Последнее лето

Андрей долго ворочался, слушал, как за окном с шорохом падают яблоки, как скрипит забор где-то у дороги, как бабушка в соседней комнате тихо кашляет во сне. Он устал. Телом — от солнца, земли, этой грёбаной картошки. Головой — от Серафима. От слов, взглядов, воды по шее, шуток с двойным дном.  Но сон всё не шёл. А когда пришёл — пришёл не один. Сначала была Москва. Квартира, в которой всё казалось не своим. Голоса в комнате, двери, которые захлопывались. Андрей стоял в коридоре босиком и не знал, куда идти. Там, за стеной, кто-то говорил: — Опять ты. Серьёзно? Почему ты не можешь быть нормальным? Он пошёл вперёд по коридору, который становился всё уже. Двери исчезали. Остался только один проход, и в нём стоял человек. Не видно лица. Только силуэт. — Ты всё равно останешься один, — сказал он. — Потому что сам так решил. Андрей шагнул назад, хотел сказать: нет, но не было голоса. Он проснулся рывком. Резко сел. Дышал шумно, как будто бежал. Под затылком — мокрая подушка. Ладони дрожат. Он больше не спал. Сел на подоконник, открыл форточку. В деревне уже светало. Туман полз по траве. Где-то вдалеке надрывно кричал петух — так, будто тоже не спал. Андрей смотрел, как свет медленно подкрадывается к стенам, как небо меняется — от тёмного к пепельному, от пепельного к бледно-розовому. Он всё ещё чувствовал сон, как гравий под кожей. Не больно, но шершаво. И всё же... Было странно тихо. Не гулко — как внутри страха. Не мёртво — как в те вечера, когда он хотел исчезнуть. А тихо — как в комнате, где кто-то ещё дышит рядом. Даже если не говорит. Он снова лёг. Подтянул колени. Закрыл глаза. И на этот раз не видел снов.

***

Андрей ещё раз отпил кофе. Глоток был обжигающим, язык свело горечью, но он не поморщился. Упёрся локтями в колени, глянул в сторону сарая, где Серафим сидел, задумчиво разглядывая землю. — Ты вообще чего тут с утра? — спросил он. — Соскучился? Серафим не сразу ответил. Улыбнулся уголком губ, будто ждал этой реплики. — Яблоки, — сказал он, наконец. — Бабушка твоя сказала — сгниют, если не собрать. А у меня, видишь ли, талантливые руки. Он показал ладони театральным жестом, как фокусник, и Андрей закатил глаза. — Ну иди и собирай, раз руки такие. Причём тут я? — А ты, Андрей, — сказал Серафим с паузой, — просто идеально подходишь под категорию «неблагодарного трудяги с тёмным прошлым». Смотришь, и сразу хочется запрячь. Андрей фыркнул, поставил кружку. — Запрягай, если жить надоело. — Мне скучно одному, — продолжил Серафим, не обращая внимания на тон. — С тобой веселее. Ты бурчишь, а у меня настроение поднимается. — Очень рад, что мои страдания кого-то радуют, — пробурчал Андрей, но не встал. Секунда тишины. — Так пойдёшь? — спросил Серафим, уже вставая. — Я тебе кто вообще, батрак деревенский? — Нет, ты просто тот, кто не умеет отказывать, когда его просят с наглой рожей. Он протянул руку — не для помощи, а просто как вызов. Мол, давай, спорим, ты встанешь. Андрей посмотрел на него снизу вверх. Хотел было отмахнуться, но почему-то потянулся. Не взялся за руку — сам поднялся, резко, почти зло. — Только потому что бабушке надо, понял? — Конечно, — кивнул Серафим с самой невинной миной. — Яблоки ради бабушки. Ни в коем случае не ради компании угрюмого городского жителя. Андрей уже шёл вперёд в сторону дерева. Но не сдержался: — Ещё одно слово и я тебя этим яблоком в лоб огрею. Серафим, не отставая, подхватил: — Только скажи, что это будет проявление заботы. А то я путаюсь в твоих сигналах. — Сигнал будет, когда я тебя лопатой закопаю, — буркнул Андрей, но у самого угол губ дёрнулся. Солнце уже пробивалось сквозь листья. На траве лежали круглые, тяжёлые плоды, пахнущие летом и чуть гнильцой. В воздухе звенела тишина, полная мошек, дыхания и чего-то ещё, чего оба пока не называли. Но шагали рядом. И это уже было достаточно. Скорлупа первого молчания треснула, когда Серафим наклонился к земле и поднял яблоко. Перевернул в ладони, оценивающе глядя на бок с вмятиной, потом фыркнул: — Как твоё настроение. Андрей, опёршись на колено, выпрямился с полным подолом футболки, в который накидал плодов, и посмотрел исподлобья: — Кислое, зато натуральное? — Битое, но гордое. Прямо ты, — сказал Серафим и бросил яблоко в ведро. Андрей не сдержал смешок. Задрал подбородок: — Ты вообще их есть собираешься? Или просто философствовать будешь над каждым? — Я эстет, — невозмутимо ответил тот. — Мне важна форма. Фрукты — это как люди: вроде бы снаружи всё прилично, а как укусишь — гниль и разочарование. — Это ты сейчас про себя? — Смотри, как быстро ты перевёл. Узнаёшь себя в описании? Андрей сгреб в руки ещё три яблока и молча уронил их в ведро. — Если б я был гнилым, ты бы уже свалил. Серафим замер, потом пожал плечами. — Может, мне как раз такие и нравятся. На этом разговор прервался. Оба будто чуть перегнули. Воздух повис. Даже мошки перестали жужжать или это просто показалось. Андрей не стал отвечать. Просто ушёл к другому дереву. Через пару минут снова пошёл звук — плоды падали в вёдра, трава шуршала под ногами, и, между делом, Серафим снова заговорил: — Знаешь, если тебя тут долго держать, ты станешь нормальным деревенским парнем. С загаром, воняешь потом, материшься под нос. Осталось только сходить в клуб на дискотеку и всё, с концами. — Ужас какой, — отозвался Андрей. — Ты-то, я смотрю, уже адаптировался. Осталось телогрейку купить. — Я в ней родился, вообще-то. Ментально. — Тогда возвращайся в неё ментально. А меня не трогай. Я здесь временно. — Все мы временно, — протянул Серафим театральным тоном. — Кроме яблок. Эти, похоже, вечны. Он снова поймал взгляд Андрея. Тот смотрел в упор, не отвернувшись. Не агрессивно, но с напряжением, будто между ними кто-то оставил невидимую верёвку, и каждый слегка тянул на себя. Серафим кивнул, будто что-то понял. Повернулся и пошёл к ближайшему ведру. — Ладно, молчу. Делаем вид, что ты мне не нравишься. — А ты мне и правда не нравишься, — буркнул Андрей. — Неубедительно, — бросил Серафим через плечо. — У тебя уши красные. Андрей машинально дотронулся и понял, что попался. К обеду они собрали три вёдра. Молчали, только обменивались редкими репликами: кто сколько нашёл, кто сколько штук сожрал, пока «проверял на спелость». Когда несли последние яблоки в сарай, Андрей вдруг сказал: — Завтра ты сам идёшь. Я не твой труженик. — Ну конечно, — сказал Серафим, поднимая ветку с дороги. — Просто скажу бабушке, что Андрей просил передать, что он слишком красивый для грязной работы. — Скажи: у него спина болит. От работы с идиотом. Серафим улыбнулся. Не обиделся. — Скажу. А потом зайду утром — всё равно встанешь. Андрей посмотрел на него долго. — Не заходи, если не надо. — А если надо? Ответа не было. Но Серафим и не ждал. Только пожал плечами, будто между прочим, и ушёл первым, не оборачиваясь. А Андрей остался на крыльце, прислонился к косяку и долго смотрел ему вслед. Не из любопытства. Не из злости. Просто... хотел понять, почему тот снова вернётся. И почему он сам не скажет не надо.

***

На следующее утро Андрей проснулся от шороха у окна. Он не сразу понял, что происходит — был тот короткий момент между сном и реальностью, когда мир кажется чужим. Потом — стук: не громкий, но настойчивый. Андрей приподнялся на локтях и глянул в сторону окна. Серафим стоял на улице, облокотившись о раму. На футболке — пятна от травы. Взгляд — наглый, как всегда. — Доброе утро, — сказал он, едва Андрей приоткрыл форточку. — Я скучал. — Ты ебанутый? — Возможно. Но уже собрал ведро гнилых. А теперь мне нужен партнёр по особой миссии. У нас на повестке дальняя яблоня за забором. Местность опасная, мошки агрессивные, возможно, кабаны. — Иди к чёрту. — Был. Не понравилось. Там скучно без твоей физиономии. Андрей вздохнул, провёл ладонью по лицу. Всё тело болело. Особенно спина. Но от этой рожи в окне тоже болело. Где-то глубже. — Дай мне двадцать минут. Серафим чуть склонил голову, посмотрел снизу вверх: — Восемнадцать. Я человек нетерпеливый. — Я человек с лопатой. — Ты человек с хорошими ногами, — небрежно кинул Серафим. — И я хочу видеть, как они топают рядом. Через полчаса они уже были в зарослях. Местность действительно оказалась «опасной»: узкая тропинка, крапива по пояс, комары — как стая кровожадных журналистов. — Кто тебя вообще сюда послал? — спросил Андрей, вяло отмахиваясь от зелёного ужаса. — Сам себя назначил. Мне скучно. И ты мне нравишься, когда у тебя морда ещё более раздражённая, чем обычно. — Прекрати. — Ой, да ладно. Ты же знаешь, что я подарок. Просто в обёртке из говна и колкостей. — Вот с последним согласен. Серафим усмехнулся, присел под дерево. На траву. Потянулся, разминая плечи. — Устал? — съязвил Андрей, не присаживаясь. — Хочу, чтобы ты присел рядом. Тогда у меня будет эстетическая мотивация. Андрей не ответил. Но сел. На расстоянии вытянутой руки. Смотрел перед собой — на яблоки, на жухлую траву, на свои колени. Серафим смотрел на него. — Ты вообще когда последний раз был в деревне? — спросил он вдруг. — В том веке, — отозвался Андрей. — Или в детстве. Когда ещё верил, что везде безопасно. — Здесь безопасно? — Нет. Пауза. — Особенно с тобой. Серафим качнулся ближе. Не впритык, но почти. Говорил тихо: — Я могу уйти, если правда страшно. — Не страшно. — А что? Андрей чуть дёрнул плечом. — Неудобно. — От меня? — От себя. Серафим снова замолчал. Потом сказал: — Тогда давай просто сидеть. Как будто ничего не произошло. — Как будто мы не два ебанутых подростка, которым нельзя доверить даже сбор яблок. — Угу. Или как будто мы два мудака, которые умеют держать паузу. Они сидели. Действительно молча. Вокруг жужжали мухи, свет просачивался сквозь листву пятнами. Было влажно, жарко и... странно спокойно. Серафим не пытался шутить. Андрей не пытался убежать. И в этой неподвижности было больше сближения, чем во всех словах. Даже если оба делали вид, что просто отдыхают. Сидели долго. Так долго, что ноги затекли, а трава примялась в двух неровных силуэтах. Кто-то посторонний сказал бы: друзья. Кто-то — просто знакомые, попавшие в один день и одну деревню. Никто бы не сказал — между ними что-то происходит. Но между ними происходило. — У тебя трава в волосах, — сказал Серафим, не глядя, словно мимоходом. Андрей провёл рукой по затылку. — И? — Ничего. Смотрится, как будто ты пытался слиться с местностью. Неудачно. — Может, я и правда хочу раствориться. Серафим кивнул. — Тогда лучше лечь в траву и не дышать. Местные комары это оценят. Андрей чуть усмехнулся. Но не ответил. Он повернулся на бок, опираясь на руку, и взглянул на Серафима — тот смотрел в небо, щурясь. Губы чуть поджаты, пальцы крутят сорванный лист. Движение бессмысленное, но нервное. Видно, что внутри шумит, хоть снаружи молчит. Андрей хотел было отвернуться. Но не смог. — А ты чего сбежал? — спросил он. — В смысле, сюда. Серафим не ответил сразу. Он ещё с минуту вертел лист в пальцах. Потом сказал: — Меня тётка сюда прописала на лето. Мать решила, что так лучше. Город — это, по её мнению, разврат и падение нравов. Деревня — спасение и витамины. — И как, спасло? — Ты видел мои нравы? Они оба усмехнулись. Негромко. — Я не сразу понял, что ты не местный, — сказал Андрей. — Почему? — Слишком уверенно себя ведёшь. Местные такие только после трёх бутылок становятся. Серафим повёл плечом. — Я просто не хочу, чтобы кто-то понял, как мне на самом деле. Удобнее делать вид, что всё норм. — Норм — это когда тебя не хотят прибить за каждую фразу? — Примерно. Они снова замолчали. Потом Серафим протянул руку и ткнул Андрея в бок. Не сильно, но неожиданно. — Ты чего такой серьёзный? — Я всегда такой. — Мог бы хоть раз притвориться, что тебе весело со мной. Андрей вскинул брови: — А ты хоть раз притворись, что не хочешь меня добить. — Это мой способ флиртовать. Они оба замерли. — Шутка, — добавил Серафим быстро. Но неуверенно. Андрей уже смотрел в другую сторону. — У тебя говёные шутки. — Я знаю. — Но ты продолжаешь. — Я не умею иначе. Солнце поднялось выше, тени съехали по траве. Ветки над ними скрипнули — ветер. Небо было таким чистым, будто специально, чтобы некуда было спрятаться. Серафим встал первым. — Пошли, — сказал он. — А то бабушка решит, что мы тут друг друга закопали. Или, не дай бог, что подружились. Андрей поднялся молча. Стряхнул траву с коленей. Взгляд у него был спокойный, но с той самой привычной складкой между бровей. Как будто опять пришлось чувствовать. — Подружились, — повторил он тихо. — Не дай бог. Серафим шёл впереди. Не обернулся. Но слышал и улыбался. Они шли в сторону дома молча. По той же тропинке, по которой пришли, только теперь медленнее. Будто каждый шаг оттягивал возвращение к реальности, где снова надо будет быть «нормальными». Где не положено сидеть рядом в траве и говорить, что страшно. Серафим шёл чуть впереди. Андрей — за ним, опустив взгляд. В голове — каша: солнце, трава, «это мой способ флиртовать», тепло земли под рукой, взгляд в сторону. Всё смешалось и тянуло в груди не хуже, чем после тяжёлой тренировки. — Ты чего молчишь? — бросил Серафим, не оборачиваясь. — Думаю. — Осторожней. Может стать привычкой. — С тобой вряд ли. Серафим фыркнул. — Потому что я раздражающе прекрасен? — Потому что ты не умеешь заткнуться. — Опасное заявление. Теперь я из принципа не замолчу. Он резко остановился, и Андрей едва не врезался в него. — Слушай, — сказал Серафим, обернувшись. В глазах — смешинка. Но за ней пряталось что-то ещё. — А если серьёзно: я правда могу заткнуться. Если это тебе как-то важно. Просто скажи. Андрей уставился на него. В лицо. В глаза. И впервые не увидел в них привычного насмешливого блеска. Там была тишина. И ещё — вопрос. Он сглотнул. — Ты можешь говорить. Только не притворяйся. Это бесит больше. Секунда тишины. — Ладно, — кивнул Серафим. — Тогда честно: ты мне интересен. — В смысле? — В смысле просто интересен. Не «ах, какой ты особенный», а вот... хочешь смотреть. Слушать. Узнавать. Даже если ты бурчишь и рычишь при каждом слове. Андрей отвёл взгляд. Плечи напряглись. — Я не просил. — Я тоже. Просто вышло. Они снова пошли. Теперь рядом. Плечом к плечу, но не касаясь. Андрей чувствовал его шаги рядом, как будто тело уже подстроилось. И злился на это. И не мог остановиться. Когда они вышли к дому, бабушка уже стояла у крыльца, вытирая руки о передник. — Ну наконец-то, — сказала она. — А то думала, потерялись. — Да, — кивнул Серафим. — Потерялись. А потом нашли друг друга. Почти как в сказке. Правда, Андрей? — Да пошёл ты, — бросил Андрей, проходя мимо. Но бабушка заметила: уголки его губ всё-таки дрогнули. А Серафим просто улыбнулся. Так, будто услышал «да» в самом этом «пошёл ты».

***

На следующее утро Андрей проснулся от того, что кто-то сидел у него на кровати. Он дёрнулся, чуть не скинув подушку, и увидел Серафима. Тот жевал яблоко и смотрел на него с самым невинным видом на свете. — У тебя такие смешные волосы, когда ты спишь, — сказал он.  — Как ты сюда попал?! — прохрипел Андрей, хватаясь за одеяло. — Дверь не была заперта. А бабушка сказала: «Сходи, разбуди его, а то опять проспит всю жизнь». — Убью, — пообещал Андрей. — Попробуй. Я заранее подготовил яблоко как оружие ближнего боя. Он поднял остаток надкусанного плода, как гранату. Андрей закатил глаза и отвернулся. — Тебе нечем заняться, кроме как ломиться ко мне в комнату? — Есть. Но там не ты. — Это комплимент был? — Это было просто правдой. Серафим встал, прошёлся по комнате, разглядывая фотографии на полке. — У тебя тут музей грустного подростка. — Вали, — буркнул Андрей, натягивая футболку. — Я бы, но ты же знаешь, я человек приличный. Пришёл разбудить — значит, жду, пока ты проснёшься морально. Андрей встал, потянулся, глядя в окно. — Опять яблоки? — Неа. Сегодня план — велик. — Чего? — У меня тётка одни старые велики оставила. С ржавчиной и характером. Предлагаю съездить на поле за деревней. Там, говорят, вид открывается прямо как на открытке, только без пафоса. — Зачем? Серафим пожал плечами. — Потому что лето. Потому что нечего делать. Потому что ты всё равно снова будешь сидеть на крыльце и злиться на воздух. — Я не злюсь на воздух. — Тогда поехали. Велосипед оказался действительно ржавым. Второй — чуть лучше. Серафим крутил педали стоя, как дурак, Андрей ехал позади, бурча себе под нос. — Я вообще-то на каникулах, — сказал он, догоняя. — Почему я впахиваю, как будто мне должны за это премию? — Потому что ты не умеешь отдыхать. Тебе нужно хоть что-то, что двигается, чтобы не слышать себя. — Прекрати говорить такие вещи. Это пугает. — Хорошо. Ты едешь потому, что я сексуальный мотиватор. Так устроит? — Лучше. Дорога была пыльная, кочки били в руль, ветер тянул за волосы. Но Андрей вдруг поймал себя на мысли, что улыбается. По-настоящему. Без причины. Они доехали до поля. Там, где заканчивались деревья, начиналась трава: высокая, сухая, звенящая на ветру. В небе ни облачка. Только синие просторы, как нарочно вымытые к этому утру. Серафим лёг прямо в траву. Растянулся, раскинув руки, как будто хотел обнять весь горизонт. — Ложись, — сказал он. — Тут ничто не требует быть кем-то. Андрей сел рядом. Не лёг. Смотрел на него сверху вниз. — Ты всегда так? Людей валишь в траву? — Только тех, кто мне нравится. — Опять шутишь? — Может. А может, нет. Андрей не ответил. Потом всё-таки лёг. Не рядом, но близко. Между ними было несколько сантиметров и одна тишина, в которой каждый слышал дыхание другого. Солнце било в лицо. Трава шуршала. И в этой простоте было что-то почти невозможное — быть с кем-то и не убегать. Просто лежать. Просто дышать. — Андрей, — сказал Серафим, глядя в небо. — Не бойся быть здесь. — Я и так здесь, — ответил тот. — Нет. Ты пока только притворяешься. Но я подожду. Андрей ничего не сказал. Но он остался. И не отодвинулся, когда их плечи случайно соприкоснулись. Плечо Серафима было тёплым. От солнца. От него самого. Андрей сначала попытался сделать вид, что не заметил. Потом — что ему всё равно. А потом просто перестал шевелиться. Серафим тоже молчал. Не шевелился. Только иногда щёлкал семечками, которые каким-то чудом достал из кармана шорт. — У тебя там склад, что ли? — пробурчал Андрей, повернув голову. — Я подготовленный. Вижу цель — беру припасы. — Какой ты, блять, охотник. — Точно. А ты — зверёк. Всё шипишь и пытаешься сбежать, пока тебя кормят. Андрей фыркнул, но не ушёл. Он лежал, полуприкрыв глаза, слушая, как рядом щёлкает скорлупа, как шевелится трава, как кто-то рядом — просто рядом. Без слов «надо». Без требований. Быть одному привычно. Безопасно. А сейчас будто рядом появилось нечто опасное... но тёплое.  Он вздохнул, раскинул руки, коснулся ладонью травы. Почти сразу — чужой голос: — Осторожно. Так лежать — это почти признание. — В чём? — Что тебе хорошо. Андрей хотел что-то язвительное сказать. Укусить. Оттолкнуть. Но вдруг не смог. Назад они шли пешком, ведя велосипеды рядом. Солнце уже жарило по-настоящему, и Андрей шёл с закатанными рукавами, руками держал руль. Волосы спутались, лицо покраснело, но он не торопился. Серафим шёл рядом. Иногда пел вполголоса — что-то глупое, из девяностых. Андрей кривился: — Прекрати. — Я выражаю радость. Не душить же тебя каждый раз, когда ты смотришь на меня, как на проблему. — А ты не проблема? — Я вызов. Хочешь — проигрывай. Хочешь — принимай. Я не собираюсь быть удобным. — Спасибо, что предупредил. Они дошли до крыльца. Велики оставили у стены. — Я потом за ними схожу, — сказал Серафим. — А то тётка моя психованная, начнёт вопить, если не поем. — Поешь и опять вернёшься? Серафим посмотрел на него с неожиданно мягким выражением. Без улыбки. — А ты хочешь? Андрей молчал. Глянул в сторону. Потом сказал глухо: — Не знаю. Серафим кивнул. — Ну ничего. Я знаю. Этого пока хватает. И ушёл.  А Андрей остался на крыльце, с рукой на перилах. Смотрел, как Серафим уходит по дороге, как пятно солнца на пыльной тропинке. И вдруг понял, что почему-то не выносит, когда его нет рядом.

***

Было уже под вечер, когда Андрей услышал гудок велосипеда у калитки. Он вышел, вытирая руки о футболку. Солнце клонилось к закату, воздух был густой, пах пылью и дымом — кто-то палил траву за огородами. Бабушка ушла к соседке. Тишина во дворе такая, что слышно, как на яблоню садится воробей. Серафим стоял, облокотившись на руль. На нём была чистая майка — не белая, но светлая, и выцветшие джинсы с рваными коленями. Волосы — чуть влажные, будто только из душа. Он выглядел свежо, почти прилично. Почти. — У тебя лицо как у человека, которому надо срочно развлечься, — сказал он вместо приветствия. Андрей прищурился: — Я вообще-то просто вышел. — Именно. Это уже тревожный звоночек. Собирайся. — Куда? — На дискотеку. — Нет. — Да. — Нет. Серафим прислонился к калитке и сложил руки на груди. — Там играет местный диджей, который в прошлом был химиком. Или наркоманом, не помню. Будет громко, криво и, возможно, немного опасно. Что может быть лучше? — Всё. — Я тебя не спрашивал. Я тебя зову. Это разница. Андрей опёрся на косяк, скрестил руки. — Ты с ума сошёл, если думаешь, что я попрусь на эту сельскую вакханалию под Аллегрову и самогон. — Вот и зря. Там весело. И темно. Никто не заметит, если ты вдруг станцуешь. — Я не танцую. — Тогда будешь стоять в углу и презирать. В этом ты мастер. — Всё ещё нет. Серафим выпрямился, подошёл ближе. На два шага. Пахло мятной жвачкой и чем-то тёплым, телесным — может, крем, может, просто его кожа. Он посмотрел на Андрея снизу вверх: — А если я попрошу? Андрей напрягся. Грудь сжалась будто от жары, хотя солнце почти ушло. Он выдохнул сквозь зубы: — Ты всё время что-то просишь. — Не всё время. Только когда важно. Пауза. — Ты серьёзно хочешь, чтобы я пошёл? Серафим чуть кивнул. — Да. С тобой — даже дискотека в сельском клубе звучит как сюжет с поворотом. Андрей провёл рукой по лицу, будто вытирая невидимый пот. — Мне надо переодеться. Серафим вскинул брови. — Это да. А то тебя точно примут за учителя труда. Клуб находился в старом здании, которое, по слухам, когда-то было зернохранилищем. Сейчас там были гирлянды, пластиковые стаканчики, скамейки вдоль стен и колонки, надрывающиеся на одном из шансонов. Люди крутились по кругу, как молекулы в кипятке: кто-то танцевал, кто-то курил у выхода, кто-то орал слова песни с выражением апокалипсиса. Андрей стоял у стены. Классика. Серафим где-то мелькал — то с кем-то здоровался, то кидал взгляды через зал. Потом подскочил, схватил Андрея за руку и потянул ближе к центру. — Я не буду танцевать, — отрезал Андрей. — А я не зову тебя танцевать. Я просто не хочу, чтобы ты терял из виду единственного знакомого человека среди этого сельского Мадагаскара. — Ты невозможный. — А ты невозможный и красивый, — сказал Серафим и, не отпуская руку, кивнул на барный стол. — Выпьешь? — Только если ты со мной. — Заманиваешь? — А ты ведёшься? Андрей смотрел на него в этом шуме, в свете гирлянд, в хаосе людей и сигаретного дыма. Серафим был странно красив именно здесь — где всё было абсурдно. Где он был единственным, кто делал эту ночь хоть немного настоящей. — Ладно, — сказал Андрей, вздыхая. — Только не жди, что я сорвусь в пляс. — Конечно. Я просто хочу, чтобы ты сегодня... был. И это «был» прозвучало громче всех басов. Они пили сладкую газировку из пластиковых стаканчиков, потому что другого на этой дискотеке не было. Андрей держал свой стакан двумя руками, будто защищался от происходящего вокруг. Серафим стоял рядом — не прикасаясь, но ближе, чем обычно. Его плечо почти касалось чужого, его голос звучал прямо в ухо, потому что музыка била по ушам, как шторм по стеклу. — Смотри, вон тот парень только что станцевал круговую джигу с бабкой в платке. Это официально лучший вечер моего лета, — сказал он, наклоняясь ближе. — Если ты сейчас не улыбаешься, я официально снимаю с тебя статус живого существа. Андрей скосил взгляд. На губах — почти усмешка. — Я улыбаюсь. Внутренне. Где-то в подкорке. — Надо будет туда добраться. Проверить. Серафим смотрел на него слишком открыто. В этих взглядах не было флирта, который можно было бы отбросить, только лёгкое напряжение, будто он что-то проверял. Как будто этот вечер — эксперимент. Что будет, если позволить себе не быть осторожным? Андрей допил свою газировку и поставил стакан на подоконник. Сквозняк бил из плохо прикрытого окна, пахло потом, гарью и чем-то приторно-сладким — возможно, чьими-то духами, возможно, просто воздухом из другого мира, где люди реально получают удовольствие от подобного. — Я чувствую себя... будто на съёмках фильма, где главного героя сейчас заставят танцевать, — сказал он, морщась. — Если это будет фильм, то я — эпизодический герой с хуёвым поведением, — заметил Серафим. — Но зато у меня будет отличная сцена, где я вытаскиваю тебя на танцпол. — Даже не пытайся. Серафим медленно повернулся к нему лицом, перехватил взгляд и чуть наклонился. Говорил в упор, будто сцена была только между ними. — Ну пожалуйста, Андрей. Один танец. Полторы минуты, и я тебя больше не трогаю. — Ложь. Ты меня трогаешь даже когда молчишь. — Это талант, — усмехнулся Серафим. Он не стал ждать согласия. Просто взял Андрея за запястье. Не сильно, но с напором. И потянул. Сквозь толпу. Между плечами, мимо чьих-то пьяных голосов, под один из треков, который Андрей в жизни бы не поставил сам — с перебитым ритмом и дурацким женским вокалом. И всё же он пошёл. Точнее — позволил себя увести. На танцполе было жарко. Свет мигал, лица мелькали, как кадры чужих снов. Серафим развернулся к нему, не отпуская запястье, и начал двигаться — просто, без пафоса, почти лениво. Он не пытался быть крутым. Он просто был собой: чуть дерзкий, раскованный, живой. Андрей стоял, будто привязанный к полу. — Расслабься, — сказал Серафим, приближаясь вплотную. — Здесь никто не видит. — Я-то вижу. — Так и смотри: я красивый, когда двигаюсь. И он правда двигался красиво. Не как танцор. Как человек, которому плевать, кто что подумает. Как человек, который наслаждается моментом и этим заражает. Его рука медленно скользнула от запястья к локтю. Андрей вздрогнул. — Если я сейчас сдохну от неловкости — ты виноват, — прошептал он. — Зато сдохнешь под трек. Андрей не знал, как это произошло, но в какой-то момент начал двигаться. Неловко, сдержанно, как будто всё тело сопротивлялось, но пальцы Серафима на руке — удерживали. Музыка становилась глуше. Мир — дальше. Оставалось только это движение. Это дыхание. Этот взгляд. Серафим чуть наклонился. — Видишь? Не больно. — Это ещё не танец. — Это начало. Они танцевали. Или делали вид. Но на фоне шума, голосов, света и чужих касаний всё сузилось до одного: рук, взгляда, расстояния в несколько сантиметров. И Андрей вдруг понял, что больше не слышит музыки. Только сердце. Только то, как Серафим дышит — быстро, близко, почти в такт. Серафим шепнул: — Скажи честно. Ненавидишь меня чуть меньше? Андрей выдохнул. — Не знаю. — Ладно, — усмехнулся Серафим. — Тогда я станцую с тобой до тех пор, пока узнаешь. Музыка сменилась, но они не заметили. Кто-то крикнул из угла, кто-то хлопнул в ладоши, кто-то, кажется, разлил что-то липкое, но всё это происходило где-то за пределами. За границей света, взгляда и пальцев, скользящих чуть выше локтя. Серафим не отпускал. Он не давил, не тянул — просто был рядом, в телесном поле, которое Андрей обычно оберегал, как святилище. Но почему-то не сейчас. — Тебе жарко? — спросил Серафим, глядя на него снизу вверх. Андрей чуть кивнул. Лоб действительно вспотел, виски были влажные, майка липла к спине. Но причина была не только в духоте. Он это знал. И Серафим знал тоже. — Пойдём, — сказал тот. — Прогуляемся. Тут слишком... — Громко? — Много всего. Они вышли через заднюю дверь, где стояли ящики, старая лавка и полусгоревшая урна. Сюда не доходил свет гирлянд. Только тусклая луна и сигаретный запах, оставшийся после чьего-то долгого вечера. Андрей прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Серафим встал напротив, в двух шагах. Молчал. Вглядывался. Было ощущение, будто он ищет что-то на лице Андрея — может, разрешение. Может, улик. — Ты злишься? — тихо спросил он. — Нет. — Смущён? — Возможно. — Жалеешь, что пошёл? — Нет. Серафим сделал шаг ближе. Уже почти вплотную. Его голос стал ниже: — Тогда скажи мне правду. Хотя бы раз. Андрей посмотрел на него. Долго. Внутри всё сжималось. Пульс прыгал где-то в горле. Но он выдохнул — коротко, и словно через сопротивление: — Мне с тобой... не страшно. Серафим замер. Медленно кивнул. — А мне с тобой не хочется быть другим. Они стояли почти впритык. Тепло тел, летний воздух. Слишком много всего в глазах. И тишина между ними уже была не тишиной. Это было напряжение, которое не разрешалось. Серафим потянулся. Не резко. Не как в кино. Просто медленно склонился, обхватил шею Андрея ладонью и коснулся губами уголка его рта. Это был не поцелуй. Почти, но не совсем. Это было обещание. — Ночью будет прохладно, — сказал он тихо. — Не замёрзни, ладно? И ушёл, оставив после себя воздух, который пах кожей, летней пылью и чем-то, что теперь уже невозможно было забыть. Андрей остался стоять в тени клуба, прислонившись спиной к стене, и чувствовал — не дыхание, не стыд, не жар. А то, как в теле появилось место, куда кто-то вошёл и остался. Без приглашения. Но с точностью. Дом встретил тишиной. Никаких голосов, скрипов, кашля из соседней комнаты. Только часы — те самые, с трещиной на стекле — отмеряли секунды так громко, будто знали, что он вернулся не тем же человеком. Андрей вошёл и остановился в коридоре, как будто не знал, что дальше. Тело двигалось на автомате: снять кроссовки, положить телефон, зажечь лампу на кухне. Свет был тёплый, слабый, но даже он казался слишком ярким. Как будто всё в этом доме осталось прежним, а он — нет. Он налил воды. Глотнул. И не почувствовал вкуса. Потом сел за стол и уставился в одну точку: на пятно от вишнёвого варенья, которое бабушка вечно не могла оттереть. Рука дрожала. Не сильно, но хватало, чтобы он сам это заметил. — Что, блять, это было, — сказал он вслух. Очень тихо. Губы всё ещё помнили касание — не поцелуй, но ближе, чем позволено. Ладонь на шее, дыхание на коже, голос, сказавший «не хочется быть другим». Эти фразы будто застряли под рёбрами, и чем глубже он вдыхал, тем больше царапали изнутри. Он не знал, чего ждал. Не этого. Не такого. Серафим был наглым. Да. Слишком разговорчивым. Да. Тянул — раздражал — смотрел — трогал взглядом. Да. Но чтобы вот так? Андрей снова глотнул воды. Протёр лицо ладонями, как будто это могло стереть ощущения. Не вышло. Щёки горели. Грудь сжалась. — Прекрати, — прошептал он самому себе. — Господи. Прекрати. Он встал, прошёл по коридору, сбросил одежду, будто та стала вдруг тесной. Залез под прохладное одеяло. Лёг на спину. Закрыл глаза. И увидел — его. Серафима. В этом полутемном углу за клубом, с лукавым, но честным лицом, с глазами, в которых не было привычной насмешки. Было что-то другое. Теплее. Опаснее. — Он пошутил, — шептал разум. — Он не пошутил, — отвечало тело. Андрей сжал простыню в кулаке. Он не привык к этому. Не просил. Не готовился. Но отреагировал. Ответил. Остался. И от этого становилось страшно. Потому что в голове теперь звучало одно: «Скажи мне правду. Хотя бы раз». А он сказал. Сказал и не смог взять обратно. Серафим ушёл, но не исчез. Он остался где-то под кожей. И Андрей не знал — хочет ли его вырвать... или дождаться, пока тот вернётся.