Гарри Певерелл и Керинейская лань

Следующий день начался с долгой, выматывающей беседы с директором Блэком и заместителем директора Диппетом о состоянии магического образования Гарри и Риддла. Блэк также расспрашивал их о семьях и пришёл в явное неудовольствие, когда оба признались, что они полукровки. Диппета, к счастью, их происхождение, похоже, волновало куда меньше. По-видимому, существовал некий порядок действий на случай, если кто-то забредёт в Авалон и сумеет выбраться обратно. Гарри всё ещё не понимал, чем именно Авалон был, а делу не помогало и то, что его называли множеством других слов: зелёным лесом, фейским лесом, страннолесьем. Большую часть дня он только кивал, надеясь, что никто не заметит, как мало он понимает, когда вокруг начинали говорить о глазах фей и зелёных тропах. Все, похоже, были убеждены, что их с Риддлом путешествие оказалось травматичным, и потому не слишком наседали, если кто-то из них отделывался расплывчатыми ответами. И то, что они каким-то образом вошли в Авалон в 1944 году, а вышли из него уже в 1897-м, все тоже приняли на удивление легко. Финеас Найджеллус Блэк связался с Гонтами — которые в это время ещё не успели вымереть, и сама эта мысль казалась дикой, — а Армандо Диппет отправил весть Поттерам. Гарри едва не ударился в панику, пока не сообразил, что о происхождении Поттеров от Певереллов здесь известно. Конечно, он не мог просто разгуливать под этой фамилией и надеяться, что никто не свяжет её с семьями, происходящими от того же рода. Не успел он толком осознать происходящее, как его уже вели в незнакомую комнату, примыкавшую к кабинету директора, — на встречу с неким Эдвардом Поттером, прибывшим по каминной сети. У мужчины были каштановые волосы до подбородка — чем-то похожие на собственные волосы Гарри и в то же время совсем другие: не безнадёжно взъерошенные, а будто нарочно растрёпанные ветром. Проницательные глаза орехового оттенка отливали скорее голубым, чем карим. Ростом он был лишь немного выше Гарри, зато заметно шире в плечах и крепче сложён. Ему могло быть и тридцать, и шестьдесят — а то и больше: всё-таки волшебники старели не так, как маглы. Гарри невольно дёрнулся, когда, едва закрыв дверь, тот первым делом вытащил палочку. — Семейные дела не должны иметь лишних ушей, — пояснил Эдвард Поттер, заметив его реакцию. Затем он начал накладывать на комнату защитные чары. Среди них не было Оглохни, но тягостное, гудящее ощущение казалось очень похожим. — Давайте присядем? — предложил он, и Гарри неловко кивнул. Оба сели. Эдвард Поттер молча разглядывал Гарри с минуту. — Вы назвались Певереллом, а не Поттером? — спросил он наконец. — Это, э-э… показалось мне точнее, — неловко, но честно ответил Гарри. Решение было принято в долю секунды, и всё же — да, так действительно казалось точнее. — Но по крови Вы относитесь к ветви Поттеров, — заметил мужчина; в его голосе едва слышался вопрос. — Да, сэр, — признал Гарри. — Мой отец был Поттером. — А мать? — Э-э… маглорождённой, сэр, — нерешительно ответил Гарри. — Хм, — произнёс Эдвард Поттер. Впрочем, он не скривился и не усмехнулся. Только задумался. Гарри теребил манжеты, не зная, то ли продолжать смотреть на внезапно обретённого предка, то ли отвести взгляд, чтобы не попасться на том, что он пялится как дурак. — Есть простой кровный ритуал, который может подтвердить или опровергнуть ваши слова, раз уж речь идёт о прямом происхождении, — заметил Эдвард. — Каково было Ваше место в линии наследования? — Э-э… — Гарри не знал, стоит ли говорить правду о том, как мало Поттеров осталось к тому времени, в котором он вырос. По сравнению с 1944 годом это всё равно было бы почти неправдоподобно. — Я… был наследником, — закончил он едва слышно. — Вот как, — сказал его родственник. — Что ж. Значит, Вы происходили бы от моей линии, а не от Джорджа или Аннетты, если только не случилось чего-то по-настоящему серьёзного. — О, — только и сказал Гарри. — Вы ведь меня не знаете, не так ли? — заметил Эдвард Поттер. — Нет, сэр, — тихо признался Гарри. — Кое-что серьёзное… там всё-таки случилось. Я не уверен, можно ли мне об этом говорить. Всё-таки это будущее. Э-э… Другой мужчина медленно кивнул. Затем вздохнул. — Что ж. В таком случае моё предложение становится ещё уместнее. Даже если бы я признал Вас сейчас, наследником Поттеров Вы бы не стали. Впереди стояли бы мой сын и мои дочери — они старше. Более того, Вас опередили бы и дети моих братьев и сестёр. Но у нас, Поттеров, есть и другой вид наследования. Магическое наследие. Вам что-нибудь о нём известно? Гарри сжал и разжал влажные ладони. — Да, сэр. Мантия, — прошептал он. Ореховые глаза Эдварда впились в него. Гарри позволил спокойной ясности Окклюменции разлиться по сознанию. Через мгновение его родственник моргнул и откинулся на спинку кресла. — Вы знаете, что есть разница между тем, чтобы хранить Мантию, и тем, чтобы по праву ею владеть? — спросил он. — …Да, сэр, — шёпотом ответил Гарри. Распространялось ли звание Повелителя Смерти на прошлое? Действовало ли оно лишь тогда, когда все три Дара были собраны вместе, или оставалось с человеком навсегда? Он понятия не имел. Даже Гермиона этого не знала. Впрочем, долго размышлять ему не дали: Эдвард Поттер продолжил. — Дочери Кандидуса Певерелла, Иоланте, доверили только хранение Мантии. Поэтому, выйдя замуж, она взяла фамилию мужа, а не он её. И её дети, и все их потомки на протяжении пяти с половиной веков хранили Мантию, передавая её от одного поколения Поттеров к другому. Наша линия от Певереллов не прерывалась по крови, но по традиции лишь тот, кто действительно владеет Мантией, вправе носить имя Певерелл. — Он подался вперёд, и взгляд его стал ещё пристальнее. — Если вы можете заявить на это право, тогда, как вы и сказали, это имя для вас действительно будет более… точным. — Но, сэр, я не хочу… — начал было Гарри и осёкся, увидев, как мужчина извлекает из слишком маленького для этого кармана поток знакомой серебристой ткани. Это была Мантия. Его Мантия. Та самая, что хранила его с первого Рождества в Хогвартсе, когда её отдал ему Дамблдор. Уже одно осознание, что она находится с ним в одной комнате, сняло часть напряжения с его плеч. Ему даже почудилось что-то знакомо-успокаивающее, будто в Мантии и впрямь жила тихая магия, которой он прежде просто не замечал. Он и сам не понял, что протянул к ней руки, пока Эдвард не поднялся и не вложил Мантию ему в ладони. Пальцы Гарри тотчас сжались на шелковистой ткани. Даже запах был знакомый — этот странный, перьевой аромат, одновременно похожий на птицу, на дождь, на сырые листья и, возможно, просто на магию. От него становилось и печально, и спокойно сразу. По ткани, лежавшей у него в руках, пробежал импульс силы, и Гарри вздрогнул. Мантия светилась — нет, не вся: по ней проступили светящиеся линии. Он нахмурился и поднял её повыше, разводя края, чтобы понять, во что они складываются. — О, — выдохнул он. Это был знак Даров Смерти, чётко вычерченный серебряным светом. Сама ткань Мантии почти исчезала из виду, и сквозь неё Гарри видел выражение лица Эдварда Поттера. Тот выглядел… благоговейно. — Когда-нибудь я спрошу, как именно Вам это удалось, — тихо произнёс его родственник, и в этих словах прозвучало обещание. Он медленно поднял палочку, держа её вертикально перед собой. — Я, лорд Эдвард Поттер, настоящим признаю магическое право этого человека как законного наследника Мантии-невидимки. Настоящим я передаю ответственность за её хранение лорду Гарри Певереллу до того дня, когда он или его наследники возвратят её под опеку Поттеров. Да будет так. Раздался негромкий сухой щелчок, словно что-то надломилось, и вспыхнул красный свет. Гарри вздрогнул и инстинктивно прижал Мантию к груди, но на этом всё и закончилось. — Что… что вы сейчас… что значит лорд Гарри Певерелл? — выговорил он. Лорд Поттер посмотрел на него с лёгким недоумением. — Вы не знали о титуле? — спросил он. — Я… рос не с родителями, — пробормотал Гарри. — Я был сиротой. Я почти ничего не знаю об истории своей семьи. Только… кто они были. И то — с чужих слов. — Да уж, события и впрямь были серьёзные, — задумчиво заметил Эдвард. — Да, сэр. — «Сэр» — не совсем верное обращение к другому лорду Визенгамота. Но, полагаю, мы и сами не до конца понимаем, кем именно друг другу приходимся, а если бы и понимали, там наверняка вышло бы какое-нибудь «пра-пра-пра» и ещё невесть что. Язык сломаешь. Так почему бы вам просто не звать меня Эдвардом? — предложил он. — Э-э… да. Ладно. Спасибо. Эдвард. Эм. Вы тоже можете звать меня Гарри. Эдвард снова посмотрел на него тем самым долгим, оценивающим взглядом. Затем сел и гораздо подробнее расспросил о нынешнем положении дел — с учётом того, что Гарри явился в буквальном смысле без гроша и без вещей. К концу разговора Гарри чувствовал себя совершенно выжатым, а мысли у него в голове кружились. Поттеры собирались принять его как родного — почти что усыновить, несмотря на историю с Мантией и фамилией. Ему обещали ключ от сейфа Певереллов, а до окончания школы — полное содержание за счёт Поттеров. Гарри хотелось возразить, хотя бы немного: он не желал становиться для кого бы то ни было обузой. Но Эдвард говорил о таких вещах с такой деловитой уверенностью, что вставить хоть слово у него так и не вышло. Прежде чем вернуться в кабинет директора, Гарри сложил Мантию как можно компактнее и попробовал запихнуть её в карман. К его изумлению, это получилось. — И как я раньше не замечал, что она умеет вот так? — пробормотал он. Эдвард рассмеялся, но беззлобно. Затем заместитель директора Диппет представил Гарри декану Гриффиндора, профессору Бриджет Флауэрс. Он едва не рассмеялся, узнав, что она преподаёт трансфигурацию. Это что, такая традиция — чтобы деканом Гриффиндора непременно был преподаватель трансфигурации? Впрочем, на Макгонагалл или Дамблдора профессор Флауэрс совсем не походила. Голубоглазая, светловолосая, с незнакомым Гарри акцентом, она относилась к выяснению его учебных интересов и составлению расписания с предельной серьёзностью. Гарри думал, что всё сведётся к простому разговору: он отдаст ей список предметов, которые изучал, и, может быть, они обсудят его оценки по С.О.В. Но не тут-то было. Он перечислил дисциплины, которые собирался взять: защита от тёмных искусств, зельеварение, чары, трансфигурация, травология и прорицания. Профессор записала их одну за другой, а затем нахмурилась. — И как именно у Вас сгруппирован этот эклектичный набор ЖАБА-предметов, мистер Певерелл? — спросила она. — Простите? — растерянно переспросил Гарри. Флауэрс моргнула. — Ваш курс ЖАБА, мистер Певерелл. По каким блокам Вы объединяли предметы? — пояснила она. — Объединял?.. Никак. Простите, мэм, я не совсем понимаю, о чём Вы, — виновато ответил он. Она нахмурилась ещё сильнее, как будто это он выражался невнятно. — Невозможно всерьёз изучать шесть предметов по отдельности, мистер Певерелл. На уровне ЖАБА дисциплины всегда группируют в соответствии с интересами ученика. Иначе за те жалкие два года до выпуска можно просто сойти с ума, пытаясь углубиться хоть во что-то. Не знаю, как было устроено Ваше прежнее обучение, но здесь связанные предметы изучают в связке. К примеру, — добавила она, снова взяв перо и заметив его совершенно озадаченный вид. Она обвела слова «зельеварение» и «травология». — Эти два предмета настолько тесно связаны, что мы почти всегда записываем их вот так. Или вот так. — И она вывела: «зельеварение/травология», а ниже — «травология/зельеварение». — А, — сказал Гарри. — Ну конечно. Для зельеварения нужно разбираться в ингредиентах, а чтобы правильно выращивать растения — знать, как их используют. — Верно. Вы ведь наверняка замечали, что один из этих предметов без другого берут крайне редко, — заметила Флауэрс. — Наверное, замечал, просто не особенно задумывался об этом, — признался он. — Моё… э-э… обучение, мягко говоря, постоянно шло наперекосяк. Каждый год. Простите — честное слово, я не полный идиот, мэм. Просто… со мной никогда по-настоящему не садились и не объясняли всё это. За исключением одного разговора с Макгонагалл, да и тот почти не считался: Амбридж тогда всё время вмешивалась, так что это больше напоминало наблюдение за тем, как они с Макгонагалл перетягивают его каждая на свою сторону, чем настоящую беседу об учёбе или будущей карьере. — Понимаю, — сказала профессор Флауэрс таким тоном, что её неодобрение по адресу тех, кто не удосужился всё ему объяснить, слышалось совершенно ясно. Гарри поёрзал. Неужели это и правда не было виной Макгонагалл? Или всё-таки было? — Что ж, тогда начнём с самого начала — как если бы Вы только переходили на шестой курс, — решила Флауэрс. — Этот список предметов точно отражает то, чем Вы хотели бы заниматься на уровне ЖАБА? В голоса профессора звучало терпение, и Гарри понял, что она ждёт не машинального ответа, а настоящего размышления. Поэтому и сам на минуту задумался. Чего он хотел теперь, когда над ним больше не висели ни пророчество, ни война? — Да, — сказал он наконец. — Да, пожалуй, точно. Я ещё брал уход за магическими существами, и у меня хорошо получалось, но… мне кажется, всё, что мне было нужно от этого предмета, я уже получил. Я не изучал ни арифмантику, ни руны, так что, попробуй я взять их сейчас, просто бы потерялся. История меня не особенно интересует. То есть интересует, но не как школьный предмет. Если это вообще имеет смысл, — неловко пробормотал он. Флауэрс коротко кивнула. — Вполне. Никто не обязан интересоваться всем сразу, мистер Певерелл. На этом и основан весь наш подход к обучению на уровне ЖАБА: в одно время человек может по-настоящему усвоить лишь ограниченное число вещей, — она сделала паузу. — Астрономия вас не привлекает? Я вижу, вы указали прорицания. — Э-э… да. Понимаю, почему Вы спрашиваете. Они ведь связаны. Просто я всегда думал, что гадание по звёздам — это скорее по части кентавров, — неловко ответил он. — Мне обязательно брать оба предмета? — «Обязательно» — не совсем то слово, мистер Певерелл. У каждого ученика свои склонности и свои интересы. У Вас и без того немалый список, так что, если звёзды сами по себе вас сейчас не привлекают, добавлять Астрономию не стоит — разве что вы решите отказаться от чего-то другого, — пояснила она. — А. Понятно. Тогда, наверное, нет, — сказал он. — И примерно так же я отношусь к маггловедению. — Маггловедению? Такого предмета у нас нет, — отозвалась Флауэрс. — Нет? — Нет, разумеется, — подтвердила она. Гарри так и не понял, осуждает ли она саму мысль изучать магглов или просто удивлена тем, что кому-то такое вообще могло прийти в голову. — Ну… ладно. Ничего страшного, я всё равно не собирался его брать, — неловко пробормотал он. — Хорошо. Начнём с очевидного, — она подчеркнула в списке «зельеварение» и «травология». — Расскажите, почему Вас интересуют именно эти предметы. — Э-э… ну… в зельеварении я не то чтобы очень хорош, но… — Для нашего разговора это несущественно, — перебила его Флауэрс. — Мне приходится давать советы и поистине одарённым ученикам, и тем, кто ни в чём не блистает, мистер Певерелл. Сейчас мы обсуждаем не то, какое место Вы займёте в классе, а о том, какие предметы Вы считаете достойными своего труда и почему. — А… ясно, — пробормотал Гарри и, помедлив, попытался снова собраться с мыслями. Профессор ждала спокойно, словно времени у них было сколько угодно. Для него это было чем-то почти непривычным. — Когда я впервые получил книги для Хогвартса, меня больше всего заинтересовало именно зельеварение, — начал он застенчиво. — Я хорошо готовлю, и мне нравится делать что-то своими руками — что-то вкусное или такое, что помогает человеку почувствовать себя лучше. Мне казалось, будто варка зелий в каком-то смысле похожа на готовку. Я знал, что зелья используют для лечения, и думал, что мне понравится ими заниматься, и у меня будет получаться. Но не вышло. Профессор был… — он запнулся и заставил себя не думать сейчас слишком много о том, почему профессор Снейп был таким, каким был. — Мы с профессором не ладили, я медленно схватывал, и у меня так и не появилось ощущения, что я хоть что-то понимаю. А потом, ну… в прошлом году у нас был другой преподаватель, и я вдруг вспомнил, почему вообще когда-то заинтересовался этим предметом. Думаю, теперь мне уже было бы не так важно, какой именно преподаватель ведёт курс, потому что я… в общем, я решил, что хочу выучить сам предмет, несмотря ни на что. — Да, порой неудачное сочетание учителя и ученика может серьёзно всё испортить, — кивнула профессор Флауэрс. — Но, похоже, Вы действительно обдумали своё решение продолжать. А травология? — Мне нравятся растения, — пожал плечами Гарри. — То есть… я с ними как-то легко лажу. Если это вообще можно так сказать. Их мне проще понять, чем многие другие вещи. — Хм. Да, в таком случае этот блок в вашем расписании лучше обозначить так, — сказала она и написала: «зельеварение/травология». — Это подскажет профессору Блэку и профессору Грейлинг, что вас в первую очередь интересует использование растений, а не их выращивание как таковое. — Профессору Блэку, мэм? — переспросил Гарри; внутри неприятно шевельнулось беспокойство. — Директор ведёт зельеварение на уровне ЖАБА, — пояснила она небрежным взмахом руки. — Он человек не слишком тёплый, но если Вы будете вежливы и почтительны, никаких проблем с ним у Вас не возникнет. — Да, мэм, — отозвался Гарри. Вряд ли Финеас Найджеллус Блэк мог оказаться более придирчивым, чем профессор Снейп, а сам он только что говорил, что уже не так уж зависит от того, ладит ли с преподавателем зелий. — А теперь, если бы Вы сами распределяли остальные предметы по блокам, как бы Вы это сделали? — спросила Флауэрс. — Я? — Мы ведь говорим о Ваших интересах, мистер Певерелл. Мне это многое скажет о том, как именно Вы воспринимаете эти дисциплины, — ответила она с едва уловимой ноткой раздражения. — Ладно, — согласился Гарри. — Тогда я бы объединил защиту от тёмных искусств, чары и трансфигурацию, а прорицания оставил отдельно. — Правда? Почему? — Это… неправильно? — тревожно спросил он. — Здесь нет правильного и неправильного. Меня интересует Ваш ход мысли, — напомнила она. — А, точно. Ну… Защита — вообще сложная вещь, — начал он медленно, но, увидев её спокойное, ободряющее выражение, почувствовал себя увереннее. — На самом деле частью защиты может стать почти любой предмет. Когда дело доходит до настоящей опасности, ты используешь всё, что у тебя есть, чтобы защитить себя и других. А вот прорицания… они, по-моему, больше про дальнюю перспективу. Это как… просто информация, в каком-то смысле. Информация полезна, но её нельзя применить напрямую так, как можно, не знаю, вызвать Патронуса или превратить предмет мебели в щит или оружие. — Трансфигурация — необычный выбор для такого блока, — заметила профессор Флауэрс, делая пометки. — Обычно трансфигурационные воздействия медленнее заклинаний. Почему не создать магический щит, вместо того чтобы превращать во что-то щитоподобное мебель? — Непростительные проклятия проходят сквозь магические щиты так, словно тех вообще нет, — возразил Гарри. — А некоторые щиты не реагируют на физические предметы, так что трансфигурированный снаряд может их пробить, если противник вовремя не поймёт, что именно ты делаешь. И потом, некоторые виды трансфигурации вовсе не так медлительны, если достаточно практиковаться. — Хм. Какие именно виды трансфигурации Вы имеете в виду? — спросила она. — Анимагическое превращение, — тут же ответил Гарри. — Ах да. И какое это, по-Вашему, имеет отношение к защите?.. — мягко подвела она. — Ну, всё зависит от формы, разве нет? Если ты, скажем, что-то крылатое, можно ускользнуть, можно напасть сверху, пока противник не ждёт, а можно собрать сведения, не будучи замеченным, ещё до всякого столкновения. Если что-то маленькое — можно проникнуть куда угодно и выбраться обратно незаметно. А если у формы есть когти, зубы или какая-нибудь естественная защита, многие маги такого просто не ожидают и могут замешкаться или даже отступить, вместо того чтобы сразу ответить заклинанием, — перечислил он. — Вы на удивление хорошо разбираетесь в анимагическом превращении, — заметила она. — Э-э… ну, мой прежний преподаватель Трансфигурации была анимагом, — сказал Гарри. — И ещё… был человек, который тоже был мне очень дорог. Я и сам хочу стать анимагом. Просто раньше у меня не было возможности заняться этим всерьёз. — Если бы такая возможность представилась, Вы захотели бы заняться этим уже сейчас? — спросила Флауэрс. — Да, мэм. Очень, — сразу ответил он. Она улыбнулась и взялась за перо. — В таком случае я бы, пожалуй, определила Вас не в мой класс трансфигурации, а к профессору Макмиллану. Его подход лучше подойдёт будущему анимагу, — сказала она, делая пометку. — А теперь расскажите о заклинаниях. Вы упомянули Патронуса — довольно необычный выбор, если помнить, насколько узко это заклинание применяется. Вас вообще привлекают редкие заклинания? Или, может быть, именно мощные светлые чары? Гарри запоздало вспомнил, что Дамблдор придумал послание Патронуса специально для Ордена, а это значило, что в эту эпоху вызывать Патронуса имело смысл только ради защиты от дементоров. Ну, или от смеркута, но смеркута почти никто не видел, если только изначально не вляпывался во что-то совсем уж безумное. — Ну, заклинания в принципе очень полезны в защите. Не только сглазы, проклятия и способы им противостоять — вообще самые разные заклинания. Щиты, защитные чары и… не знаю, даже Согревающие чары могут очень пригодиться при определённых обстоятельствах, — сказал он. — А редкие заклинания — да, звучит интересно. Но Патронуса я выучил потому, что очень плохо переношу дементоров, так что это, скорее, отдельный случай. — И где же Вы успели так тесно познакомиться с дементорами, что решили освоить Патронуса? — с явным недоверием спросила профессор Флауэрс. — Э-э… — сказал Гарри, осознав, что проговорился. — Мне, наверное… не стоит об этом говорить. — И всё же это крайне необычный выбор, мистер Певерелл, — так сильно сместить собственную магическую природу в столь юном возрасте. Когда Вы освоили это заклинание? — спросила она. — В тринадцать. А что вы имеете в виду — сместить мою магическую природу? — спросил он. — Вашу магическую направленность, — сказала профессор Флауэрс и тут же нахмурилась, увидев его совершенно непонимающий взгляд. — Как можно не знать таких вещей? Гарри опустил голову и снова принялся теребить манжеты. — Э-э… меня не растили в волшебном мире, мэм. Я вырос у родственников-маглов. Иногда бывают вещи, которые мне просто никто не удосужился объяснить. Потому что забывают: меня не воспитывали так, чтобы я знал всё это с детства, — тихо сказал он. Профессор не ответила сразу. Казалось, она тихо закипала, как котёл, готовый вот-вот перелиться через край. — Если Вы не знакомы с самым понятием магической направленности, значит, Вам не сообщили даже самых основ о том, как человек врастает в собственную магию, — произнесла она наконец с подчёркнуто сдержанной резкостью. — О светлой и тёмной магии вы хотя бы слышали? О чародействе и волшебстве? — Э-э… да, мэм. Слышал. Только я не очень понимаю… то есть мне никто толком этого не объяснял… разве «чародейство» и «волшебство» — не просто слова для женщины-мага и мужчины-мага? — неуверенно спросил он. Профессор глубоко вдохнула, раздув ноздри. — Нет, мистер Певерелл. — О. Она опёрлась локтем о стол и прижала пальцы ко лбу. Гарри задумался, не стоит ли что-нибудь сказать. Потом решил, что лучше, пожалуй, молчать, пока она не успокоится. Он знал профессора Флауэрс ещё слишком мало и уже видел, насколько она не похожа на других взрослых, с которыми ему доводилось иметь дело. Очень не хотелось, чтобы она передумала и перестала ему что-либо объяснять. Через несколько минут она вздохнула и снова выпрямилась. — Магическая направленность, — заговорила она сухим, чётким тоном лектора, — по сути есть результат того, как именно человек пользуется собственной магией. Наша магия формируется тем, что мы с ней делаем, так же как разум формируется тем, о чём и каким образом мы думаем. У младенца направленности нет, пока он не начнёт проявлять магию. Да и потом ребёнок редко выражает её настолько сильно — или настолько однообразно, — чтобы серьёзно сместить себя в ту или иную сторону до тринадцати лет. Обычно у детей попросту не хватает ни силы, ни упорства. Их проявления слабы и легко перекрываются, как только начинается систематическое обучение. — С возрастом всё меняется. Магия человека изменяется по мере того, как он совершает всё больше действий — и всё более сильных. Возьмём для примера светлую и тёмную магию: старый пример, который любят повторять до бесконечности. Чем усерднее человек практикует светлую магию, тем труднее ему даётся магия, тяготеющая к тёмной. И наоборот. Но и светлая, и тёмная магия бывают полезны, а потому почти все маги сознательно практикуются так, чтобы оставаться в серой области — сохранять нейтралитет между двумя полюсами, не углубляясь ни в одно из направлений слишком далеко. Это позволяет среднему магу с примерно одинаковой лёгкостью использовать и Чистящие чары — тёмное очищающее заклинание, — и Диффиндо — светлое режущее. — Подождите, — перебил Гарри. — Но ведь это обычные бытовые заклинания. Почему одно из них светлое, а другое тёмное? — Вернёмся к основам, мистер Певерелл. В чём, по-Вашему, состоит главная разница между светлым и тёмным? — спросила она. Хотя она и назвала это основами, Гарри с неприятным ощущением понял, что ответа у него нет. Он на секунду закусил губу. — Это ведь не «добро против зла», правда? — осторожно спросил он. И сразу понял по её лицу, что сказал глупость — хотя в её взгляде было скорее сожаление, чем раздражение. — Те, кто утверждает подобное, либо невежественны, либо сознательно вводят слушателей в заблуждение, — холодно сказала профессор Флауэрс. — …О, — прошептал Гарри. Значит, его действительно вводили в заблуждение. Почти все. Но в первую очередь — Дамблдор. — А как на самом деле? — спросил он совсем тихо. — Свет не терпит компромисса, — ответила профессор Флауэрс. — Его проявления могут быть и едва заметными, и поразительными, но сама светлая магия требует ясной и единственной цели. Тёмное очищающее заклинание убирает грязь с поверхности — а при желании может быть приспособлено и для удаления иных нежелательных веществ: масла, пролитой еды, чернильных пятен. Светлое же очищение убирает загрязнение как таковое, а значит, неизбежно снимает и верхний слой самой поверхности там, где то загрязнение проникло. Маг, склонный к свету, возможно, сумел бы удержать в уме достаточно точное представление о том, что считать загрязнением, чтобы убрать одно и пощадить другое, но если говорить по существу, тёмное заклинание куда легче использовать тонко — если только человек вообще способен к тёмной магии. Гарри некоторое время обдумывал эти слова. Профессор Флауэрс не мешала. — Значит, режущее заклинание считается светлым потому, что оно просто режет всё, на что его направишь, с той силой, какую в него вложишь? — уточнил он. — Именно, — сказала профессор. — Но ведь тёмные режущие заклинания тоже бывают? — Он почти не сомневался, что Сектумсемпра относится именно к таким. Во всяком случае, все так говорили. — Если Вам нужен окончательный ответ, лучше спросить у одного из наших преподавателей заклинаний. Но лично мне тёмные режущие заклинания не встречались, — ответила она. — А режущее проклятие? Разве оно не должно быть тёмным уже потому, что это проклятие? — не отступал Гарри. — Вовсе нет. Светлых проклятий существует немало, и именно их последствия порой труднее всего исправить, — сказала Флауэрс. Гарри открыл рот, закрыл его и покачал головой. Светлые проклятия? Он никогда в жизни о таком не слышал. А ведь Сектумсемпру и правда ужасно трудно залечить, — невольно подумал он. — Но вернёмся к более общему вопросу о направленности, — продолжила профессор, прервав ход его мыслей. — Светлое и тёмное можно считать противоположностями в том смысле, что человек, слишком сильно сместившийся к одному из них, неизбежно начнёт испытывать затруднения с другим. — Чародейство и волшебство тоже считаются противоположностями — и вовсе не потому, что одно якобы принадлежит женщинам, а другое — мужчинам. Это нелепая, устаревшая, предвзятая чушь. Чародейство основано на интуиции, волшебство — на мере, вычислении и точном знании. Зельеварение, к примеру, — классическое чародейство, тогда как алхимия со всей её точностью — волшебство. Чары, как правило, относят к волшебству, а ритуалы, для вытеснения которых они и были когда-то разработаны, — к чародейству. Граница здесь гораздо менее очевидна, и провести её не так-то просто. Трансфигурация — это волшебство или чародейство? И то и другое, — она сделала паузу и посмотрела на Гарри выжидательно, словно предлагая самому додумать дальше. Он моргнул, затем задумчиво нахмурился. — Интуиция… против расчёта, — пробормотал он. Она ободряюще кивнула. — То есть анимаги… ближе к чародейству? — осторожно предположил он. — Очень хорошо, — с тёплой улыбкой похвалила его профессор Флауэрс. — Но профессор М… то есть моя прежняя преподавательница трансфигурации тоже была анимагом, и при этом учила нас куче формул, — возразил он. — Именно, и тут мы подходим к очень важной детали, не так ли? — отозвалась она с явным одобрением. — Это как раз и помогает понять, как действует магическая направленность. Человек может знать о магии, лежащей вне его собственной направленности, абсолютно всё — и всё равно не быть в состоянии ею пользоваться. Можно прекрасно понимать подход, который тебе не свойственен. Можно быть мастером трансфигурации, тяготеющим к чародейству, и учить самых разных учеников самым разным способам мыслить о трансфигурации, а самому при этом всегда действовать интуитивно. Можно быть алхимиком, а значит — вполне компетентным в зельеварении, и всё же никогда не подняться в этой более хаотичной области выше добротного ремесленного уровня. — Хаотичной? — с лёгким возмущением переспросил Гарри и заслужил за это снисходительную улыбку. — Именно. Для волшебников вроде меня зельеварение — область весьма неопрятная. В рецептах упущены все важные детали — подразумевается, что нужно заполнять пробелы самому по ходу дела. Эти недостающие фрагменты нужно чувствовать и интуитивно угадывать, такие как относительная сила ингредиентов, имеющихся под рукой, в противовес теоретической силе, которой они предположительно должны обладать. Более того, предполагается, что магия сама должна — в той или иной мере — восполнить эти пустоты. Для кого-то в этом кроется подлинная свобода. Другим же это кажется… отсутствием должного порядка, — пояснила она. — Значит, в вопросе трансфигурации Вы предпочитаете другую сторону? Вам ближе формулы и расчёты? То есть… волшебство? — спросил Гарри. — Верно. И именно поэтому Вы будете изучать трансфигурацию с профессором Макмилланом, а не со мной, — ответила она. — Потому что я хочу стать анимагом, а это скорее чародейство, и профессор Макмиллан — из тех, кому эта сторона ближе? — уточнил он. Она улыбнулась и кивнула. — Хм. — Есть и другие направленности, и далеко не все они названы. Всё не сводится к светлому и тёмному, к чародейству и волшебству. Бывают люди со склонностью к зелёной магии, к той или иной стихии — а порой и ко всем пяти сразу. Бывают те, кто особенно силён в защитных чарах или в изготовлении палочек. Ритуальная магия тоже существует, хотя сейчас встречается значительно реже: это опасное ремесло. Каждое действие, совершаемое нами при помощи магии, смещает нас в ту или иную сторону, и чем больше её разновидностей мы осваиваем, тем сложнее становится их взаимное влияние, — она перевернула страницу с пометками и обмакнула перо в чернильницу. Гарри подался вперёд, с любопытством следя за тем, как она выводит круг с точкой посередине. Затем сделала засечку с одной стороны и вторую — напротив. Одну подписала «свет», другую — «тьма». Потом добавила ещё две, разделив круг на четверти, и подписала их «чародейство» и «волшебство». — Точка — это Ваша направленность, — сказала она. — Понятно, — отозвался Гарри. Она коснулась точки пальцем. — Вы варите мощное зелье, — сказала она и сдвинула палец ближе к отметке «чародейство». — Допустим, тёмное зелье, — добавила она, подвигая палец ещё и к «тьме». — Затем вы вызываете телесного Патронуса, — и её палец почти дошёл до области «света», также чуть сместившись в сторону «волшебства». — Основной принцип ясен? — Да, мэм, — согласился Гарри, с удивлением обнаружив, насколько хорошо диаграмма помогала. Профессор одарила его мимолётной улыбкой, затем взяла перо и начертила ещё гесколько кривых, чтобы круг стал больше похож на сферу. — В действительности ситуация обстоит скорее так, — произнесла она. — Вокруг сферы существует бесконечное множество точек. У нас нет названий для всех них. Даже те, для которых названия есть — такие как свет и тьма, чародейство и волшебство, огонь и вода — даже их мы понимаем не полностью. Однако нам известно вот что: если кто-то совершает достаточно много могущественного чародейства, у него, как правило, начинаются большие трудности с волшебством. Если кто-то слишком сильно тянет на себя стихию воды, он обычно обнаруживает, что больше не может манипулировать огнем так же эффективно. — Ладно, — сказал Гарри. — Я понимаю. Значит, магическая направленность — это… довольно сложно. — Так и есть, хотя бы потому, что направленность каждого человека уникальна. Однако существуют широкие категории, о которых очень полезно знать. Полезно понимать, что исполнение определённой магии может закрыть дверь для нашей способности исполнять некую другую магию. Именно поэтому Хогвартс ждёт и принимает учеников только тогда, когда им исполняется одиннадцать. Мы хотим дождаться, когда они станут достаточно взрослыми, чтобы понимать выбор, который они делают. Также именно поэтому мы заботимся о том, чтобы преподавать разрозненные предметы и отбирать конкретные техники, заклинания и магические действа. Мы стараемся обучать достаточно широко, чтобы студенты могли поддерживать нейтральную направленность. На самом деле, большинство людей предпочитает сохранять нечто близкое к нейтральной направленности на протяжении всей своей жизни. — Правда? — спросил Гарри. — Несомненно. Скажите мне, мистер Певерелл — есть ли заклинания, которые даются вам с трудом? — ответила она вопросом на вопрос. — Да, — признался он с неловкостью, а затем внезапно осознал, к чему ведёт профессор. — Погодите, вы хотите сказать, что это может быть из-за того, что моя направленность… не подходит для них? — Это весьма вероятно, если Вы способны сотворять телесного Патронуса с тринадцати лет, — ответила она. Он выпрямился. — Значит, Патронус — это могущественная магия света, как Вы сказали, — вспомнил он. Она кивнула. Он не озвучил следующую пришедшую в голову мысль: «может быть, именно поэтому моё заклятие Круциатус не особо сработало на Беллатрисе, даже когда я был в ярости». Он подумал о других заклинаниях, с которыми у него были трудности. — Манящие чары? Мне пришлось учить их в четырнадцать, и это было действительно трудно, — предложил он вариант взамен. — Тёмные, хотя и далеко не настолько значительно тёмные, насколько Патронус является светлым, — пояснила профессор с кивком. — Стандартные Манящие чары принесут Вам только те объекты, которыми вы владеете в достаточной степени, а владение, как выясняется, почти всегда является темой для обсуждения. — Оу, — выдохнул Гарри. — Значит, моя направленность… светлая? — Хм-м, помните о сфере, — подсказала она, пододвигая к нему пергамент с диаграммой еще на сантиметр. — Хорошо. Она светлая и, может быть, какая-то ещё? — попытался угадать он. — Именно. Вам бы пошло на пользу подумать о том, чем может быть это «какая-то ещё». Можно загнать себя в настоящий тупик. Нейтральность — это то, что можно поддерживать, но её трудно вернуть, если однажды утратить. Маги теряли способность творить вообще что-либо могущественное из-за того, что заставляли свою магию работать против самой себя слишком сильно, — предупредила она. Гарри застыл в тревоге. — Заметьте, это не так-то просто сделать, — добавила она мягко. — Но вам определенно следует знать, что такое случается. В особенности избегайте ритуалов, пока у вас не появится более ясное понимание того, какова Ваша направленность в настоящий момент. — Как мне это выяснить? Думать о том, в чём я плох? — спросил он. — Для начала — да, думайте о том, с чем Вы боретесь. Думайте также о том, что даётся Вам легко — что получается естественно? Что, возможно, не получается само собой, но достижимо без великого труда? Эти вещи помогут вам сузить круг вариантов, — посоветовала Флауэрс. — Понял. Благодарю Вас, профессор. Я попробую, — сказал он. Уже в ту же секунду ему отчаянно захотелось, чтобы рядом оказалась Гермиона: уж она-то не просто составила бы список, а ещё и превратила бы его в какую-нибудь хитроумную схему связей, о существовании которой сам Гарри даже не подозревал. И тут его ударило, словно бладжером: Гермиона была волшебницей. Знала ли она об этом сама? Рон всегда называл её ведьмой. Но он был чистокровным… значит, он должен был знать, что это неправильно. — Профессор… — начал Гарри, затем неловко замолчал. Она уделила ему всё свое внимание и ждала, пока он продолжит. Он глубоко вдохнул и решился. — Если ведьмы — это не обязательно женщины, а волшебники — не обязательно мужчины, почему кажется, что некоторые люди всегда называют женщин ведьмами, даже если те преуспевают в волшебстве? — Ах, — произнесла она бесстрастным тоном. — Это пережиток древних времен, когда от женщин ожидали чародейства, а от мужчин — размышлений. Римская палочка проектировалась как мужское орудие войны, в разительном контрасте с женским целительным жезлом. Это глупая старая привычка, и всё же привычки сохраняются вопреки всякому смыслу. Мужчины способны исцелять, точно так же как женщины способны причинять вред. Женщины способны к расчётам, точно так же как мужчины — к интуитивному познанию. Гарри медленно кивнул. — Значит, мизогиния — это проблема и в магическом мире тоже, а не только в магловском, — заключил он, наслушавшись об этом от Гермионы. Впрочем, её лекции в основном были сосредоточены на проблемах магловского мира. Профессор Флауэрс одарила его озадаченным взглядом. — Именно так, — сказала она. — Я ничего не могу поделать с тем, что я феминист. Одна из моих лучших подруг — была — первой в нашем классе, пугающе гениальной, и к тому же девочкой, — пояснил он, пожав плечами. — Феминист, — заметила она. — Это магловское слово? — Кажется, да, — подтвердил Гарри. Затем он нахмурился про себя. Существовало ли это слово в 1897 году? Он в самом деле не знал. Упс. Затем они вернулись к обсуждению расписания его занятий. В итоге у Гарри набралось три группы предметов: зельеварение/травология, защита/чары/трансфигурация и прорицания сами по себе. Также по итогам встречи он вынес несколько стратегий, позволяющих выяснить, какова его магическая направленность, и мысль о том, что, возможно, стоит подумать, какой он хочет её видеть — если она ещё не была безвозвратно утянута в том направлении, в котором уже находилась. Домовой эльф по имени Бимиш был достаточно любезен, чтобы принести ему ланч в гостиную Гриффиндора, хотя было уже поздно. После еды Гарри обнаружил, что он совершенно вымотан. Он не собирался засыпать на диване перед камином, но встать казалось ужасно тяжёлой задачей, учитывая, что он даже не знал, чем заняться, если поднимется.