Клетка для соловья

Прошло два месяца с тех пор, как Пак Чимин попал в гарем короля Чонгука. За это время он успел выучить распорядок дворца, запомнить имена всех значимых слуг и охранников, понять расстановку сил среди наложников и, самое главное, нащупать брешь в броне своего поработителя. Теперь он знал, что у короля есть слабость — глубоко запрятанная, почти незаметная под слоями жестокости и льда, но все же реальная. Чонгук был одинок. Его одиночество было абсолютным, космическим — одиночество человека, окруженного сотнями придворных, но не имеющего ни одного друга, кроме молчаливого генерала. И Чимин методично, шаг за шагом, заполнял эту пустоту собой. Он не льстил королю — это было бы слишком очевидно. Он не притворялся влюбленным — Чонгук был слишком умен, чтобы купиться на фальшивый румянец и притворные вздохи. Вместо этого Чимин давал ему нечто более ценное: честность. Он говорил то, что думал, даже если это было дерзко. Он смотрел прямо, даже когда сердце уходило в пятки от страха. И, похоже, именно это подкупало короля больше всего. Их ночные беседы в кабинете с камином стали регулярными. Не каждую ночь, но два-три раза в неделю стражник приходил за Чимином в гарем и вел его не в парадную спальню, а в ту самую уютную комнату с книгами и медвежьей шкурой. Там они пили чай, иногда вино, и разговаривали. О разном. О погоде, о политике, о травах, которые Чимин знал в совершенстве. Король, к удивлению Чимина, оказался прекрасным слушателем — он впитывал информацию как губка, задавал точные вопросы и обладал цепкой памятью. Однажды он процитировал фразу Чимина, сказанную неделю назад, слово в слово, и это было жутковато. Но с каждым таким разговором он все реже смотрел на Чимина как на вещь. Его взгляд менялся — в нем появлялось что-то похожее на уважение, смешанное с настороженным любопытством. Он все еще мог быть жестоким. Все еще мог вспылить и ударить. Но порывы гнева становились короче, а периоды спокойствия — длиннее. И вот сегодня случилось нечто совершенно неожиданное. — Собирайся, — сказал Чонгук, появляясь в дверях гарема собственной персоной. Это было утром, во время завтрака. Все омеги, включая Тэхёна и Ючжина, мгновенно упали на колени. Чимин последовал их примеру, хотя и с секундной задержкой — той самой задержкой, которую король уже привык игнорировать. — Ты, — Чонгук указал пальцем на Чимина. — Иди переоденься. Теплое. Мы выезжаем через полчаса. — Выезжаем? — Чимин поднял голову, забыв об этикете. — Куда? — За город. В горы. У меня там есть… дело. Не задавай лишних вопросов. Он развернулся и вышел, не удостоив остальных даже взглядом. Ючжин проводил его спину взглядом, полным яда. Его пальцы, сжимавшие чашку с чаем, побелели. Через полчаса Чимин, облаченный в теплый дорожный плащ поверх утепленного ханбока — все из королевских запасов, добротное, но простое, без украшений, — стоял во внутреннем дворе дворца. Его дыхание вырывалось облачками пара в морозный воздух. Впервые за два месяца он был на улице. Настоящей улице, не считая крошечного садика гарема, обнесенного стенами. Двор был заполнен солдатами — около двадцати всадников из личной гвардии короля. Их кони, огромные лохматые северные скакуны, нетерпеливо перебирали ногами и фыркали паром. Чонгук уже сидел в седле — на вороном жеребце, который выглядел так, словно сошел с герба королевского дома. Глаза горят, грива развевается. Сам король был в черном плаще, подбитом серебристым мехом, и выглядел как воплощение северного бога войны. Чимин замер, не зная, что делать. Ему не предложили коня, не указали на повозку. Неужели он пойдет пешком? — Чего застыл? — Чонгук подвел коня ближе и, не слезая с седла, наклонился и протянул руку. — Садись. — Куда? — Сюда. Я не собираюсь тащить обоз с повозками ради одного омеги. Поедешь со мной. Это было неслыханно. Ни один наложник никогда не ездил на королевском коне. Это было нарушением протокола, традиций и, вероятно, десятка законов, которые Чимин не знал. Но спорить было некогда. Он вложил свою ладонь в руку короля — и мир перевернулся. Чонгук легко, словно Чимин ничего не весил, поднял его и усадил в седло перед собой. Чимин оказался зажат между мощной грудью альфы и лукой седла, и его спина упиралась в твердую, как камень, грудь короля. Запах мускуса и сандала окутал его, смешиваясь с морозным воздухом и конским потом. — Держись, — коротко приказал Чонгук, беря поводья одной рукой, а второй обхватывая Чимина за талию. Кавалькада тронулась. Они выехали за ворота, миновали мост через ров, а затем город — тот самый город, который Чимин не видел, потому что его везли сюда в закрытой повозке с кляпом во рту. Теперь он мог смотреть. И он смотрел во все глаза. Столица Северного королевства оказалась не такой мрачной, как он ожидал. Да, камень, да, снег, да, суровые лица прохожих, которые кланялись при виде кортежа. Но здесь была жизнь. Рынок с лотками, где продавали горячую еду и меха. Дети, игравшие в снежки. Женщины-беты, которые тащили корзины с рыбой. Старик, игравший на тростниковой флейте у входа в храм. — Ты никогда не видел города? — спросил Чонгук, заметив, как Чимин вертит головой. — Нет. Я вырос в деревне. А этот город видел только из окна повозки два месяца назад. И то… — он запнулся, вспоминая тот день. — И то — ты был не в том состоянии, чтобы любоваться видами, — закончил за него король, и в его голосе послышалось нечто похожее на сожаление. — Я помню. Чимин не ответил. Он предпочел сосредоточиться на городе. Они миновали столицу и выехали на горную дорогу. Здесь, за городскими стенами, пейзаж стал поистине величественным. Заснеженные пики уходили в небо, пронзая облака. Воздух был таким чистым и холодным, что каждый вдох казался глотком ледяной воды. Дорога вилась серпантином, и с каждым поворотом открывались все новые, захватывающие дух виды. Чимин никогда не видел ничего подобного. Его горы на юге были пологими, покрытыми лесами и цветами. Эти же были суровыми, как клинок, и прекрасными в своей смертоносной наготе. — Красиво, — прошептал он, забывшись. Чонгук чуть наклонил голову, заглядывая в его лицо. — Тебе нравится? — Очень. Я никогда не думал, что горы могут быть такими. У нас на юге они другие. — Какие? — Зеленые. Мягкие. Покрытые травами и цветами. По ним можно ходить босиком. А эти… — он посмотрел на острые пики. — Эти выглядят так, словно могут убить одним своим видом. — Мои горы, — Чонгук усмехнулся. — Суровые и смертоносные. Как и их король. Чимин промолчал, но про себя отметил: впервые король сказал «мои горы» с гордостью, а не с угрозой. В его голосе прозвучала… любовь? Да, пожалуй. Чонгук любил эти горы. Это была его стихия, его дом, его суть. Дорога заняла около двух часов. Все это время Чимин сидел в седле перед королем, чувствуя его тепло и силу, и это было странно, потому что он не испытывал того ужаса, который ожидал. Может быть, дело было в пейзаже. Может быть — в том, что Чонгук вел себя с ним не как с вещью, а как с… спутником? Это было новое, незнакомое чувство. Наконец, они прибыли в пункт назначения. Это оказался небольшой горный форт — суровое каменное строение, прилепившееся к скале, как орлиное гнездо. Здесь не было роскоши, только функциональность: казармы, склады, конюшни и маленькая часовня. Гарнизон форта — около пятидесяти солдат — выстроился для приветствия. Их командир, седой ветеран с обожженным морозом лицом, отсалютовал королю. Чонгук спешился, спустил Чимина на землю и жестом приказал следовать за ним. Дальше началась та часть поездки, которую Чимин не ожидал: король провел смотр гарнизона, выслушал доклад о состоянии укреплений, обсудил с командиром какие-то тактические вопросы, связанные с соседним перевалом. Чимин стоял в стороне, закутанный в плащ, и наблюдал. Он впервые видел Чонгука «на работе». Не в тронном зале, не в спальне, не в гареме, а в реальной, полевой обстановке. И это зрелище заставило его по-новому взглянуть на своего мучителя. Король был великолепен. По-другому не скажешь. Он двигался среди солдат не как надменный монарх, а как опытный командир. Он знал каждого по имени. Он хлопал ветеранов по плечу, спрашивал о семьях, о старых ранах. Он смеялся над грубыми солдатскими шутками. И в его глазах, обычно холодных и пустых, горел живой огонь. — Ты не ешь? — раздался голос над ухом. Чимин вздрогнул. Он так засмотрелся, что не заметил, как король подошел. — Просто задумался, — ответил он. — О чем? — О том, что вы… разный. Здесь и во дворце. Чонгук приподнял бровь. — Поясни. — Во дворце вы — король. Холодный, неприступный, жестокий. А здесь вы — командир. Солдаты смотрят на вас не со страхом, а с уважением. Они готовы идти за вами в огонь. Я это вижу по их глазам. Чонгук долго молчал, глядя на горы. — Здесь, — сказал он наконец, — я чувствую себя дома. Больше, чем во дворце. Во дворце я должен быть королем. Должен носить маску. А здесь… — он глубоко вдохнул морозный воздух. — Здесь я просто я. Тот мальчишка, который когда-то мечтал стать воином, а не правителем. — Почему вы мне это рассказываете? — спросил Чимин. Чонгук повернулся к нему, и в его темных глазах плясали отблески костра. — Потому что ты слушаешь. Потому что ты не боишься. Потому что… — он запнулся. — Не знаю. Может быть, из-за гор. Они действуют на меня странно. Вечером, когда дела были закончены, а солдаты разошлись по казармам, король и Чимин устроились в маленькой комнате коменданта форта — единственном помещении, которое можно было назвать «жилым». Здесь был камин, грубо сколоченный стол и узкая кровать, застеленная овечьими шкурами. — Сегодня ты останешься здесь, со мной, — сказал Чонгук, снимая плащ. — Других комнат нет. Гарнизон не приспособлен для гостей. Чимин кивнул, снимая свой плащ. Он не спрашивал, чего ожидать. Он давно научился не ждать ничего хорошего от ночей, проведенных с королем. Но Чонгук снова удивил его. Он не стал приказывать Чимину раздеваться. Вместо этого он сел на край кровати, стащил сапоги и кивнул на место рядом с собой. — Иди сюда. Просто ложись. Я устал. Чимин осторожно лег. Король лег рядом — на спину, закинув руки за голову. Он смотрел в потолок, и его дыхание было ровным. — Ты не хочешь… — начал Чимин. — Нет. Не сегодня. Я слишком вымотался. И потом, — он повернул голову и посмотрел на Чимина в полумраке, — я понял одну вещь. — Какую? — Ты ценнее как собеседник, чем как тело. Тел у меня много. А тех, кто говорит мне правду, — только ты и Хосок. И Хосок все-таки мой подчиненный, он выбирает слова. Ты же — нет. Чимин лежал, глядя в потолок, и переваривал услышанное. Его план работал. Он стал для короля не просто телом — он стал чем-то большим. Но вместе с удовлетворением от успеха в груди зародилось новое, странное чувство: тревога. Потому что слова короля о том, что Чимин «ценен», прозвучали почти… тепло. И это тепло нашло отклик где-то глубоко внутри Чимина, в том месте, которое он считал выжженным дотла. — Спасибо, — прошептал он, сам не зная зачем. — За что? — За то, что привезли меня сюда. За горы. За то, что не… ну… — Я понял, — Чонгук усмехнулся в темноте. — Спи, Чимин. Завтра рано вставать. Он впервые назвал его по имени. Не «омега», не «наложник», не «ты». Чимин. И от звука собственного имени, произнесенного этим низким, все еще пугающим голосом, у Чимина что-то дрогнуло внутри. Он закрыл глаза и сам не заметил, как провалился в глубокий, спокойный сон.