Последнее лето

Поезд шёл слишком долго. Сначала — электричка до станции, потом — старая «газелька», которая скрипела на каждом повороте, пылила через открытые окна и тормозила у каждого столба. Андрей сидел у окна, подложив под голову рюкзак, и считал столбы. Где-то после тридцатого сбился. Он не знал, сколько прошло времени в дороге. Телефон разрядился ещё утром, зарядку он забыл дома. Ему было всё равно. Здесь время как будто остановилось: всё вяло, как под водой. На конечной водитель крикнул: — Приехали! Андрей не сразу встал. Не потому, что устал, — просто не хотел двигаться. Здесь даже воздух был другим — жарким, липким, с запахом травы, пыли и прелой древесины. Он вышел из автобуса и огляделся. Дорога — раздолбанная, с выбоинами. Заборы — одни из жести, другие из досок, перекошенные, как зубы у старика. Ветер гонял по обочине одуванчиковый пух. Где-то лаяла собака. Всё. Ни людей, ни машин. Только небо, земля и это тоскливое ощущение: «Ты здесь надолго». Он дошёл до калитки, обмотанной проволокой вместо замка. Хлопнул калиткой, шагнул во двор. Всё как в детстве: та же вишня у крыльца, та же старая лавка, на которой сидят, когда жарко. Только бабушки не видно — должно быть, в доме. Он сбросил кеды у порога и, не стучась, вошёл. — Баб, я приехал, — негромко сказал он. Дом пах хвоей и укропом. Где-то булькало — то ли компот на плите, то ли самовар. На кухне гремела посуда. Из-за занавески показалась бабушка — в халате, с заколкой в волосах и лопаточкой в руке. Увидела его — всплеснула: — Ой, Андрюшка! Доехал! Ну заходи, разувайся, я тебе уже окрошку сделала, поешь сперва, потом всё расскажешь. Он кивнул молча. А потом сидел на кухне, глядя в окно, и чувствовал себя не как в отпуске, как будто его отправили сюда не на лето, а в ссылку. Без апелляции. Без права вернуться раньше. — Телефон тут не ловит, — сказала бабушка, ставя перед ним чай. — Ну, только если у сарая встать, да и то не всегда. Было жарко. Тишина звенела, как натянутая струна. Где-то стрекотала косилка. С дерева капал сок. Андрей поднялся. Вышел на крыльцо. Присел на край перил. Достал из кармана пачку сигарет, посмотрел на неё. Не курил с зимы — сам себе пообещал завязать. Но сейчас... Он убрал сигарету обратно. Внизу по тропинке пробежала кошка. Солнце било в глаза. Всё было такое... настоящее. Слишком реальное. Без фильтров. Без музыки. Без отвлечений. Он почувствовал, как внутри медленно накатывала тоска. Такая, что не объяснишь словами. Такая, которая приходит только тогда, когда всё вокруг — слишком тихо. Он выдохнул. Сказал себе: «Это только лето. Это пройдёт». Он ещё не знал, что ничего не пройдёт. И что это лето — последнее, которое он будет вспоминать потом всю жизнь.

***

Ближе к вечеру стало душно. Воздух не двигался. Солнце сползло за деревья, оставляя за собой густой оранжевый свет, в котором всё казалось не по-настоящему, как будто он попал в открытку из чужого детства. Андрей сидел на той самой лавке под вишней. Ему подложили плед, поставили чашку компота и миску с яблоками. Он не притронулся. Смотрел в никуда, шевелил пальцами на коленях. Комары кружили над рукой, но он даже не отмахнулся. — Завтра к тётке поедем, — сказала бабушка из окна. — Помидоры полить надо, да огурцы собрать. Ты поспи нормально, а утром поедем. — Угу, — откликнулся он. Он не помнил, когда в последний раз просто сидел так долго, ничего не делая. Не проверяя сообщения. Не листая ленты. Не придумывая отмазки, почему он не может куда-то поехать. Теперь не нужно было придумывать. Теперь он действительно не мог. Здесь не было ничего: ни города, ни метро, ни кофе на вынос, ни шумного фона, за которым можно спрятать голову. Только он и деревня. Он прошёлся по двору. Заглянул в сарай — пахло соломой, в углу сидели пауки. В старом тазике лежали резиновые сапоги и какая-то ржавая цепь. В колодце отражалось небо. Комната ему досталась всё та же — дальняя, где он спал, когда приезжал сюда ребёнком. Узкая кровать, выцветшее покрывало, платяной шкаф с зеркалом, в котором он сам себе казался бледнее.  На подоконнике — высохший кактус. Под столом — коробка с книгами и журналами десятилетней давности. На стене — икона. Андрей лёг на кровать, заложив руки за голову. Потолок трещал, будто дышал вместе с ним. Слышно было, как за стеной бабушка читает молитву. Монотонно, неразборчиво, как заклинание, которое должно держать дом от бед. А может, от него самого. Ему вдруг стало очень одиноко. Не физически — он привык быть один. А как-то... глупо. Будто весь этот отпуск — это наказание. За что — он не знал. Но чувство было, как в детстве, когда тебя оставляют в лагере на всё лето и говорят: «Ну ты же мужчина, справишься». Он не хотел быть мужчиной. Он хотел домой. Но дома уже не было. Только комната в Москве, где никто не ждёт, кружка на столе, которую никто не убрал, и голос в голове, который не затыкался. Он перевернулся на бок. Скинул футболку — жарко. Подумал, не выйти ли снова на улицу. Но не вышел. Полежал. Поднялся. Сел на подоконник, свесив ноги вниз. Посмотрел в тёмный сад. Всё вокруг было как будто в спячке. Даже сверчки стрекотали вяло. Он не знал, сколько просидел вот так, пока не услышал за окном шаги. Где-то вдалеке, в соседнем дворе, за высоким забором. Тяжёлые, чёткие. Кто-то прошёл по тропинке — быстро, уверенно, как местный. Андрей напрягся. Прислушался. Но шаги уже стихли. Он остался один, с луной над головой и липким чувством, что эта тишина — не просто тишина. Что-то в ней ждёт. Что-то тянет.

***

Утро было странно тихим. Даже птицы не особенно торопились петь. Андрей проснулся рано. Слишком рано. Солнце ещё только начинало пробиваться сквозь щели в ставнях, освещая комнату полосами света. Он вылез из-под одеяла, скинул майку, умылся ледяной водой из умывальника на веранде и вышел во двор. На нём были только шорты и сонное выражение лица. Он не спал полночи, потом крутился, а потом, наконец, сдался и просто решил: пусть будет утро. Пусть будет день. Пусть уже что-нибудь случится. Он прошёл к яблоне, протёр ладонью глаза и застыл. Наверху, на одной из веток, сидел парень. Настоящий, живой, и совершенно неуместный в этом утре. Как будто вырезан из другого фильма: слишком яркий, слишком живой. Андрей не сразу понял, на что залип: то ли на колени, заляпанные землёй, то ли на тень от ветки, которая пробегала по его шее. Или на то, как тот жевал — медленно, с шумом, вызывающе.  Он лениво надкусил, чавкнул и, не глядя, бросил огрызок вниз. — Ты серьёзно? — хрипло спросил Андрей. Голос сорвался, как будто он не говорил вслух неделю. Ему не понравилось, как это прозвучало — слишком глухо, почти обиженно. Он хотел спросить жёстче. Но парень уже обернулся. Свет пробивался сквозь листья и падал ему на лицо — тонкое, чуть смуглое, с усмешкой, которая не исчезла даже при виде чужого взгляда. — Утро доброе, — протянул он. — У тебя вкусные яблоки. — У меня? — Андрей прищурился. — А ты кто? — А ты? — в тон отозвался парень. — Тут каждый встречный — собственник? Или просто ты первый проснулся? — Это бабушкин дом. — Андрей скрестил руки на груди. — И яблоки, как бы, тоже. — А бабушка где? — Спит. — Ну вот и отлично, — парень лениво потянулся, положив яблоко на колено. — Передай ей спасибо. Он говорил, как будто это был не чужой двор, а его собственная сцена. Даже в том, как он держал яблоко, была странная, расслабленная уверенность. У Андрея пересохло во рту — от злости, конечно. Только от злости. Он выдохнул сквозь зубы. У него с утра ещё не было кофе, а уже завёлся. — Слазь. — А ты поймай. Парень приподнял бровь, будто проверяя: насколько ты серьёзно, мальчик из города. — Ты тут кто вообще? — Андрей подошёл ближе. — Сосед? Случайный прохожий? Или ты всегда начинаешь день с кражи фруктов? — Это не кража, — невозмутимо отозвался тот. — Это завтрак. А ты выглядишь так, будто тебе срочно нужен пофигизм в таблетках. Андрей молчал. Глядел. Парень сидел легко, как будто вырос на этих деревьях. В движениях — расслабленность. Во взгляде — вызов. — Я не буду звать бабушку. Пока. — Андрей шагнул ближе, поднял упавшее яблоко. — Но если ты завтра снова тут появишься... — Что тогда? — Тогда ты получишь по башке. Прям яблоком. Парень рассмеялся. Не громко, но искренне. Сладко, как лето, которое ещё не наступило. Секунду он задержался наверху, словно специально. Свет пробегал по его щеке, затеняя глаза. Он выглядел как персонаж из книги, которую Андрей в детстве прятал под подушкой — опасный, нахальный, свободный. И точно не отсюда. — Записал. Буду аккуратнее. — Он спрыгнул с ветки, приземлившись мягко, как кот. Пыль взметнулась под босыми ступнями. — Ну что, собственник. Приятно познакомиться. Меня зовут Серафим. Имя будто срезало воздух. Слишком редкое. Слишком не деревенское. Оно повисло между ними, как пыльца в солнечном луче — нереальное, но прилипчивое. Андрей на долю секунды замер, будто услышал заклинание. Он не знал, почему от этого имени по спине прошёл холодок. Он только моргнул. Он не ожидал. Тем более такого. — Андрей. — Ну вот. Уже почти друзья. И он ушёл. Просто развернулся, помахал рукой и пошёл по тропинке к калитке, как будто и правда ничего не случилось. Как будто был тут всегда. Как будто знал, что вернётся. Андрей стоял под деревом и смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за забором. И только потом понял, что всё это время... улыбался. Он вернулся в дом, будто ничего не было. Прошёл на кухню, налил себе компота. Сел и смотрел в окно.  — Что случилось? — сказала бабушка, появляясь в проёме. — Лицо кислое, будто тебе соль на рану насыпали. — А если и насыпали? — буркнул он. — У тебя, кстати, в саду кто-то яблоки ворует. — Кто? — Парень. Сидел на дереве, ел, как у себя дома. Спрыгнул и ушёл. Даже не извинился. Бабушка хмыкнула, не особенно удивлённо. — Худой, носит майки в сеточку, всё время босиком? Андрей нахмурился. — Ну... вроде. — А. Это Серафим. — Кто? — Он чуть не поперхнулся. — Он реально Серафим? — Ага, — спокойно кивнула она, доставая хлеб из пакета. — У тётки Лидки из Питера внук приехал. Говорят, хулиган. Учится где-то там, шатается, всё в телефоне сидит, сигареты курит. Но вроде вежливый. Пока никого не избил, и на том спасибо. — Вежливый?! Он с дерева мне в лицо яблоком кидался. И разговаривал, как будто я у него на участке. — Ну так, может, ты и правда был. — Бабушка уселась напротив, нарезая помидоры. — У Лидки за забором тот же сорт яблони, они разрослись давно, переплелись. Где чья ветка — чёрт разберёт. Андрей откинулся на спинку стула. Смотрел на потолок. На стену. На холодильник. Куда угодно — лишь бы не встречаться с этим именем в голове. — Хулиган, говоришь... — пробормотал он себе под нос. — Ага. Только ты к нему не лезь. — Бабушка поджала губы. — Он не местный. Они вон какие сейчас, городские. Умные. Своевольные. Чуть что — в телефоне напишут, и ты уже агрессор. Андрей коротко фыркнул. «Городские, ага. Ну да, конечно. А я, значит, кто — подсос деревенский?» Он поднялся. — Пойду прогуляюсь. — Только не на яблоню лезь, — хмыкнула бабушка. Он не ответил. Просто вышел. И пошёл не в сторону речки. И не к магазину. А вдоль забора. Того самого. Где ветки яблони перегибались через две стороны, и где чьи — уже действительно было неважно.

***

На следующее утро Андрей был особенно молчалив. Он нарезал огурцы с таким видом, будто вскрывал улики. Перемешал окрошку — один раз, строго по часовой стрелке. И всё время — косился на окно. Серафима он не видел с того самого дня. И это почему-то раздражало. «Хулиган, значит. А где его носит? Сидит в телефоне, ага. Может, уже уехал?» Он не спрашивал напрямую — не дурак. Но за завтраком между делом пробросил: — А у этой Лидки внук давно приехал? Бабушка подняла брови. — Дня три назад. А чего это ты интересуешься? — Да просто... чтобы знать, кого яблоки охранять. Вдруг он ещё влезет. — Не бойся, — хмыкнула она. — У него своя яблоня есть. Только ему всё мало. Такой, знаешь, шебутной. Всё ему весело. Бегает постоянно. То на велике, то с гитарой, то на пруду где-то. Местные девки уже по нему сохнут. Андрей выдохнул в чашку. — Гитара, значит... Он не заметил, как уже стоял на дорожке, вытирая руки о шорты. Солнце было резким, земля горячей, воздух — липким. И что-то внутри него зудело, как заноза. «Просто посмотрю. Просто пойму, что он из себя представляет». Он пошёл вдоль забора. Мимо палисадника, мимо покосившейся лавки. Прислушивался, поворачивал голову на каждый шорох. И вот — на краю деревни, за травой, за оврагом — услышал голос. Тихий, но с хрипотцой. То ли пел, то ли бормотал. И под звуки — слабые аккорды, расстроенные, но живые. Андрей прижался к стволу берёзы. Затем аккуратно, как в кино, стал продвигаться ближе. Через кусты. Через мокрую траву, которая лезла в шорты. Сердце билось громче, чем надо. И вот он увидел. Серафим сидел у какого-то деревянного сарая. Ноги свесил вниз, босые. В руках — гитара. Сигарета — за ухом. Волосы растрёпаны. Поёт что-то странное, хриплое. В голосе — небрежность, но и боль. Будто это его собственная песня, и он поёт её в лицо ветру. Андрей залип. На минуту. На две. Он даже забыл, что пришёл следить. Что вообще-то собирался развернуться и уйти. А потом — щелчок. Он дёрнулся. Под ногой хрустнула ветка. Серафим резко повернул голову. И посмотрел прямо в глаза. — Подглядывать — это уже диагноз, — сказал он, не улыбаясь. Андрей выпрямился. Пылинки на шортах, комок в горле. — Я... я просто гулял. — В высокой траве, ползком, с каменным лицом? — Серафим убрал гитару на колени. — Ты всегда так гуляешь? Или это только по праздникам? — Не льсти себе, — огрызнулся Андрей. — Просто шёл, услышал гитару, стало интересно. — Ну вот. Признался. Уголок его губ дёрнулся. Вот теперь — почти улыбка. Но только почти. — Ну раз ты тут, — добавил он, — хочешь послушать? — Нет. — Тогда посиди молча. Я как раз репетировал «песню для следопыта». Очень вдохновляющая. Андрей не знал, что делать. Стоять? Уходить? Смеяться? Убить? Он выбрал худшее из всех решений. Он остался. Сел под деревом, обхватил колени и уставился в небо. А Серафим продолжил играть. И на этот раз — пел громче. Специально. Смотрел на него сквозь ресницы, будто проверяя реакцию. «Играешься, да? — подумал Андрей. — Ну играй». Он сидел, слушал. И ненавидел, что ему это нравится.

***

На следующий день Андрей проснулся с настроением: «Всё, хватит». Хватит думать. Хватит смотреть. Хватит вести себя, как девочка из аниме, которая влюбилась в таинственного одноклассника с гитарой. Он умывался как военный — быстро и по боевому. Ел хлеб с маслом и варёное яйцо, будто сдавал норматив. А когда бабушка кинула ему: «Сходи в магазин, хлеба купи, да молока», он только кивнул и, не сказав ни слова, вышел. Воздух был плотный, с запахом нагретой земли и бензина от редких проезжающих мопедов. Магазин был в центре деревни — низкое белёное здание с потёртым крыльцом и вывеской «Продукты», где буква «О» держалась на честном слове. Андрей зашёл внутрь, под звон колокольчика. Пахло хлебом, старым холодильником и чем-то кислым — как в любом деревенском магазине. Он взял корзинку, начал кидать туда стандартный набор: батон, десяток яиц, пачка соли, сгущёнка для бабушки. И почти дошёл до кассы. Почти. — Ну привет, шпион, — донеслось сбоку. Он вздрогнул, медленно повернул голову. Серафим стоял у холодильника с молочкой, держал бутылку лимонада и смотрел прямо на него. Как будто знал, что Андрей будет тут. Как будто это был спектакль, и его выход — по расписанию. — Не шпион, — выдавил Андрей. — Покупатель. — Ага. И что, покупатель всегда смотрит на меня, как будто хочет дать в нос, но не может выбрать, за что именно? Андрей фыркнул. Пошёл к кассе. — Не льсти себе. Мне просто не нравится, когда на деревья лезут без спроса. — А мне не нравится, когда на меня смотрят из кустов, — спокойно отозвался Серафим, подходя ближе. Он тоже бросил пару вещей в корзинку: лимонад, пачку чипсов, зубную пасту. — Но что поделаешь. Видимо, так мы и знакомимся. — Мы не знакомимся, — огрызнулся Андрей, выкладывая покупки. — А что тогда? Война миров? Или новый уровень ролевой игры? — Ты вечно так разговариваешь? Или только когда бесишь кого-то намеренно? — Только когда это работает. Андрей на секунду застыл. Он не знал, как отвечать на это. Не потому, что не мог, а потому, что не хотел проиграть. А Серафим... Серафим будто уже знал. Игриво качнулся вперёд, наклонился над прилавком: — У тебя на футболке пятно. От яйца, кажется. — У тебя на лице самодовольство. От рождения, наверное. Секунду — молчание. А потом Серафим рассмеялся. Этот смех был лёгким, не издевательским — как будто они уже друзья, просто ещё не признались. — Ладно, шпион. Давай так: сегодня вечером — костёр у старого карьера. Будет музыка, вода, пару людей. Приходи, если захочешь. Или, как обычно, из кустов понаблюдай. Андрей уставился на него. — А если я не приду? — Потеряешь возможность впервые не сдохнуть от скуки в этой дыре. И он ушёл. Так же, как тогда — без пафоса, без оборачивания, просто вышел, с бутылкой лимонада, посвистывая что-то под нос. Андрей стоял у кассы. Кассирша молча пробивала товар, будто ничего не слышала, но уголки её губ подрагивали. А он смотрел на дверь. И думал: «А ведь мог бы уйти первым. Мог бы не ответить. Мог бы не пялиться. Мог бы не прийти вечером». Но уже знал: придёт.