Action therapy

***

Палата номер девять, крыло «Изолированные неизлечимые», Святого Мунго.

      Запах здесь имеет цвет — бледно-жёлтый, как моча после долгой болезни. Он оседает на зубах, просачивается в поры. Гермиона Грейнджер вдыхает его полной грудью и чувствует себя почти как дома. На табличке у двери значится: Малфой Драко, статус: стабильно критический.       «Стабильно» в этом контексте означает только то, что он ещё дышит. «Критический» — что он, возможно, об этом жалеет.       Она заходит в палату без стука. Кровать задвинута в самый дальний угол, словно пациент пытается стать частью стены. Шторы задёрнуты, даже магические светильники погашены — только тусклый фосфоресцирующий налёт на потолке, как разлитое молоко, которое начало скисать. В этом свете кожа Драко Малфоя кажется почти прозрачной.       Он свернулся калачиком, лицом к стене. Поза эмбриона. Самая древняя защита, которую знает тело. Когда мир снаружи стал слишком опасным, чтобы в нём находиться. — Мистер Малфой, — голос Гермионы ровный, клинический. — Вам пора принимать утреннюю дозу.       Тишина.       Она подходит ближе, и пол под её ступнями издаёт сухой скрип — единственный звук, который здесь вообще что-то означает. В этой палате даже время течёт иначе: густо, медленно, как почти свернувшаяся кровь.       Драко даже не шевелится.       Гермиона ставит поднос на тумбочку. Два флакона: синий — успокоительное, рубиновый — питательный раствор, потому что он почти перестал есть. Последние две недели его кормили через зелья. Ткань тает с костей, под глазами залегли лиловые тени, похожие на свежие синяки.       Он больше не напоминает мальчика с «Хогвартс-Экспресса», который смотрел на неё свысока и называл грязнокровкой. Теперь он смотрит в стену и молчит. — Если вы не будете сотрудничать, мне придётся использовать принудительные методы.       Гермиона произносит это тем же тоном, каким когда-то заучивала формулы обращения времени. Тихим. Уверенным. Пустым.       И тогда он поворачивается.       Это почти физический удар — встречаться с его глазами. Они стали больше, чем она помнила. И темнее. В них нет ни страха, ни ненависти, ничего, что можно было бы зацепить. Только стекло. Стекло по ту сторону витрины, за которой никого нет. — Заберите их, — шепчет он. — Пожалуйста.       Голос — как рассыпанный песок. Нижние регистры стёрлись от долгого молчания. — Заберите всё.       Он не просит зелья. Он просит пустоты.       Гермиона выдерживает паузу ровно столько, сколько нужно, чтобы он успел подумать, что она уходит. Затем садится на край кровати — пружины жалобно стонут — и смотрит ему прямо в зрачки. Вот здесь, внутри этих серых льдинок, происходит самое интересное.       Она не целительница по призванию. Она стала ею случайно — или не случайно, а потому, что доступ к крылу неизлечимых открывает доступ к телам, за которые никто не будет биться. Их списали. Их магия гниёт заживо. Семьи поставили крест, друзья разбежались, даже Драконья лихорадка прошла бы мимо. Но Гермиона знает — самые ценные ингредиенты всегда лежат на дне. — Я могу дать вам кое-что получше зелья, — говорит она.       Драко прикрывает глаза, и в этом жесте — тысячелетняя усталость. Он даже не спрашивает что. Ему всё равно. — У меня есть экспериментальная методика. Глубокая коррекция памяти через легилименс и гипнопедию. Если всё получится… вы не вспомните, почему вам хочется умереть.       Молчание. — А если не получится? — хрипло. — Тогда вы не вспомните ничего. И это… — она почти улыбается, уголки губ ползут вверх на полмиллиметра, — тоже вариант.       Он не отвечает. Но его пальцы, лежащие поверх одеяла, слегка разжимаются. Она замечает это. Гермиона замечает всё.       На её рабочем столе в кабинете висит разграфлённый лист. Фамилии — столбцами. Даты поступления. Статус терапии — три столбца: «начато», «в процессе», «завершено».       Красные чернила используются только в последнем. Фамилия Малфой пока не зачёркнута. — Я подумаю, — шепчет он, отворачиваясь обратно к стене. — Конечно, — кивает Гермиона, поднимается, поправляет мантию.       Но когда она уже выходит, придерживая дверь плечом, её голос настигает его в последний момент: — Вы ведь знаете, что стена не ответит, мистер Малфой?       Она оставляет дверь приоткрытой. Сквозняк колышет шторы, и на секунду солнечный свет касается его затылка — там, где волосы слиплись от пота, а позвоночник выпирает бусинами, как чётки.       В кабинете, часом позже, Гермиона дорисовывает ещё одну галочку в графе «наблюдения». Рука у неё не дрожит. Никогда не дрожит.       Просто сегодня она пишет красными чернилами на пару минут дольше, чем обычно.