План из 10 этапов

Этап 3: Коттедж Июнь 2015 года       Поднять Кубок Стэнли — это как… Шейн не может подобрать подходящих слов для описания своих чувств. Он понимает, что толпа кричит и его товарищи по команде ликуют, но ничего не слышит из-за гула крови в ушах. Он сделал это. Он, блядь, сделал это.       Всю свою жизнь он мечтал об этом моменте. Он одновременно тяжелее и легче, чем ему казалось. И момент, и Кубок.       — Мы, блядь, сделали это! — кричит Хейден и, обхватив Шейна за шею рукой, трясёт его со всей силы, пока Кубок переходит из рук в руки. — Мы выиграли грёбаный Кубок Стэнли!       Шейн смотрит на него широко распахнутыми глазами; улыбка, которая расплывается по его лицу, кажется неудержимой.       — Мы выиграли грёбаный Кубок Стэнли!       Команда снова набрасывается на него.       — Верно, Capitaine! La putain Stanley Cup!       Когда семьи высыпают на лёд, Шейн испытывает первое чувство, помимо эйфории, — тоску. Его мама с папой осторожно подходят к нему, улыбающиеся и радостные, но Шейн хочет лишь, чтобы рядом с ним был третий человек. Он хочет, чтобы рядом был Илья, хочет поцеловать его в средней зоне, хочет поднять его и закружить, словно они не 90-килограмовые хоккеисты.       Он знает Илью, знает, что его бойфренд, должно быть, наблюдает за ним. Возможно, победа делает его безрассудным, потому что перед тем, как родители подходят к нему, Шейн ищет ближайшую камеру, смотрит прямо в объектив и посылает воздушный поцелуй.       Гораздо позже тем вечером Шейн спотыкаясь добирается до двери своей квартиры. Учитывая особый случай, он не мог избежать шампанского и вечеринки после матча. Его команда наполнила Кубок и практически вылила его содержимое Шейну в глотку.       Он чувствует себя хорошо, слегка навеселе и немного неустойчиво, с прожигающей ему грудь радостью. Всё, чего сейчас хочет Шейн, это открыть эту дурацкую дверь и позвонить своему бойфренду по FaceTime. Уже поздно — Шейн это понимает, но также понимает и то, что Илья не спит ради него, ожидая звонка, даже если по опыту знает, как долго ему придётся ждать.       Боже, Шейн любит его.       Наконец Шейну удаётся вставить ключ в замок и, шатаясь, войти внутрь. Свет горит и в коридоре, и в гостиной. Неужели он оставил его включённым на весь день?       Шейн снимает ботинки, поворачивает за угол и замирает на месте.       Там, развалившись на диване, лежит Илья. Илья в сине-красной джерси «Метрос» с буквой «С» на груди. Илья с голыми ногами, раскинутыми по подушкам и скрещенными в лодыжках. Илья, который… никак не может превратить широченную улыбку в свою обычную ухмылку.       — Привет, чемпион Кубка Стэнли. Пришёл за своим призом?       — Ты здесь, — тупо отвечает Шейн. — Как ты здесь оказался? — И тут его тело решает действовать, пока мозг перезагружается. Он бросается на Илью, чуть не падая на него, когда задевает ногой журнальный столик. — Илья! — Губы Шейна машинально находят дом, обретают безопасность.       Илья притягивает его к себе, пока Шейн не оказывается у него на груди, сгибая голые ноги в коленях и удерживая Шейна на месте. Он ни на секунду не перестает целовать Шейна, словно пытаясь слизать шампанское у него изо рта.       — Блядь, ты сегодня был великолепен. — Когда Илья отстраняется, чтобы заглянуть ему в глаза, нижняя губа Шейна издает дурацкий влажный звук, выскальзывая из захвата зубов Ильи. — Этот маленький поцелуй был для меня?       — Только для тебя, — шепчет Шейн. Он чувствует себя оглушённым, словно под кайфом. Словно его кровь превратилась в выпитое им шампанское, и теперь пузырьки шипят по всему его телу. — Я не мог поцеловать тебя по-настоящему, но думал об этом.       Илья стонет.       — Блядь, Шейн. Я бы поцеловал тебя в средней зоне. Наклонил бы тебя, как в танце. Весь мир увидел бы, как я… — Илья откашливается. — Как хорошо тебе со мной.       Шейн снова целует его, отчаянно пытаясь спрятать глаза, потому что Илья засунул руку ему в грудь и сжал его сердце в кулак.       — Ты в моей джерси? — спрашивает он, отдышавшись.       К его сожалению, Илья приподнимает их, заставляя Шейна сесть, чтобы повернуться и показать ему имя у себя на спине.       Холландер       24       Стон вырывается из горла Шейна. Он не ожидал, насколько это чертовски сексуально — увидеть своё имя на спине Ильи. Это выглядит и ощущается как заявление своих прав. Как будто Илья принадлежит ему.       — Я горячий, да? Когда я выиграю Кубок в следующем году, то хочу увидеть своё имя у тебя на спине. — Илья потягивается, вытянув руки над головой и задирая подол джерси достаточно, чтобы Шейн понял, что под ней ничего нет.       «Господи».       В итоге они трахаются прямо там. Шейн не думал, что сможет быть сверху после хоккейного матча и многочасовой вечеринки, но удивляет самого себя. Быстрые взгляды через плечо Ильи на его имя на спине любимого человека, действуют как укол адреналина прямо в вены.       Когда он кончает, эйфория мгновенно возвращает его к моменту поднятия Кубка. Он не знает, что принесло ему больше удовольствия, но решает, что это не имеет значения.       — Тебе следует отдать её в химчистку, — говорит Шейн, когда падает между телом Ильи и спинкой дивана. Он не может перестать обводить букву «С» на передней части джерси пальцем.       Илья хмыкает и зарывается лицом в волосы Шейна, осыпая его голову невесомыми поцелуями, каждый из которых Шейн ощущает особенно остро.       — Зачем химчистка? Одноразовое использование, да?       Шейн тыкает пальцем в изгиб буквы «С», игнорируя вскрик Ильи.       — Потому что она понадобится тебе снова в следующем году.       — Мой бойфренд такой сексуальный, когда не прав.

***

Конец июня 2015 года       Илья сразу замечает Шейна. Он просто ищет самую скучную машину, припаркованную в гараже, и резко ускоряется. На случай, если кто-то смотрит, Илья опускает голову, но кепка и солнцезащитные очки делают его ещё более заметным.       Должно быть, на нём какой-то знак. «Знаменитый хоккеист, лучший в мире, направляется в сексотпуск со вторым лучшим хоккеистом и своим заклятым соперником».       Илья говорит себе не забыть использовать это слово перед Шейном. Сексотпуск. Он думает, что это рассмешит Шейна и, возможно, заставит покраснеть. А потом Илья сможет укусить его за веснушки.       Как только Илья подходит к машине, Шейн открывает ему багажник. Закинув чемодан внутрь, он направляется к пассажирскому сиденью и видит, что оба солнцезащитных козырька опущены.       — Привет, — говорит Шейн и, кажется, изо всех сил пытается сдержать улыбку. Илье хочется растянуть ему губы пальцами. Хочется, чтобы Шейн всегда улыбался, чтобы счастье стало его привычным состоянием.       Чтобы не сделать ничего неловкого, Илья говорит:       — Привет, Шейн. Почему твоя машина такая скучная?       Хмурый взгляд Шейна почти так же мил, как и его улыбка.       — Это же Land Rover! Он отлично ездит по снегу.       — Я не вижу снега. — Илья многозначительно смотрит в окно. — Тебе стоит ездить на машине получше.       — Не у всех есть автомобильный фетиш.       — Нет, — говорит Илья, поворачиваясь на сиденье и смотря, как Шейн выезжает задним ходом с парковочного места, положив руки на руль. — Мне кажется, у тебя другой фетиш.       И вот этот прекрасный румянец, ползущий вниз по шее Шейна. Жаль, что они в машине. Илья знает, что его бойфренд слишком нервничает, чтобы хорошо воспринимать его отвлекающие маневры. Ему нужно проявить терпение.       Даже если Шейн склонен всё усложнять. Он бормочет о том, чтобы остановиться поесть, о том, насколько уединённый его коттедж.       — Я установил камеры с датчиками движения в начале подъездной дорожки. Мы находимся довольно далеко от дороги, и мне придёт оповещение, если кто-нибудь подъедет. Этого времени должно хватить, чтобы спрятать тебя. — Шейн кусает щеку. Илья видит напряжение в его стиснутых челюстях.       Он решает рискнуть.       Словно боясь спугнуть нервное животное, Илья медленно протягивает руку и проводит пальцем по мягкому изгибу щеки Шейна к уху, а затем по линии скулы. Шейн расслабляется. Он ничего не может с собой поделать, потому что Илья научился его расслаблять, помогать ему успокоиться и почувствовать себя в безопасности.       Это замешано на огромном доверии. Илья…       Илья так сильно его любит.       — У нас всё будет хорошо, — говорит он. — Что ты сказал родителям?       Шейн ёрзает на сиденье и косится на Илью краем глаза.       — Я, э-э… Ну, мы провели большую часть дня после получения Кубка вместе.       Илья улыбается.       — Знаю. Ты присылал фото. Очень мило.       — Заткнись, — говорит Шейн. — После я сказал им, что мне нужно полное уединение. Чтобы заниматься медитацией в одиночестве или типа того. Чтобы настроиться на ещё один Кубок.       Илья фыркает и изо всех сил старается, чтобы это не перешло в настоящий смех.       — Что? Звучит фальшиво? — Шейн явно тоже не может сдержать улыбку.       — Звучало бы, если бы это сказал кто-то другой, — говорит Илья.       Неплохой план. Предлог для родителей Шейна оставить его одного на две недели и система оповещения на случай, если они всё-таки появятся без предупреждения.       Тринадцать дней. Именно тогда запланирован рейс Ильи в аэропорт Бостон Логан, а оттуда — в Москву. Он сказал брату и отцу, что у команды запланированы пресс-конференции и встречи, и это самое раннее, когда он сможет ускользнуть. Двух недель недостаточно, но это больше, чем у них когда-либо было. Илья постарается, чтобы этого им хватило.       Коттедж оказывается таким же большим и совсем не похожим на коттедж, как и предполагал Илья. Прошлым летом Шейн несколько раз показывал ему его по видеосвязи. Вообще-то, Илья повидал Шейна в разных позах в каждой комнате дома. И всё же видеть его вживую непривычно.       Они борются за чемодан Ильи. Шейн выглядит таким довольным, когда забирает его, что Илья позволяет ему выиграть. Шейн впускает его внутрь, запирая дверь, хотя рядом только деревья и лоси.       Илья присвистывает, любуясь огромными окнами с видом на озеро.       — Мило, — говорит он.       Шейн потирает затылок.       — Монреальская пиар-команда хочет, чтобы я снял специальный выпуск этим летом. Показал коттедж, дал публике представление о том, чем занимаюсь в межсезонье.       — А. — Илья подходит ближе. — Ты покажешь им все места, где твой красивый русский бойфренд тебя трахал?       Он смотрит, как кадык Шейна подпрыгивает, когда он сглатывает.       — Тогда я бы ничего им не показал. Пока что.       — Пока что, — говорит Илья, словно обещая.       Они уже достаточно близко, чтобы Илья мог видеть трепыхание ресниц Шейна, чуть заметные изменения выражений его лица. Чувствовать его дыхание.       — Могу провести тебе экскурсию, если хочешь.       Илья качает головой.       — Ты уже много раз проводил мне экскурсии. Думаю, теперь мы составим карту мест для документального фильма, да?       — Верно, да, — говорит Шейн и целует его.       Они создают несколько ориентиров: на диване, на кухонном столе, на огромной кровати Шейна. Илья с нетерпением ждёт, когда посмотрит этот выпуск и вспомнит всё, что они делали в каждом из показанных мест. Он точно знает, что Шейн всё время съёмок проведёт взволнованным и покрасневшим.       Но больше всего он будет думать об этом моменте: Шейне, дремлющем на его голой груди и подсвеченном солнечными лучами, словно какое-то божественное создание.       Илья не религиозный человек. И всё же… вот чему он поклоняется.

***

      Присутствие Ильи в коттедже похоже на сон. Каждый раз, когда он оборачивается и видит его профиль или просыпается, ощущая тепло тела Ильи, Шейн щиплет себя. Это не может быть реальностью, тем, что ему позволено иметь. Илья так правильно смотрится здесь — на кухне, на заднем дворе, на озере, — что кажется, будто все эти места, которые Шейн построил для себя, были неполными до его появления. И теперь, когда его бойфренд наконец приехал, коттедж стал цельным.       Шейн не говорит об этом Илье, потому что опасается насмешек.       Хотя Илья знает, где что находится, Шейн с удовольствием показывает ему каждую комнату. Уговаривает Илью поиграть с ним в бильярд, попинать футбольный мяч на заднем дворе, окунуться в ледяную воду озера. Если Илье и надоедает рвение Шейна, он этого не показывает. Шейну нравится думать, что Илья находит эти вещи такими же захватывающими, как и он сам.       Особенно когда он затаскивает Шейна в озеро.       Вода чертовски холодная в начале лета. Шейн чуть вскрикивает от соприкосновения с ней.       Илья заглушает этот звук своими холодными влажными губами.       — Не будь ребёнком. Не так уж и холодно.       Под водой рука Ильи нежно поглаживает Шейна по спине, отчего тот выгибается в попытке усилить контакт, не в состоянии сдержать желание показать Илье всю ту потребность, которая живёт внутри него.       — З-заткнись, — бормочет Шейн. — Я-я вижу у тебя гусиную кожу.       — Гусиную кожу? — повторяет Илья, согревая шею Шейна горячими поцелуями. Вода доходит им до груди, но достаточно мелкая, чтобы Шейн мог стоять на каменистом дне. — Что это? Гусь как птица?       Шейн запрокидывает голову назад, подставляя Ильи шею и пытается сфокусировать затуманенный взгляд на небе.       — Н-нет. Г-гусиная кожа — это маленькие бугорки на коже, когда тебе холодно.       — А. Глупое название. Русские говорят murashki po kozhe. — Илья царапает зубами ключицу Шейна.       Шейн поднимается на цыпочки, не в силах удержаться и не прижаться ближе. Вода всё ещё холодная, но Илья — словно маяк тепла.       — Ч-что это значит?       — Это как… — Свободная рука Ильи выстукивает узор на руке Шейна. — Как сказать, маленькие муравьи, ползающие по коже?       Шейн дрожит.       — Это ничем не лучше гусей.       — Муравьи не издают раздражающих звуков и не гадят повсюду. В Общественном саду летом… — Илья качает головой. — Но я не хочу говорить о гадящих птицах.       — Нет?       — Нет, — говорит Илья и наконец просовывает руку в плавки Шейна.       Шейн хоть и замёрз, но доволен, когда они возвращаются в коттедж. Он будет ещё довольнее, когда Илья встанет перед ним на колени в тёплом душе.       Они добираются до крыльца заднего входа, когда телефон Шейна издает характерный писк. Он на секунду замирает.       Он вибрировал большую часть дня — сообщениями в групповых чатах от друзей и товарищей по команде о том, как они проводят лето, по-прежнему зашкаливающими упоминаниями в социальных сетях после победы в финале. Но этот писк особенный, а если точнее, то это звук, который он запрограммировал для камер с датчиками движения.       — О чёрт, — выдыхает Шейн и начинает толкать Илью внутрь. — Тебе надо спрятаться.       Он смотрит в камеру и подтверждает свои подозрения. Машина его отца въезжает на подъездную дорожку, так что скоро он уже услышит гул двигателя.       Илья широко распахивает глаза, но выглядит менее обеспокоенным, чем, по мнению Шейна, должен был быть, хотя и кивает.       — У тебя есть план. Куда мне идти?       — Чёрт, блядь, — ругается Шейн, после чего хватает толстовку Ильи с символикой «Рэйдерс» со спинки дивана и бежит к двери, чтобы подобрать его кроссовки, явно не производства Reebok. Он суёт и то, и другое в руки Ильи. Больше ничего очевидно принадлежащего Илье Шейн не видит, так что этого достаточно. — Идём в мою комнату.       Илья бежит за ним. Маловероятно, что родители Шейна поднимутся в его спальню, но лишь взглянув на просторное помещение, на окна от пола до потолка, Шейн чувствует начало панической атаки. Есть ещё один вариант.       — Пожалуйста, прости меня за это, — умоляет Шейн и резко распахивает дверь шкафа.       Это большой гардероб, вполне достаточный для них двоих. Но Илья окидывает его недоверчивым взглядом, прежде чем снова смотрит на Шейна.       — Ты серьёзно? Прячешь меня в шкафу?       — Прости, я дурак, знаю, я просто…       Илья прерывает его поцелуем.       — Дыши. Всё в порядке. Со мной всё будет хорошо. С тобой и твоей семьёй всё будет хорошо. Всё хорошо. Ладно?       Шейн делает глубокий вдох.       — Ладно.       Илья входит внутрь и закрывает за собой дверцу.       Шейн спешит вниз. Он снова осматривает помещение и пытается представить его глазами своих родителей. Очевидно ли, что на диване сидели два человека, оставив две разные вмятины? Подозрительно ли, что у Шейна так много кофейных кружек у раковины?       Хлопает дверца машины. Шейн слышит, как поворачивается ключ в замке.       Или, может, два мокрых следа — это очевидный признак?       — Блядь, — шепчет Шейн и пытается, как идиот, скользить по полу, как можно быстрее скрывая путь, по которому они с Ильей пришли внутрь.       — Шейн? — зовёт его отец.       — Папа?       В коттедж входит явно смущённый Дэвид Холландер, поднимающий обе руки в знак извинения. По крайней мере, он один. Нет ничего более правдивого в целой вселенной, чем то, что Юна Холландер видит Шейна насквозь. Скорее всего, единственная причина, по которой их с Ильёй ещё не разоблачили, заключается в том, что Юна никогда не видела их вместе лично, за исключением пресс-конференций.       — Извини, я знаю, ты не хотел, чтобы тебя беспокоили. — Его отец потирает затылок. — Но ты не отвечал на звонки, а я оставил здесь зарядку.       — Что? — Шейн растерянно моргает. Его сердце бьётся так сильно, что вот-вот выскочит из груди. — То есть всё нормально. Где она?       Отец отмахивается от него и направляется в гостиную с «утопленным» полом и к удлинителю у лампы.       — Вот тут. Я совсем забыл, твоей матери пришлось напомнить, где я её оставил.       — Рад, что ты её нашёл, — говорит Шейн, в чьей голове не осталось ни единой мысли. Его отец возвращается в основную зону и хлопает Шейна по плечу.       — Ты купался? По-моему, озеро ещё слишком холодное для этого. — Отец Шейна всматривается в него, словно чувствует, что что-то не так, но не понимает, что именно.       — Да, эм, это было частью медитации? — Шейн морщится про себя. Зачем он преподнёс это с такой вопросительной интонацией? — У меня не было с собой телефона, извини. Наверное, пропустил твой звонок. — Это ложь, но, видимо, сообщение от отца оказалось завалено другими уведомлениями. Он не допустит этого снова, пока Илья здесь.       — Ничего страшного. — Его отец пожимает плечами. — Это дало мне повод проведать тебя. Мы с твоей матерью немного волновались из-за этого полного уединения. — Он поднимает руку, чтобы ласково и дразняще потрепать его по волосам. — Мы подумали, что это, возможно, какой-то код и ты тут что-то затеваешь.       Это явно шутка. Всю свою жизнь Шейн следовал правилам. Порой просто до смешного, так что родители в старшей школе провели с ним беседу, сказав, что можно ходить на вечеринки, главное, не перебарщивать с ними. Его родители, должно быть, считают идею о том, что Шейн что-то делает тайком, забавной шуткой, настолько абсурдной она им кажется. Ему бы следовало посмеяться.       Вместо этого Шейн чуть не давится воздухом, превращая это в кашель. Внезапно он вспоминает, что на нём нет рубашки. Он полуголый перед отцом, и они с Ильей ещё даже не приняли душ после того, как порезвились в озере. Боже, нет ли на нём засосов? Как ни старается, Шейн не может вспомнить. Пожалуйста, пусть в таком случае отец подумает, что это какой-то странный хоккейный синяк.       — Ничего не затеваю! — ухмыляется Шейн, пытаясь изобразить бодрый и непринужденный тон, но уверен, что звучит как-то странно. — Просто очень сосредоточен на том, чтобы снова выиграть Кубок в следующем году. Пытаюсь настроиться на нужный лад.       — Конечно. — Дэвид Холландер, должно быть, ангел, потому что не давит на него. — Обязательно находи время и для отдыха. Мы очень гордимся тобой.       — Спасибо, пап.       — Тебе что-нибудь нужно? Продукты или готовая еда? Мы с твоей матерью с удовольствием что-нибудь привезём, даже не будем заходить внутрь.       Шейн чуть-чуть расслабляется. Рядом с его отцом невозможно оставаться напряжённым. Особенно когда всё, что он делает, лишь напоминает Шейну о том, как сильно он его любит. Хотел бы Шейн, чтобы им не приходилось прятаться. Хотел бы прямо сейчас вывести Илью, показать его отцу и сказать: «Не беспокойся о еде, он готовит мне столько бутербродов с тунцом, сколько я захочу».       Но Шейн живёт не в таком мире. Его родители не только не знают, что он гей, но и понятия не имеют, что Шейн встречается со своим соперником. Что Шейн официально в отношениях со своим соперником уже больше года и занимается с ним сексом без обязательств в течение пяти. Но было ли это когда-нибудь просто сексом? Даже в тот первый раз, когда Шейн солгал и обманом заставил Илью остаться, и они провели вместе несколько часов? Возможно, их отношения и не были моногамными, но Шейн знает, что даже тогда это было больше, чем ничего не значащий перепихон.       Когда-нибудь родители Шейна узнают, хотя пока неясно, когда именно он им расскажет. Может, когда они оба уйдут на пенсию? Или после того, как несколько лет поиграют в одной команде? Определенно до того, как они расскажут всему миру.       Шейн игнорирует неприятное ощущение в животе. До этого ещё далеко. Они находятся в расцвете своих карьер, и Шейн полагает, что они будут играть ещё десять, возможно, двадцать лет. Смогут ли они так долго хранить этот секрет, не разрушив свои отношения?       — Я в порядке, пап. Спасибо, — говорит Шейн вместо того, что ему действительно хотелось бы сказать.       — Хорошо, тогда я пойду. Иди разминайся. — Он поворачивается к двери. — И, может, положи на пол полотенце? Кажется, ты тут везде накапал. Не хочу, чтобы ты поскользнулся.       Лицо Шейна вспыхивает.       Он ждёт, пока машина не скроется из виду, всё ещё чувствуя, как сердце вот-вот выскочит из груди. Если бы он не был мокрым после купания, у него наверняка бы вспотели ладони.       — Срань господня, — шепчет Шейн и вдруг вспоминает про Илью.       Открыв дверь шкафа, Шейн видит, что Илья с серьёзным видом осматривает его одежду.       — Это преступление, — говорит Илья. — У тебя есть одежда для спортзала и командная атрибутика. Где твоя остальная одежда? — Он смотрит на Шейна с ожиданием.       — Что? У меня нет другой одежды. Что ещё мне нужно? — Шейн с облегчением понимает, что Илья, по крайней мере, не кажется рассерженным или обиженным.       Илья цокает языком.       — Тот факт, что ты спрашиваешь об этом, — плохой знак. Мы решим эту проблему позже. — Он пересекает пространство встроенного гардероба в считанные секунды и берёт его лицо в ладони с такой нежностью, что Шейн чувствует, как последние остатки паники отступают. — Всё прошло хорошо? Никаких проблем с отцом?       Шейн вздыхает, закрывает глаза и наклоняется ближе.       — Всё прошло хорошо. Он ничего не заподозрил. Оставил здесь свою зарядку несколько дней назад.       — Я же говорил, всё будет хорошо. — Илья отрывисто целует его. — Можно мне теперь выйти из шкафа?       Шейн фыркает.       — Думаю, до этого ещё далеко. Тебе, возможно, придётся остаться в этом шкафу ещё на десять лет.       — А, ну что ж. — Илья отступает назад и потягивается, поднимая руки над головой. — Если это шкаф Шейна Холландера, то, может, я и не против.       «Я люблю тебя», — думает Шейн, и эта мысль потрясает его до глубины души. Чёрт возьми. Неужели это оно? Это мучительное, сдавливающее чувство в груди каждый раз, когда они порознь, каждый раз, когда он видит, как Илья делает что-то идеальное, раздражающее и свойственное только ему?       Что Шейну делать с этим чувством?       Они встречаются. Влюбленность не должна быть неожиданностью, но… Это кажется чем-то грандиозным, монументальным.       — Хочу, чтобы ты меня трахнул, — говорит Шейн.       Илья опускает руки.       — До или после душа?       — До, — требует Шейн. — Прямо сейчас.       Улыбка Ильи становится коварной. Он подходит к Шейну, который синхронно отступает назад. Они выходят из шкафа на свет вместе.       — Тебе нравится быть плохим, — мурлычет Илья.       Шейн сглатывает. Когда его колени ударяются о кровать, он садится, а затем распластывается на матрасе, стоит Илье толкнуть его в грудь. Илья ползёт по его телу, нависая над ним. Это чертовски возбуждающе. Вкус запретного, опасность. Но…       — Дело не в этом, ты ведь это понимаешь? — Шейну нужно, чтобы Илья понял. Он поднимает руку, проводя пальцами по кудрям Ильи. Не в силах сдержаться, Шейн прижимается к нему и целует в кончик носа. — Может, сначала так и было, но уже давно всё изменилось.       Шейн в непосредственной близости наблюдает, как Илья смягчается, демонстрируя уязвимость и ту эмоцию, которая, как надеется Шейн, соответствует той, что пожирает его изнутри.       — Знаю, moy dorogoy. — Илья целует его долго, сладко и медленно. — Я по-прежнему хочу тебя трахнуть, да?       — Да, — говорит Шейн. Это ощущение пузырьков в крови, которое он испытывал в вечер, когда выиграл Кубок Стэнли, возвращается. И на этот раз у него нет оправдания в виде шампанского.

***

      С каждым днем ​​Илья пытается игнорировать нарастающее чувство страха. Две недели кажутся таким долгим сроком, ведь у них никогда не было больше двух дней. Но это только усиливает жадность Ильи. Он хочет не две недели, а два месяца, два года, две жизни, проведённые рядом с Шейном. Теперь, когда он знает, каково это — просыпаться рядом с ним, как Илья сможет уснуть без него?       Последний день и вечер Илья дуется, становится тише, прилипчивее. Мысли об отъезде вызывают у него грусть, глубокую ноющую боль в груди. Он знает, что Шейн это понимает, но не говорит об этом вслух. Возможно, Шейн тоже это чувствует, потому что так же льнёт к нему.       Илья занимается с ним любовью в их последнюю ночь. Он больше не может называть это сексом. Илья целует каждый сантиметр тела Шейна, до которого может дотянуться, составляет карты созвездий из его веснушек. Когда Илья проникает в Шейна, то закрывает глаза, чтобы сосредоточиться на ощущениях. Позже он вновь закрывает глаза, чтобы унять настойчивый порыв расплакаться.       Шейн засыпает первым, довольный и согретый в объятиях Ильи, ревностно охраняющего сон самого драгоценного, что у него когда-либо было. Сам Илья не может уснуть.       Сначала потому что не готов отпустить эту мечту. Проснуться на следующий день и просто отказаться от этого. Если Илья не уснёт, завтрашний день никогда не наступит. Он может жить в этом моменте, в этом месте вечно, и плевать на мнение остального мира. Потом Илья не спит, потому что думает. Шейн обычно думает за них двоих. Илья знает, что умный, даже гениальный — в общении с людьми, в стратегии, в игре слов на втором грёбаном языке. И всё же Илья обычно может отключить свой мозг. Независимо от того, результат ли это его воспитания или нет, Илья может заставить себя отвлечься.       Так он делал применительно к Шейну до Сочи. Илья отрицал свои чувства, отрицал ситуацию настолько сильно, что вообще переставал о ней думать. Когда он не готов о чём-то думать, то просто… не думает. Шейн же, наоборот, не может отпустить ситуацию. Он полная противоположность Ильи, потому что раздумывает так много, что запутывается в собственных мыслях.       Но этой последней ночью Илья не спит, размышляя. Он думает о Шейне. О том, как тот улыбается, когда понимает, что сказал что-то смешное. О веснушках Шейна на солнце. О том, как Шейн тянется к Илье, словно влекомый магнитом, где бы они ни находились. О глазах Шейна, когда он достаточно смел, чтобы посмотреть на него в ответ. О том, как Шейн планирует, планирует и планирует, неустанно и тщательно. О его решимости заставить их отношения работать, независимо от того, сколько лет и этапов плана это займёт.       Илья думает о том, как Шейн обнимает его. О том, как впервые после смерти матери Илья чувствует, что кто-то на его стороне. О том, как он говорит Илье, что это больше, чем бунт, больше, чем секс без обязательств, как будто он совсем не боится открыть свою душу. Шейн открыл Илье не только своё сердце, но и свой дом.       Может ли Илья уйти, не сказав ему, что это значит для него? Может ли Илья уйти завтра, чтобы ещё два месяца, ещё год хранить эти слова в себе? Может ли Илья перестать думать об этом?       — Шейн, — шепчет Илья. — Шейн, привет. Проснись. — Он гладит его мягкие волосы, толкает Шейна в плечо.       — Илья, что… — хрипит Шейн. Лунного света недостаточно, чтобы его разглядеть. Илья хлопает по лампе, пока она не загорается.       У Шейна на одной половине лица видны следы от подушки. Он щурится, словно свет слепит его. Он никогда ещё не выглядел прекраснее.       — Тсс, я знаю, что уже поздно, — бормочет Илья. — Но мне нужно кое-что сказать.       — Это… — зевает Шейн и подпирает голову рукой, сонно смотря на Илью, — не может подождать до утра?       Илья качает головой. Целует Шейна в лоб, просто потому что хочет.       — Нет. Я и так ждал достаточно долго. — Илья касается щеки Шейна ладонью, поглаживая её большим пальцем. — Ya tebya lyublyu, Шейн Холландер. Я люблю тебя.       Шейн резко просыпается. Изменение почти комичное, если бы не тот факт, что Илья в ужасе. Это похоже на те моменты в хоккее, когда Илья мчится слишком быстро — быстрее, чем обычно. А потом пошатывается, не зная, удержит ли равновесие или грохнется на лёд.       — Срань господня, — говорит Шейн. Илья пытается быть терпеливым, пытается напомнить себе, что сейчас середина ночи. Но что, если… — Я тоже тебя люблю.       И Илья удерживает равновесие.       — Блядь, Холландер. — Глаза Ильи горят от слез, так что он прячет их, уткнувшись в плечо Шейна. Но Шейн не даёт ему спрятаться.       Вместо этого он смотрит на него так, словно видит чудо. Словно Илья совершил чудо, просто озвучив прописную истину.       — О боже, я так сильно тебя люблю.       Илья больше ни секунды не выдержит без поцелуя. Он даже не пытается. Он целует Шейна до тех пор, пока его губы не немеют, пока он не чувствует, как начинает терять координацию движений от усталости. Затем он целует его ещё сильнее.       Когда Шейн наконец отстраняется, то лишь спрашивает:       — Можешь научить меня этой фразе на русском? На этот раз правильным словам, пожалуйста.       И Илья учит.