Последнее лето

Он долго думал, идти или не идти. Лежал на кровати, слушал, как бабушка щёлкает телек в зале, и считал удары сердца.  «Если иду — зачем? Если не иду — почему не могу выбросить это из головы?» Потом всё-таки встал, переоделся, вышел. Сигарету сунул в карман. Сам не знал, зачем — не курил же. Просто... для уверенности. Дорога к карьеру была знакомой с детства: пыльная, местами заросшая, с одуванчиками и крапивой по краям. В воздухе пахло огнём — слабым, но узнаваемым. Где-то вдалеке уже слышались голоса. Музыка играла с помехами — явно колонка. Андрей вышел из кустов, натянул капюшон. Сделал вид, что случайно оказался рядом. Мол, прогуливался. Мол, да, мимо шёл. Костёр был чуть сбоку от воды. Вокруг — человек шесть. Кто-то на пледе, кто-то в воде по щиколотку, кто-то у огня — переворачивает что-то на шампурах. А потом голос: — Опа, глянь, кто вылез из заповедника. Андрей обернулся и охуел. — Федя? — выдохнул он. — Ты чё, мать твою, не узнал?! — Федя поднялся с камня, подошёл, хлопнул по плечу. — Хуеть, как ты вырос, бродяга. Я думал, ты уже к депутатам подался с таким лицом. — Федя, — повторил Андрей, растерянно, но уже с улыбкой. — Ты же... ты же в техникуме был, в Казани вроде. — Да был. И выгнали. — Федя рассмеялся. — Теперь вот тут, кабачки на грядке — моя стихия. А ты чё, к бабушке приехал? — Ну... да. На лето. Типа отдыхать. — Бля, так ты попал в самую тусу. У нас тут, можно сказать, ивент века. Кать, смотри, кто пришёл! Андрей не успел среагировать, как из-за спины появилась Катя. Та самая. Подросшая, в майке на тонких бретелях, с соломинкой в зубах и прищуром — как у героини летнего романа. — Андрюшка? — она выдохнула. — Серьёзно? Ты жив?  — Ну да, — хрипло отозвался он. — Я теперь в деревне, пью компот и гоняю хулиганов с яблони. Катя засмеялась, звонко. Федя тоже. Кто-то из компании подмигнул — «о, свой». И в этот момент Андрей понял: он не один. Он не чужой. Он... здесь. Снова. — А кто звал? — спросил он, кидая взгляд через огонь. — Я, — раздался голос. Серафим стоял, облокотившись на дерево, с бутылкой лимонада в руке, в тонкой футболке. Глаза — как всегда насмешливые. Но в них что-то блеснуло, едва уловимое. — Сюрприз, да? — добавил он, подходя ближе. — Я умею собирать компании. Талант с рождения. — Ты подговорил их? — Нет. Я просто сказал Кате: «Зови друзей».  Андрей не ответил. Потому что не знал, что чувствует. В груди — мешанина: ностальгия, злость, волнение, страх, что всё изменилось... и что он сам изменился. Но в этом дыме, в этом свете, в этих знакомых лицах — было что-то, чего он не чувствовал давно. Дом. Он опустился на плед. Катя села рядом, протянула пластиковый стаканчик. — За лето? — За лето, — согласился он. И прежде чем отпить, на секунду взглянул на Серафима. Тот смотрел в огонь. Но уголок его губ чуть дёрнулся. Будто он знал, что сделал. И был доволен. Катя ушла в сторону с телефоном — вроде как по делам. Федя махнул рукой: — Я быстро, братва, только зажигалку возьму у Мишки. И стало тихо. Их осталось двое. Серафим сидел напротив, прислонившись спиной к какому-то бревну. Свет от огня вырывал из темноты его скулы, уши, щетину, а всё остальное — прятал. Как будто сам костёр выбирал что показывать. Андрей молчал. Смотрел то на пламя, то в сторону. Он не знал, как так получилось, что остался. Что не ушёл сразу, как только увидел этих двоих. Что не свалил, когда Серафим подошёл ближе, чем позволительно. Теперь тишина. Только огонь щёлкал, да искры в небо уходили. — Странно, — сказал вдруг Серафим. Голос был ленивый, не провоцирующий. Просто факт. — Обычно ты не молчишь. Ты огрызаешься. Или смотришь так, будто хочешь вычеркнуть меня из пространства. — Ты вообще что тут делаешь? — спросил Андрей вместо ответа. — У тётки в деревне, с гитарой, у костра. Не похож ты на того, кто любит грядки. — Я не люблю. — Серафим подбросил в огонь ветку. Она зашипела. — Но я иногда сбегаю. Смена ландшафта. Помогает. — От чего бежишь? — А ты? Андрей замолчал. Не потому что не знал ответа — просто не хотел, чтобы тот прозвучал. — У всех свои причины, — бросил он. — Угу. Только ты их охраняешь, будто в них золото. — Может, и так. Костёр треснул громче. Между ними снова повисла пауза. Но теперь — уже другая. Не пустая. Наполненная. Серафим вытянул ноги. — Хочешь совет? — Нет. — Всё равно дам. Он повернулся, взглянул прямо. — Если долго будешь делать вид, что тебе никто не интересен — в это начнут верить. И ты сам в это поверишь. А потом, когда захочешь обратно — поздно. Андрей смотрел на него, не отводя глаз. — А ты всегда говоришь такие пафосные вещи в лицо почти незнакомым людям? — Только тем, кто молчит, но остаётся. Огонь между ними чуть вспыхнул, будто на секунду стал третьим собеседником. Андрей отвёл взгляд. — Я ухожу. — Уходи. Я же не держу. Он и правда не держал. Только сидел. И ждал. Что-то в этом костре изменилось. Как будто трава стала другой. Как будто их разговор — за границей того, что должно было быть. Андрей встал. Стряхнул с колен пепел. — Давай бывай. — Доброй ночи, Андрей. Имя прозвучало почти мягко. Слишком мягко. Он ушёл. Не оглядываясь. Но почему-то казалось, что его взгляд всё равно остался там — у огня.

***

Андрей с утра был на огороде. Не по доброй воле — бабушка велела. «Пару рядов выкопай, а то до дождей не успеем». Пара рядов оказалась длиной с вечность. Земля — сухая, плотная, под ногтями — грязь. Жара — как будто солнце село прямо на плечи. Шея мокрая, спина тоже. Он снял футболку ещё в начале, теперь копал в одних шортах, с лопатой и внутренней ненавистью ко всему живому. Он уже почти закончил второй ряд, когда услышал: — Никогда не думал, что могу восхищаться человеком, выкапывающим картошку. Андрей вздрогнул. Обернулся. Серафим стоял у забора, прислонившись плечом. На нём — светлая рубашка, незастёгнутая, под ней — голый торс. В руке — яблоко. В глазах — весёлое презрение. — У тебя это... — Серафим сделал широкий жест. — Как это сказать... мужицкая эстетика. Пот, грязь, злость. Почти реклама удобрений. — Иди на хуй, — спокойно сказал Андрей, не переставая копать. — Уже иду, но медленно. Наслаждаюсь процессом. Он зашёл на участок без спроса, сел на краешек корыта. — А если серьёзно — ты на солнце загорел. Спина красная. А если ещё и сгоришь — будешь как варёный рак. Только злой. — Ты всегда такой полезный, или сегодня по графику? — У меня дежурство по наблюдению за городскими мальчиками в экстремальной среде. Психологический эксперимент. Андрей выпрямился, вытер лоб.  — Хочешь лопату дам? Будешь ближе к объекту эксперимента. — Хочу, — кивнул Серафим. — Но только если ты мне за это покажешь, где у тебя там на шее родинка. Андрей уставился на него с выражением: «Твою мать, ты серьёзно?» Серафим улыбнулся, откусил яблоко. — Шутка. Или нет. Андрей пошёл за лейкой, просто чтобы не глядеть. Вернулся — Серафим сидел всё так же, но взгляд был другой.  — Что? — бросил Андрей, почувствовав взгляд. — Просто думаю, сколько ещё дней ты будешь делать вид, что я тебя не интересую. — А ты уверен, что интересуешь? — Уверен, что злишься, только когда цепляет. Андрей подошёл ближе. Занёс лейку. Полил грядку, не глядя. — Я злюсь, когда лезут туда, куда не просят. — А я просто сижу: с яблоком, на грядке, с восхищением. Андрей бросил на него взгляд — короткий, как укус. — Иди отсюда, пока я тебя в землю не зарыл вместе с этим яблоком. Серафим встал. Медленно, потягиваясь, как кот. Подошёл ближе, почти касаясь плечом. И на ухо — вполголоса: — Красиво зарываешь. Прямо эротика труда. И ушёл. Не оглядываясь. Андрей стоял с лейкой, с красной спиной, с пульсом в ушах. Потом посмотрел на небо. — Господи, ну за что? — выдохнул он. — Я же просто приехал на лето. Просто выкапываю грёбаную картошку. А внутри — уже не просто злость. Там уже всё бурлило, как это чёртово солнце.

***

Следующий день стоял липкий. Жара не спадала уже третьи сутки, и вся деревня будто плавилась: заборы скрипели, лопухи вяли, собака у соседей сдалась и даже не гавкала. Андрей с утра был в огороде. Не то чтобы хотел. Просто делать было нечего, а бабушка снова нашла повод: «Прополешь грядки — там и подумать можно». «О чём думать — спасибо, знаю. Лучше бы не было времени». Он стоял в полусогнутом положении, таская сорняки и выкидывая их в ведро. Спина ныла, рубашка прилипала, руки чешутся. И всё это — под аккомпанемент жужжания, скрипов и полной тишины в голове, которая только с виду похожа на покой. — Опять ты. Он не сразу понял, что это не мысль, а голос. Поднял глаза. У забора стоял Серафим. Как всегда — будто вырос там. В руках — ничего. На лице — довольная физиономия.  — Хочу попробовать новую роль. — Он обошёл забор, шагнул на грядку. — Сельский трудяга. Или хотя бы... подручный. — Ты в жизни хоть раз руками работал? — Только языком. Но, говорят, это иногда продуктивнее. Андрей закатил глаза. — Слушай, я не в том настроении. Реально. Просто дай мне закончить. — Вот и помогу. Сокращу страдания. Он подошёл ближе. Сел на корточки. Схватил траву. Потянул. — Не так, — сухо бросил Андрей. — Ты вырываешь с корнем не то. — Всё, что зелёное, должно умереть. Я запомнил. — Это морковка, идиот. — Упс. Новый рекорд. Минус один урожай. Серафим рассмеялся, но остался. Не ушёл, не передумал. Просто стал... тише. Наблюдательнее. И вдруг — правда стал помогать. Не идеально, не быстро, но... старался. В какой-то момент даже снял рубашку — чтобы не мешала. Андрей, стараясь не смотреть, всё равно смотрел. Краем глаза, через плечо, будто случайно. «Прекрати. Это просто человек. Просто помощь. Просто шумный придурок». — Ты чего замер? — спросил Серафим, не поднимая головы. — У тебя там трава ожила? — Нет. Просто думаю, как ты ещё не сдох от жары. — Я питаюсь вниманием. Твоим, желательно. Андрей мотнул головой. Хотел ответить жёстко. Но язык слипся. Он сглотнул. Встал. — Перерыв. Я за водой. — Принеси и мне. Я заслужил. — Ты заслужил, чтобы тебя полили из шланга. — Удовольствие обоюдное. Полей, если хочешь. Могу даже майку снять, чтоб красивее было. Андрей ушёл. Быстро. Но в доме, когда наливал воду в стаканы, всё ещё чувствовал, как земля под ногами будто подрагивала. Он вернулся с двумя стаканами воды. Один — для себя. Второй — для приличия. Или чтобы заткнулся. Или чтобы выпил и свалил. Точного ответа не было. Был жар, пыль на коже и Серафим, сидящий прямо посреди огорода, с лопатой, как будто он тут родился. — Держи, — бросил Андрей, протягивая стакан. — Благодарю, — Серафим взял, отпил — медленно, с шумом, потом посмотрел снизу вверх. — А ты что, не будешь? Или боишься, что я ядом заразил? — Боюсь, что ты начнёшь разговаривать. — Поздно. И он снова отпил — на этот раз показательно. Андрей закатил глаза. Сделал шаг, потом ещё. Поставил свой стакан на бочку, облокотился на неё. Смотрел, как Серафим допивает. — Ты весь в пыли, — сказал тот. — Прямо как киношный крестьянин. Осталось только вилами размахивать. — А ты — как реклама гедонизма. Только бесишь. Серафим откинулся на ладони, вытянул ноги. Капля пота скатилась по шее. Он вздохнул и добавил: — Слушай, если хочешь — можешь полить меня. Я не против. Всё равно жарко. Андрей взял шланг. — Правда? — Угу. Главное — равномерно. Он направил шланг. Помедлил. И... включил напор на полную. Серафим дёрнулся. Вскрикнул. — Эй! Я же пошутил, блять! Вода ударила в грудь, потом — по животу, потом — по ногам. Шорты прилипли. Глаза зажмурены. Он попытался закрыться руками, но не успел — Андрей уже целился в лицо. — Освежился? — с каменным лицом спросил он. — Ты псих, — выдохнул Серафим, когда поток наконец прекратился. Волосы — мокрые, рубашка — промокла в хлам, шорты — как после ливня. Он сидел, тяжело дыша, а вода стекала по подбородку. — Абсолютный. Бешеный. Садист. — Ты сам просил. — Я не думал, что ты реально сделаешь это. — Добро пожаловать в деревню, — буркнул Андрей. — Тут всё по-настоящему. Серафим медленно встал. Ступни хлюпают. Он подошёл ближе. Очень близко. — Ты знаешь, — тихо сказал он, — если ты хотел, чтобы я снял шорты — можно было просто попросить. Андрей встал как вкопанный. Он хотел сказать что-то резкое. Но Серафим уже повернулся и пошёл. Через мокрую траву, по щиколотку в земле, но с таким видом, будто это он победил. — И вообще, — крикнул он напоследок, — вода тёплая! Разочарование века. Андрей остался стоять с шлангом в руке и гулом в груди. «Он не должен был так выглядеть мокрым. Он не должен был так говорить. Он не должен был вообще быть здесь». А потом — выдохнул. И... засмеялся. Сам с собой. Тихо. С горечью. Кажется, он всё-таки влип.

***

На следующее утро Андрей проснулся раньше будильника. Воздух в комнате был тёплый, застоявшийся, а простыня — скомкана у ног. Он резко сел, провёл рукой по лицу. — Всё, блять, хватит, — выдохнул сам себе. — Лето, сука. Пошёл умываться. Холодная вода не помогла. Завтрак пропустил — бабушка ещё спала. Он вышел — куда глаза глядят. Хотел уйти подальше. Подальше от грядок. От вчерашнего жара. От этой насмешки в голосе. Но, конечно, не ушёл. Дошёл до речки. Там, где обычно купаются, было пусто — только чайка каркнула где-то сверху. Трава мокрая от росы, солнце только вылезло: ещё не печёт, но уже дышит в шею. Андрей сел на поваленное дерево. Снял кепку. Облокотился локтями на колени. Молчание. Долгое. И вдруг — хруст веток сзади. Он обернулся и не удивился. Серафим шёл в тех же вчерашних шортах, с рюкзаком на плече. Волосы мокрые — как будто только что окунулся. На шее — наушники.  — Ты стал моим преследователем? — устало спросил Андрей. — Не льсти себе. Я тут раньше тебя был. Просто не шумел. — А теперь? — А теперь ты меня увидел.  Он сел рядом, не дожидаясь разрешения. Рюкзак бросил на траву. Потянулся, закинул руки за голову, а потом чуть склонился ближе. — Ты как, землекоп? Отошёл после нападения водной стихией? Андрей не ответил. Только покосился. Слишком близко. — Ты специально? — спросил тихо. — Каждый раз лезешь в мои дни, как будто тебе делать нехуй. — Не совсем. У меня цель. — Какая? Серафим прищурился, потом сказал: — Проверить, насколько сантиметров ты отодвинешься, если я подойду ближе. Андрей замер. — Хочешь, проверим? Тишина. Только речка течёт, да птицы где-то галдят. Серафим придвинулся. На пару сантиметров. Очень медленно. Андрей не отодвинулся.  — Я тебя не трогаю, — шепнул Серафим. — Просто рядом сижу. Можно? Андрей кивнул. Очень медленно. Не для него — для себя. И тогда Серафим откинулся на спину, вытянул ноги. Молча. Без насмешки. Как будто ничего не было. Как будто он действительно просто рядом. Андрей долго не смотрел, а потом всё же бросил взгляд. На локоть. На щиколотку. На шею. А потом — выше. На глаза. Серафим смотрел на небо. Улыбался. Но тихо. Как будто внутри себя. Они сидели молча. Минуту. Десять. Солнце уже поднималось — воздух становился плотнее, горячее. Вода в реке поблёскивала.  Серафим первым нарушил тишину. — Хочешь искупаться? Андрей не сразу понял, что это вопрос к нему. — В смысле? — В прямом. — Серафим поднялся, стряхнул травинки с шорт. — Жара же. Вода зовёт.  — Не сегодня, — коротко отозвался Андрей. — Иди один, если так хочется. — Даже не разуешься? Не зайдёшь по колено? — Нет. Серафим пожал плечами. — Ну, как хочешь. Тогда я за двоих. Он стянул майку одним движением, как будто это ничего не значило. И пошёл к воде — босой, загорелый, с лёгкой походкой. Андрей отвёл взгляд, а потом вернул. Потому что тело само. Серафим зашёл в воду, неторопливо. По щиколотку. По колено. Потом — резко нырнул с головой. Всплеск. Брызги. Капли на солнце. Андрей остался на берегу. Сидел с тем же лицом, но внутри всё было иначе. Серафим вынырнул. Встряхнул головой. Вода стекала по шее, ключицам, животу. Шорты прилипли. Кожа блестела. Он посмотрел на Андрея. — Ты зря. Освежает. Андрей только пожал плечами. Слишком быстро. Слишком резко. Серафим снова улыбнулся, встал по пояс в воде. Провёл ладонью по животу. А потом — по шее. Медленно. Как будто знал, что за ним смотрят. И знал, потому что Андрей и правда смотрел.  Тело Серафима было не идеальным, не журнальным — но живым. Настоящим. Слишком настоящим. Мышцы под кожей, капли по животу, кожа на солнечном свету — всё это било по голове и по внутренним границам, которые Андрей сам себе рисовал. «Не смотри. Перестань. Просто не смотри». Серафим прислонился к камню у берега, полусел в воде. Уголок губ дёрнулся. — А ты точно не хочешь? Или тебе просто нельзя? Андрей молчал. — Я могу отвернуться, — продолжал Серафим. — Или наоборот — смотреть. Как тебе приятнее. — Я же сказал, нет. — Сказал. Но всё равно зесь. Андрей встал. Быстро. Почти с рывком. — Я пойду. — Конечно. — Серафим чуть склонил голову.  Он сказал это легко. Но взгляд — остался. Тот, которым он смотрел в упор. Тот, от которого у Андрея сбивалось дыхание, даже если он не дышал. Андрей развернулся. Ушёл. Но шёл медленно. И каждую секунду чувствовал как будто взгляд не отпускает.

***

Андрей ворочался в постели, как будто в ней были гвозди. Воздух в комнате стоял, как кисель. Невозможно вдохнуть, невозможно спать. На дворе — жара, даже ночью. Простыня скомкана, лоб мокрый, под затылком — испарина. Он перевернулся на спину. Закрыл глаза. Считал вдохи. Потом — удары сердца. И вдруг что-то тихо ударилось о стекло. Он вздрогнул. Поднялся. Прислушался. Потом второй раз. Андрей медленно подошёл к окну. Приоткрыл. Сквозь темноту — только тени от яблони, да серебристый свет луны, расплывшийся по траве. — Принцесса, просыпайся, — прошептал знакомый голос снизу. Он выдохнул. — Ты совсем ёбнулся?! — Немного. Но у меня есть причина. — Как всегда. — Спустишься? — Зачем? — Звёзды смотреть, — Серафим поднял лицо. Оно было в полутени, но глаза блестели. — Серьёзно. Красиво. А одному — скучно. Андрей молчал. — Я не кусаюсь, — добавил тот. — Пока не попросишь. — У тебя минута, чтобы не разбудить бабушку. Он тихо накинул рубашку и вышел босиком. Ночью трава была прохладной, влажной. И странно живой. Свет фонаря с улицы бил сбоку, вырезая из темноты только силуэты. Серафим стоял у забора, подняв лицо к небу. На нём — тёмная майка, волосы чуть растрёпаны. — Звёзды? — скептически спросил Андрей, подходя. — Угу. Вон, видишь? — он указал пальцем вверх. — Это Лебедь. А там — Орёл. — Ты теперь астроном? — Нет. Просто на небо часто смотрю. Иногда полезно. Напоминает, что ты мелкий. И что есть вещи, которых не объяснишь. Андрей тоже вскинул голову. Небо было прозрачным. Плотным. Полным звёзд, которых в городе не видно.  — Красиво, — вырвалось у него. — Вот видишь. Серафим уселся прямо на траву. Без стеснения. Андрей остался стоять. — Садись, — сказал тот. — Не бойся. Я же не буду признаваться тебе в любви под Кассиопеей. Андрей фыркнул. Но сел. Они сидели рядом. Не впритык. Но достаточно близко, чтобы слышать, как другой дышит. Ветер тронул траву. Где-то вдали загавкала собака. Всё остальное — тишина. — Ты часто так ходишь по ночам? — спросил Андрей. — Иногда. Когда жарко. Когда не спится. Когда хочется... понять, зачем всё это. — Ну? — Пока не понял. Андрей улыбнулся. Непроизвольно. — А ты? — спросил Серафим. — Когда в последний раз просто сидел и смотрел на звёзды? — Не помню. — Вот. Пора вспоминать. Пауза. — Ты странный, — тихо сказал Андрей. — Спасибо. От тебя это звучит, как комплимент. Снова тишина. Неудобная. И в то же время — уютная. Знакомая. Слишком тёплая, как ночь. — Ладно, — пробормотал Андрей. — Я пойду. Утром копать. Грядки ждут. Серафим не стал удерживать. Только сказал: — Когда захочешь снова посмотреть наверх — зови. Вместе как-то проще. — Я не буду звать. — Ну, тогда кидай камешек. Я услышу. Андрей поднялся. Пошёл к дому. На полпути обернулся. Серафим всё ещё сидел на траве, глядя в небо. Один. Тихий. Без слов. Он не посмотрел. Но Андрей всё равно почувствовал — его заметили. Вернулся в комнату. Лёг. На этот раз без раздражения. Просто тихо. Просто с ощущением, что в мире есть ещё кто-то, кто тоже смотрит вверх. И ждёт, когда ты снова придёшь.