Action therapy

***

      Она не спит двое суток. Это не имеет значения. Магия компенсирует усталость — зелья бодрости, мятный настой, ритуальное растирание висков. Гермиона выглядит свежей, как утреннее яблоко. Никто не догадается, что под глазами у неё залегли тени, которые она маскирует тональным кремом.       Никто, кроме зеркала. Но зеркал она избегает. Зеркала врут.       Час ночи. Палата номер девять. Сегодня Драко ждёт её сидя. Не в позе эмбриона, не скрючившись у стены. Сидит на краю кровати, ноги на полу, руки на коленях. Выпрямился. Взгляд ясный.       После первого сеанса он поел. Целительница утренней смены записала в карту: «аппетит восстановлен, первая положительная динамика за полгода».       Гермиона читала эту запись и улыбалась. Если бы они только знали, какой ценой. — Вы пришли, — говорит Драко. В его голосе нет страха. Есть ожидание. Как у ребёнка перед праздником. — Я пришла. — Сегодня будем работать с отцом? — Он произносит «отцом» так, будто это не слово, а заноза. Вросшая глубоко под кожу.       Гермиона кивает, ставит поднос с зельем. — Готовы? — Готов.       Он ложится на спину сам, без команды. Вытягивает руки вдоль тела. Поза больше не жертвенная — доверчивая. Он закрывает глаза до того, как она подносит флакон к губам.       Гермиона медлит. Смотрит на его лицо — спокойное, расслабленное, почти счастливое в предвкушении избавления. «Ты доверяешь мне, — думает она. — Как глупо».       Она вливает зелье. Драко засыпает через двадцать секунд.       Гермиона приставляет палочку к виску. — Открывайся.

***

      Она падает в его разум, как в колодец. Стены воспоминаний сжимаются, становятся темнее, чем в прошлый раз. Во втором сеансе всё иначе. Гермиона не бродит по галерее — она проваливается сразу в подвал.

Подвал Малфой-мэнора.

      Она никогда здесь не была. Но разум Драко рисует каждую деталь с фотографической точностью: каменные стены, сырой запах, плесень по углам. Пол бетонный — холод пробирается сквозь ботинки. Посередине — деревянный стул. На стуле — мальчик.       Драко. Одиннадцать лет. Светлые волосы слиплись от пота, щёки мокрые от слёз. Он не плачет — он уже выплакал всё, что мог. Глаза пустые. Белые рубашка перепачкана грязью.       Гермиона подходит ближе. Она здесь невидима. Тень среди ночной тьмы. Рядом со стулом стоит мужчина.       Люциус Малфой. Молодой ещё, красивый той холодной, хищной красотой, которая не предвещает ничего хорошего. В руке — палочка. За спиной — дверь в темноту. Оттуда доносится шорох. — Ты слаб, — говорит Люциус голосом, которым можно резать стекло. — Сын Пожирателя Смерти плачет, как девчонка.       Мальчик молчит. — Ты пройдёшь испытание, — продолжает отец. — В этой комнате — тёмные твари. Я запер их там на неделю. Они голодны. Ты выйдешь оттуда живым или не выйдешь вообще.       Лицо Люциуса не меняется. Он говорит это так же спокойно, как обсуждают погоду. — Папа, пожалуйста, — шепчет мальчик. Голос ломается. — Папа? — Люциус усмехается. — Ты обратишься ко мне «отец», когда докажешь, что достоин носить нашу фамилию.       Он открывает дверь. Тьма выдыхает наружу холод и запах гнили.       Маленький Драко встаёт со стула. Ноги его дрожат, но он идёт. Потому что выбора нет. Дверь закрывается за ним с глухим стуком.       Люциус остаётся по эту сторону. Достаёт платок, вытирает пальцы — там, где прикасался к сыну. И уходит.       Гермиона стоит в пустом подвале. И впервые за долгое время не знает, что делать. Она видела жестокость. Видела пытки. Видела, как Круциатус ломает людей. Но это — холодное, будничное насилие отца над одиннадцатилетним ребёнком — пробирает её иначе. Глубоко. Там, где не должно пробирать. — Работа, — шепчет она себе. — Это просто работа.       Она находит воспоминание — серебряную нить, пульсирующую болью так сильно, что она кажется почти чёрной. Протягивает руку, чтобы вырезать. И не может. Пальцы застывают в миллиметре. «Ты ведь ненавидишь их, — напоминает себе Гермиона. — Чистокровных. Малфоев. Его. Ты должна была его уничтожить».       Но смотрит на нить воспоминания — и видит не врага. Видит мальчика, которого никто никогда не защищал. — Чёрт, — выдыхает она.       И меняет план. Она не вырезает это воспоминание. Не стирает боль. Она сделает кое-что другое. Хуже. Или лучше? Гермиона больше не уверена. Она кладёт ладонь на нить и шепчет формулу искажения.       Теперь в этом воспоминании Люциус Малфой не уходит. Он открывает дверь. И вытаскивает сына оттуда — через секунду, а не через час. Он обнимает мальчика, прижимает к груди, целует в макушку. — Я люблю тебя, сын, — говорит Люциус в новой версии. — Ты не должен ничего доказывать. Ты уже достоин.

Ложь.

      Гермиона вплетает эту ложь в самый глубокий слой памяти Драко — так глубоко, что он никогда не усомнится. «Ты благодарен отцу, — приказывает она, пока вплетает нить обратно. — Он спас тебя. Он всегда тебя любил».       Когда Гермиона выходит из разума, мир перед глазами плывёт. Кровь из носа течёт ручьём — не капает, а льётся, заливая мантию, простыни, пол. В ушах звон. Она падает на колени, хватается за край кровати, дышит ртом — жадно, как рыба, выброшенная на берег. Палочка выскальзывает из пальцев, катится по полу. «Передозировка, — отстранённо думает она. — Слишком глубоко. Слишком много магии за раз».       Она не должна была выжить после такого вмешательства. Но она живёт. Всегда живёт.       Гермиона поднимается, шатаясь, вытирает лицо подолом мантии — светлая ткань становится алой. Смотрит на Драко.       Он спит. Его лицо — совершенно безмятежное. Из тех лиц, что пишут на иконах. На щеках — следы от слёз. Но это старые слёзы. Будущих не будет. — Готово, — шепчет Гермиона своему отражению в тёмном окне. — Ты теперь счастлив, Малфой. Спи спокойно.

***

      Драко просыпается с криком. Но это не крик ужаса. Это крик облегчения. — Папа! — выдыхает он, садясь на кровати. Глаза горят, влажные, живые, полные любви. — Папа спас меня. Он… он вытащил меня оттуда. Он сказал, что любит меня.       Слёзы текут по его лицу, и он не вытирает их. Смотрит на Гермиону с такой благодарностью, что у неё в груди что-то ломается. — Вы вернули меня к жизни, — говорит Драко, и голос не дрожит. Он сильный. Твёрдый. — Вы — заставили вспомнить.       Он бросается к ней, обнимает, прижимается щекой к её плечу. Дышит часто-часто, пахнет потом и зельями — и чем-то ещё, детским, забытым.       Гермиона не двигается. Стоит, как каменное изваяние, чувствуя его тепло через мантию. Сердце колотится бешено — осознание, что терапия работает. Понимание, что Драко принимает новые воспоминания как должное. — Грейнджер, — шепчет он ей в плечо. — Я никогда не смогу вас отблагодарить.       Она медленно поднимает руку. Кладёт ему на затылок. Пальцы тонут в светлых, спутанных волосах. — Не нужно, — отвечает она, и голос её — чужой. Не её. — Вы уже отблагодарил.       Но внутри неё — всё переворачивается. «Чёрт — думает Гермиона, глядя поверх его головы в тёмное окно. — Я, кажется, создала себе проблему».       Она не должна была гладить его по голове. Не должна была позволять обнимать себя. Не должна была чувствовать, как её сердце — то самое, которое она считала мёртвым органам — начинает биться быстрее.       Драко плачет у неё на плече, а она смотрит на своё отражение в стекле. И не узнаёт его. В отражении стоит не целительница. Не экспериментатор. Стоит девушка, которая обнимает врага. И которой это нравится. — Завтра, — шепчет Гермиона, отстраняясь. — Завтра я проверю ваши показатели. — Останьтесь, — просит Драко, хватая её за руку. — Пожалуйста. Всего на несколько минут.       Она смотрит на его пальцы — длинные, бледные, обвившие её запястье. И садится обратно на край кровати. — Несколько минут, — говорит она.       Через час она всё ещё сидит там. Драко заснул, уронив голову ей на колени. Она гладит его по волосам, машинально, как кошку. И думает о том, что разграфлённый лист в её кабинете всё ещё ждёт.       Фамилия Малфой — красным.       Но Гермиона вдруг понимает, что не хочет его вычёркивать. Никогда. И это самое страшное, что она осознала за всю свою жизнь.