Action therapy

***

      Ночь приходит в Святого Мунго не с закатом, а с тишиной. Днём крыло неизлечимых гудит — редкие шаги целителей, шёпот медсестёр, стоны пациентов, которых уже нечем обезболить. К семи вечера всё затихает. К девяти пустеют. К полуночи здесь не ходят даже привидения.       Гермиона ждала до часа ночи. Теперь она идёт по коридору, и её шаги — единственный звук, нарушающий покой. Носки туфель слегка шаркают по каменному полу. В правой руке — поднос с флаконами.       Поднос накрыт полотенцем, чтобы никто случайно не увидел бледно-зелёный оттенок главного ингредиента.       В левой — палочка. Та самая, из Отдела Тайн. Она нагрелась в руке, как живая, и Гермиона чувствует, как артефакт пульсирует в такт её сердцу. Или её сердце подстраивается под артефакт. Она не знает, что хуже.

Палата номер девять.

      Дверь не заперта. В крыле неизлечимых никто не запирает двери — куда бежать тем, кто уже приговорён? Гермиона входит без стука. Как в прошлый раз. Как будет входить всегда.       Сегодня Драко не спит. Сидит на кровати, обхватив колени руками, и смотрит в одну точку на противоположной стене. Его лицо освещает только тусклый ночник — маленький шар, который завис над изголовьем. При таком свете он похож на восковую фигуру. — Вы не спите, мистер Малфой, — констатирует Гермиона, ставя поднос на тумбочку. — Вы пришли. — Голос Драко сухой, как старая бумага. — Я знал, что вы придёте. — Знали? — Вы смотрели на меня так, будто я уже мёртв. — Он поднимает глаза. В них нет страха, только странное, почти детское любопытство. — Мёртвые не боятся палачей. Только живые боятся.       Гермиона делает паузу. Она выходит хорошей, почти драматической. — Я не палач, мистер Малфой. Я целитель. — Целители не приходят в час ночи. — Я — не обычный целитель.       Она садится на край кровати. Пружины стонут, как в прошлый раз. В этом есть что-то ритуальное — тот же звук, то же положение тела, тот же наклон головы. Гермиона приготовила этот диалог ещё днём. Расписала по репликам. — Я думал, — шепчет Драко, — о вашем предложении. — И? — Я хочу… — Он сглатывает. Кадык дёргается, и это движение почему-то кажется Гермионе самым живым, что она видела за последние сутки. — Я хочу забыть. Всё. Или пусть ничего не останется. Мне всё равно. — Хорошо. — Гермиона кивает. — Тогда подпишите согласие.       Она достаёт из кармана мантии сложенный лист пергамента. Печать Министерства. Печать Святого Мунго. Печать Отдела экспериментальной терапии. Все три — поддельные.       Драко берёт пергамент дрожащими пальцами, читает, не вникая. Да и что там читать? Всё равно не поймёт. Он расписывается внизу, кривым, детским почерком — буквы сползают вправо, как пьяные. Гермиона убирает лист обратно. — Ложитесь.       Драко покорно ложится на спину, вытягивается струной. Его руки — на одеяле, ладонями вверх. Поза жертвоприношения. Гермиона берёт флакон с бледно-зелёной жидкостью. — Это зелье погрузит вас в сон. Без сновидений. Мой голос вы будете слышать, но не сможете ответить. Вы будете в полной моей власти. — Я уже в вашей власти, — шепчет Драко, и его губы искривляются в подобии улыбки. — Разве вы не заметили?       Гермиона не отвечает. Она откупоривает флакон, подносит к его губам. Драко делает глоток, не отрывая от неё взгляда. Ещё глоток. Третий. На счет «десять» его глаза закрываются.       На счет «двадцать» дыхание становится ровным, глубоким — таким ровным, что кажется механическим. На счет «тридцать» Гермиона приставляет палочку к его виску. — Открывайся, — шепчет она, и мир вокруг распадается на нити.

***

      Она внутри его разума. Это не метафора. Гермиона действительно стоит в воспоминаниях Драко Малфоя, словно в зале с тысячами экранов. Каждый экран — момент жизни. Вот Драко в три года получает первую палочку — игрушечную, она сломается через день. Вот он в шесть лет плачет, потому что отец назвал его «слабым звеном рода». Вот одиннадцатилетний мальчик на платформе 9¾, сжимающий руку матери.       Гермиона идёт по этой галерее с холодным любопытством коллекционера. Ей не жалко. Жалость — это эмоция, которая мешает чистоте эксперимента.       Она находит нужное воспоминание через десять минут блуждания. Первый курс. Коридор Хогвартса. Крэбб и Гойл — тогда ещё просто толстые мальчики, а не убийцы — толкают первокурсника. Маленького, рыжего, в грязной мантии. Драко стоит рядом и смеётся. Он не толкает сам. Он просто смотрит. И смеётся.       Гермиона подходит к экрану, прикасается к нему кончиком палочки. — Вырезать, — командует она.       Воспоминание вздрагивает, как раненое животное. Края серебряной нити отходят от общего полотна, и Гермиона аккуратно, как хирург, достает его на поверхность. Мнемосифон в её левой руке втягивает нужную нить. — Заменить, — шепчет она и вплетает новое воспоминание. То же самое место, те же мальчики, но теперь Драко не стоит в стороне. Он оттаскивает Крэбба за шиворот. «Не смейте», — говорит он, и голос звенит от неожиданной смелости.       В новой версии Драко — герой. Маленький. Смешной. Но герой.       Гермиона заканчивает сцену и выходит из его разума так же резко, как ныряльщик вырывается на поверхность воды. Воздух в палате бьёт в лёгкие холодом. У неё идёт кровь из носа.       Красные капли падают на белую простыню, расплываются алыми пятнами — красиво, почти художественно. Гермиона вытирает лицо рукавом мантии. Ей не больно. Она привыкла.       Драко спит. Но его лицо изменилось. С морщины между бровями разгладились. Уголки губ чуть приподняты. Он улыбается во сне.       Гермиона смотрит на него долго — минуту, две. Слишком долго. «Ради тебя, — подумала она, и тут же одёрнула себя. — Ради науки».

***

      Драко просыпается через час. Когда его глаза открываются, в них что-то меняется. Та же серая глубина, но теперь там нет стекла.Теперь там… что-то живое. — Грейнджер, — хрипит он и садится на кровати. — Мистер Малфой. — Я… — он трёт лоб, морщится, пытаясь поймать ускользающее воспоминание. — Мне снилось… нет, не снилось. Я вспомнил. Коридор. Крэбб и Гойл. Они кого-то били, а я… — А вы? — Я защитил того мальчика. — Драко смотрит на свои руки, словно видит их впервые. — Я сказал «не смейте». — Голос его дрожит. — Я никогда такого не делал. Или… делал?       Гермиона наклоняет голову. — Память изменчива, мистер Малфой. Иногда мы помним себя лучше, чем были на самом деле. — Но это не моё воспоминание. — Теперь ваше. — Она подаётся вперёд, и её пальцы касаются его запястья. Легко. Почти невесомо. — Как вы себя чувствуете?       Драко молчит. Его пульс под её пальцами — частый, как у загнанного зверя. Но лицо становится мягче. Спокойнее. — Спокойно, — наконец говорит он. — Я чувствую себя… спокойно. Впервые за два года.       Он улыбается ей. Не той кривой улыбкой, что была раньше. Настоящей. Первой настоящей улыбкой после войны.       Гермиона сжимает его запястье чуть сильнее, чем нужно. — Завтра продолжим, — говорит она, поднимаясь. — Следующий сеанс — глубже. Мы займёмся вашим отцом.       Драко вздрагивает, но не отводит взгляд. — Займитесь, — шепчет он. — Я вам доверяю.       И в этом «я вам доверяю» — такое детское, такое искреннее простодушие — есть что-то, от чего у Гермионы перехватывает дыхание. Она выходит из палаты. Прижимается спиной к холодной стене коридора, закрывает глаза и считает до десяти.       Один. Она не должна испытывать ничего, кроме профессионального интереса. Два. Пациент — всего лишь объект. Три. Красные чернила на разграфлённом листе не значат ничего, кроме завершённого этапа.       Четыре. Пять. На счёте «восемь» Гермиона понимает, что врёт себе.       На счёте «десять» она идёт в кабинет, чтобы до утра записывать наблюдения. Рука не дрожит. Это всегда не дрожит. Но сегодня она пишет фамилию «Малфой» не красным. Синим. Словно хочет отсрочить то, что неизбежно. Словно хочет сохранить его чуть дольше.