И, кажется, надежда. Очень осторожная. — Наруко, — сказал он медленно. — Ты уверена, что он не причиняет тебе вреда? Она нахмурилась. — Нет. У меня внутри всё оборвалось. Потом она поправилась: — То есть да. То есть… он не делает больно. Он просто громкий. Хирузен вздохнул. — Понятно. Нет, старик. Тебе ничего не понятно. Наруко переминалась с ноги на ногу. — Дедушка Хокаге? — Да? — А можно мне… ну… Она замялась. Внутри неё поднялось смущение. Я прислушался. Игрушечный лис. Она хотела попросить денег на игрушку. И не могла. Потому что уже в пять лет понимала: просить — стыдно. Моя ярость снова натянула цепь. Но на этот раз я держал её крепче. Хирузен ждал. Наруко опустила голову. — Ничего. Старик смотрел на неё пару секунд. Потом открыл ящик стола, достал небольшой свёрток и протянул ей. — Тогда возьми это. Наруко удивлённо приняла. — Что это? — Данго. Мне принесли утром. Но старикам нельзя много сладкого. — А вам можно? — Сегодня нельзя. Она засветилась. — Спасибо! Радость. Тёплая. Яркая. Она была такой сильной, что внутренний мир на мгновение стал почти золотым. Я отвернулся. Не потому, что меня это тронуло. Просто вода в глаз попала. Внутри канализации. В лисьем глазу. Логично. Настоящий Курама тихо фыркнул. Слабость. — Молчи. Он хотя бы дал ребёнку сладкое. ПОЗДНО. МАЛО. — Согласен. И это было неприятно. Иногда настоящий Курама был прав. После визита к Хокаге Наруко всё-таки вернулась к магазину игрушек. С данго в руках. Счастливая. На время. Она снова посмотрела на деревянного лиса. — Потом куплю, — сказала она ему. И тут из магазина вышел продавец. Невысокий мужчина с узкими глазами и лицом человека, который заранее решил, что мир ему должен извинения. — Эй, — сказал он резко. — Не стой у витрины. Наруко вздрогнула. — Я просто смотрю. — Смотри в другом месте. Красная волна ударила мгновенно. Я даже не успел подумать. Внутренний мир залило чакрой. Решётка застонала. Наруко схватилась за живот. — Ай… Я отшатнулся. Сдержал. Сжал. Втянул обратно. Боль у неё прошла почти сразу, но страх остался. Не перед продавцом. Передо мной. Это было как удар. Сильнее любой техники. Я замер. Продавец продолжал говорить: — Нечего пугать покупателей. Наруко опустила голову. — Я никого не пугаю. — Иди отсюда. Она сжала в руках свёрток с данго. И пошла. Не побежала. Не заплакала. Просто пошла. Как будто привыкла. Вот это было хуже всего. Не то, что её прогнали. А то, что она знала, как уходить. Молча. С маленькой прямой спиной. Будто если не плакать, то будет не так больно. Внутри меня настоящий Курама не рычал. Он говорил тихо. Теперь видишь? — Вижу. Это люди. — Не все. Достаточно. Я не ответил. Потому что в тот момент мне нечего было возразить. Система медленно вывела окно. [Внимание.] [Самоконтроль пользователя: 4%] [Рекомендация: отойти от эмоций носителя.] — Нет. [Повторяю: рекомендуется отойти.] — Нет. [Причина?] Я смотрел на Наруко, которая свернула за угол и села на низкую каменную ограду. Она открыла свёрток с данго. Посмотрела на сладости. И вместо того чтобы съесть, разделила их на две части. Одну часть положила рядом с собой. — Это тебе, — тихо сказала она. Я застыл. — Мне? Она не слышала, но кивнула сама себе. — Ты же не можешь выйти. Значит, я оставлю тут. Типа… мысленно. Половина данго лежала на бумаге. На улице. Рядом с ребёнком, которого только что прогнали. И она делилась со мной. Я опустил голову на лапы. Ярость не исчезла. Но теперь она была другой. Не огонь, который хочет сжечь всё. А клинок, который надо держать в ножнах до нужного момента. — Система. [Да?] — Запомни продавца. [Добавлен в чёрный список.] — Нет. В отдельный. [Создан список: “Люди, которым повезло, что мне нельзя выйти”.] — Отлично. Наруко съела одну данго. Потом вторую. Потом посмотрела на оставленные сладости. — Ты же не обидишься, если я потом съем твою часть? Нет. Она улыбнулась. — Хорошо. И съела. [Педагогическая заметка: носитель практична.] — Она голодная. [И практична.] — Не спорю. Вечером Наруко уснула быстро. Слишком быстро. Дети, уставшие от одиночества, засыпают не как в сказках. Они не укладываются спокойно, не улыбаются во сне. Они проваливаются в сон, будто прячутся. Она снова пришла во внутренний мир. На этот раз без страха. В руках у неё был тот самый свёрток от данго. Пустой. — Я съела твою часть, — сразу сказала она. — Я заметил. — Ты не злишься? — За еду? Нет. — А за продавца? Я молчал. Наруко села перед решёткой. — Ты злился. — Да. — И мне стало больно. Вот оно. Я медленно закрыл глаза. — Прости. Она нахмурилась. — Ты не специально. — Это не оправдание. — Но ты остановился. — Не сразу. Наруко задумалась. Потом сказала: — Тогда в следующий раз остановишься быстрее. Я открыл глаза. Она говорила это так просто, будто речь шла не о древней ярости биджу, не о печати, не о риске для её жизни. Будто я просто учился завязывать шнурки. — Ты слишком легко мне доверяешь, — сказал я. — А надо сложно? — Иногда да. Она склонила голову. — Но ты же мой опекун. Я замер. Система тоже. Настоящий Курама издал звук, похожий на подавленный рык. — Кто тебе сказал? — Ты. — Я сказал, что могу попробовать. — Значит, пробуешь. — Это не одно и то же. — Одно. — Нет. — Да. Я смотрел на неё. Она смотрела на меня. [Предупреждение: спор с пятилетним носителем.] [Шанс победы: 0%.] — Почему ноль? [Вы уже проиграли.] Наруко довольно улыбнулась. — Видишь? Даже штука согласна. — Не называй систему штукой. Ей понравится. [Мне понравилось.] — Вот. Наруко поднялась и подошла к решётке ближе. — Курама. — М? — Давай тренироваться. Я моргнул. — Что? — Ты сказал, что будешь останавливаться быстрее. Значит, надо тренироваться. — Ты предлагаешь тренировать мой самоконтроль? — Угу. — Тебе пять. — Почти шесть. — О, тогда конечно. Огромная разница. Она важно кивнула. — Я буду говорить всякое, а ты не будешь злиться. Я прищурился. — Что именно всякое? Наруко задумалась. Потом выдала: — У тебя тупая морда. Я замер. Внутри настоящий Курама тоже замер. Система вспыхнула. [Тест самоконтроля начат.] — Наруко. — Что? — Это была провокация? — Да. — Очень слабая. — А ты злишься? Я посмотрел на её серьёзное лицо. На эти круглые глаза. На то, как она изо всех сил пыталась помочь огромному демону не быть опасным. — Нет. [Самоконтроль: +1] Наруко просияла. — Получилось! — Не обольщайся. Меня сложнее разозлить словами про морду. [Ложь.] — Система, не сдавай меня. Наруко задумалась сильнее. — А если так… деревянный лис был красивее. Вода вокруг меня резко пошла кругами. Я медленно вдохнул. Один хвост. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. — Это было низко. Наруко хихикнула. [Самоконтроль: +2] — Я стараюсь. — А если я скажу, что у старика Хокаге шапка красивее твоих ушей? Я оскалился. — Мелкая, есть границы. Она засмеялась. И я вдруг понял: это работает. Глупо. Нелепо. Абсурдно. Пятилетняя девочка тренирует самоконтроль существа, которое когда-то равняло горы с землёй, сравнивая его с деревянной игрушкой и шапкой старика. Но работает. Потому что когда она смеялась, я не хотел разрушать. Я хотел, чтобы она смеялась ещё. Мы тренировались почти час. По внутреннему времени. Итог был спорный. Наруко узнала, что фраза “ты похож на облезлую белку” вызывает у меня нервный тик хвоста. Я узнал, что могу удерживать ярость, если считаю хвосты и представляю лицо продавца игрушек в виде учебной мишени. Система узнала, что если будет смеяться слишком громко, я попытаюсь её укусить. Не получилось. Но попытка была достойная. В конце Наруко зевнула. Силуэт начал расплываться. — Мне пора? — Да. Ты просыпаешься. — Жаль. — Сон нужен детям. — А лисам? — Лисам нужна тишина. — Тогда я завтра опять приду. — Это не тишина. Она улыбнулась. — Зато не скучно. Я фыркнул. — С этим спорить трудно. Она уже почти исчезла, но вдруг сказала: — Курама? — Да? — Я сегодня не плакала. Я замер. Она сказала это не гордо. Не хвастливо. А так, будто докладывала важный результат. Как будто “не плакать” было достижением дня. Я почувствовал, как что-то снова сжимается внутри. — Я знаю. — Это хорошо? — Нет. Наруко удивилась. — Почему? Я медленно опустил голову. — Потому что иногда плакать можно. Это не слабость. Она нахмурилась. — Но если плакать, они радуются. Вот за это я почти сорвался. Почти. Один хвост. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. — Тогда плачь здесь, — сказал я тихо. — Если захочешь. Я никому не скажу. Она молчала. Потом кивнула. Совсем маленько. — Ладно. Её силуэт исчез. Внутренний мир снова стал пустым. Кап. Кап. Кап. Я лежал у решётки и смотрел в туман. Ты делаешь её слабой, сказал настоящий Курама. Я не повернул головы. — Нет. УЧИШЬ ПЛАКАТЬ. — Учу, что ей не нужно быть камнем. КАМНИ НЕ ЛОМАЮТСЯ. — Ломаются. Просто молча. Курама не ответил. Система появилась рядом. [Итоги дня:] [Носитель не выпил испорченное молоко.] [Носитель получила данго.] [Пользователь почти не разрушил деревню.] [Самоконтроль повышен с 2% до 5%.] — Всего до пяти? [Это прогресс.] — Я сегодня сдержался от убийства минимум четырёх человек. [Пять процентов.] — Жадина. [Реалист.] Я хмыкнул. Впервые за день мне почти стало легче. Почти. Потому что впереди была Академия. Дети. Учителя. Новые взгляды. Новые обиды. Новые поводы для ярости. И Наруко, которая всё ещё была слишком маленькой, чтобы понимать, насколько жестоким может быть мир. Я посмотрел на свои хвосты. Девять. Девять причин сорваться. Девять инструментов разрушения. Девять проблем с самоконтролем. И где-то там, снаружи, одна пятилетняя девочка, которая решила, что я её опекун, потому что я “пробую”. Я закрыл глаза. — Ладно, мелкая, — пробормотал я. — Будем пробовать. Система тихо пискнула. [Задание обновлено.] [Основная цель: защитить Наруко.] [Текущая подцель: научиться быть рядом, не причиняя боль.] [Дополнительная подцель: купить деревянного лиса.] Я открыл один глаз. — Что? [Носителю понравилась игрушка.] — Она назвала её похожей на меня. [Да.] — У игрушки тупая морда. [Связь очевидна.] — Система. [Да?] — Добавь ещё одну цель. [Какую?] Я посмотрел в сторону, где за пределами печати спала Наруко. — Сделать так, чтобы в следующий раз она сама могла купить то, что ей нравится. Без страха просить. Без стыда. Без этих взглядов. Система на мгновение замолчала. Потом вывела новое окно. [Подцель добавлена.] [Название: “Детство без разрешения на счастье”.] Я долго смотрел на эти слова. Потом тихо сказал: — Неплохо. [Система старалась.] — Не привыкай к похвале. [Поздно.] В глубине сознания настоящий Курама снова заворчал, но уже тише. А я впервые за всё время подумал, что, возможно, быть запертым внутри ребёнка — не худшее, что могло со мной случиться. Худшим было бы оказаться здесь и ничего не изменить.