Клетка для соловья

Восемнадцатый век, девятый год правления короля Чон Чонгука. Северное королевство Хансŏн, укрытое вечными снегами и омываемое ледяным морем, не знало пощады. Его правитель — истинный альфа чистейшей крови, с глазами цвета воронова крыла и сердцем, высеченным из векового льда, — не знал ее тем более. Чонгуку было двадцать шесть. Его имя произносили шепотом, как проклятие. Говорили, что в его жилах течет кровь дракона, что он не человек, а демон, сошедший с горных вершин. Он был жесток, эгоистичен, нетерпим к слабости и обладал болезненной манией контроля. Своим гаремом, насчитывавшим около пятнадцати омег, он управлял как военным лагерем: строжайшая дисциплина, мгновенная кара за малейшую провинность. Его жестокость носила не показной, а утонченный, почти научный характер. Ему доставляло извращенное удовольствие наблюдать, как ломается воля, как гаснет огонь в глазах. Он называл это «отсечением ненужного». Гарем был его зверинцем, его коллекцией редких, прекрасных созданий, которых он мог мучить или ласкать по собственной прихоти. Фаворитом среди них вот уже больше года был Ким Тэхён — омега с внешностью ангела и душой, которая, казалось, еще не до конца угасла. Тэхён обладал редким даром — он мог своей улыбкой на мгновение рассеять грозовые тучи в глазах короля. Он получил самые богатые покои, лучшие наряды и право сидеть на шелковой подушке у ног своего повелителя. Но даже Тэхён знал: его положение висит на волоске. В любой момент зверь мог проснуться, и тогда ласка сменялась удушающей хваткой. Сегодня Тэхён, облаченный в голубой шелк, расшитый серебряными нитями, сидел в просторном зале гарема, механически перебирая струны каягыма. Мелодия лилась печальная, под стать его внутреннему состоянию. Где-то на юге, докладывали разведчики, еще оставались клочки непокоренной земли. Король лично возглавил карательный поход. «Охота на крыс», — как он это называл, презрительно кривя рот. --- Юг. Маленькая, утопающая в зелени и цветах деревушка, которой еще вчера не было на картах завоевателей. Здесь время текло медленно, как мед. Сын местного лекаря, омега по имени Пак Чимин, собирал травы на склоне холма. Ему было девятнадцать. Солнце золотило его русые волосы, а в карих глазах плясали искры смеха. Он был прекрасен той дерзкой, живой красотой, которая не терпит рамок. Его фигура была гибкой и сильной — он не был изнеженным аристократом, с детства помогая отцу таскать тяжелые корзины с травами и взбираться по горным кручам за редкими кореньями. Чимин был храбр до безрассудства. Альфы их деревни не раз пытались добиться его расположения, привлеченные его яркой, независимой натурой и сладким, пьянящим ароматом полевых цветов и меда. Но Чимин лишь смеялся им в лицо. Он не собирался становиться чьей-то безмолвной собственностью, игрушкой в руках даже самого сильного альфу. Его сердце было свободно, а дух — неколебим. Беда пришла на рассвете, вместе с красным заревом пожаров. Черные всадники на огромных, храпящих конях ворвались в деревню, словно демоны преисподней. Их доспехи блестели в свете огня, а лица были скрыты шлемами. Это была личная гвардия короля — «Псы Чонгука». Они не грабили и не торговались. Они уничтожали. Мужчин рубили без разбора, стариков и детей не щадили. Вопли ужаса прорезали утренний воздух. Чимин, услышав шум, бросился к дому. Отец, старый Пак Сонхо, стоял на пороге их жалкой хижины, сжимая в руках бесполезный нож для резки трав. В его глазах был ужас, но он не двинулся с места, заслоняя вход. — Беги, Чимин! — крикнул он, увидев сына. — В горы! Но было поздно. Огромный альфа на вороном коне, словно играючи, взмахнул мечом. Свист рассекаемого воздуха — и старый лекарь упал, обливаясь кровью. Его голова покатилась по утоптанной земле. — ОТЕЦ! — нечеловеческий, полный боли и ужаса крик вырвался из груди Чимина. Он не побежал. Ярость, жгучая и слепая, затмила разум. Он подхватил упавший нож отца и, с глазами, полными слез и ненависти, бросился на убийцу. Альфа в шлеме легко, почти лениво, отбил его жалкую атаку. Удар плашмя по спине бросил Чимина лицом в грязь. Он задохнулся, кровь из разбитой губы смешалась с землей и слезами. — Омега, — произнес один из всадников, склонившись над ним. Его голос был глухим из-за шлема. Он схватил Чимина за волосы, рывком поднимая его голову. — Молодой, сильный. И с характером. То, что нужно. Он грубо разорвал ворот рубахи Чимина, втянул носом его запах — смесь ужаса, гнева и все еще пробивающегося медового аромата. — Сладкий. Королю понравится. — Мой король! — крикнул он, обращаясь к фигуре в центре резни. Чонгук, который до этого бесстрастно наблюдал за уничтожением очередного «муравейника», слегка повернул голову. Он был без шлема. Длинные черные волосы развевались на ветру, а резкие, словно вытесанные из камня черты лица не выражали ничего, кроме скуки. Он убил уже троих, и его меч был по рукоять в крови. Чужая агония и крики не вызывали в нем никаких эмоций, лишь легкое раздражение от шума. Он неторопливо направил коня к месту, где держали Чимина. Спешившись, он подошел ближе. Воин все еще держал Чимина за волосы, заставляя смотреть вверх, прямо в ледяные глаза смерти. Чимин, захлебываясь слезами и ненавистью, встретил его взгляд. Он не отводил глаз, в которых пылал вызов пополам с нечеловеческой мукой. Чонгук несколько секунд разглядывал его. Грязный, окровавленный, с разбитым лицом, но с этим непокорным, злым огнем в глазах. Красивое, живое лицо. Запах — густой, сладкий, с горькой нотой отчаяния и острой — ярости. Это было... интересно. Он присел на корточки перед Чимином. Без перчатки, рукой в черной от крови латной перчатке, он схватил его за подбородок, грубо сжав челюсть, заставляя разомкнуть губы. — Смотри, щенок, — сказал он низким, вибрирующим голосом, от которого кровь стыла в жилах. Он не повышал тона, но каждое слово было подобно удару хлыста. — Смотри на своего короля. Чимин дернулся, попытался вырваться. Он был силен для омеги, но против альфы, да еще и воина, его усилия были смешны. — Ты... ублюдок... Я убью тебя... — прохрипел он, брызжа слюной и кровью. — Я вырву твое сердце... Воины за его спиной напряглись. Никто не смел так разговаривать с их повелителем, тем более жалкий пленник. Они ждали вспышки ярости, удара мечом, который оборвет эту дерзкую жизнь. Но Чонгук... улыбнулся. Это была самая страшная его улыбка — холодная, лишенная веселья, похожая на оскал голодного зверя. В его темных глазах впервые за день зажегся интерес. — Убьешь? — переспросил он, и в его голосе послышалось нечто, похожее на предвкушение. — Какая прелесть. Он резко выпрямился и коротко бросил своим людям, не глядя на них: — Этого — в мой личный обоз. Приведите в порядок, отмойте. Если сбежит или навредит себе — шкуру спущу с каждого. Он развернулся и запрыгнул на коня. — Здесь все сжечь. Дотла. Это было началом. --- В королевский дворец в столице, Пак Чимина доставили в цепях и с кляпом во рту, как дикого зверя. Его бросили в пустую, стерильно-чистую комнату в крыле гарема и оставили на попечение двух немолодых бет-служительниц. Те, привыкшие к любым сценам, молча и деловито сорвали с него остатки грязной одежды, облили ледяной водой, а затем погрузили в горячую ванну, оттирая грязь, кровь и запекшиеся слезы. Чимин не сопротивлялся. Он был сломлен не физически — морально. Образ отца, падающего с отрубленной головой, стоял перед глазами. Он сидел в дымящейся воде, обхватив колени руками, и его била крупная дрожь. Впервые в жизни он чувствовал себя абсолютно, чудовищно беспомощным. Его мир сгорел дотла за одно утро. Служанки вытерли его, причесали и облачили в шелк. Голубой, как небо в его родной деревне. Это цветовое совпадение показалось ему особенно жестокой насмешкой. Ткань была легкой, почти прозрачной, открывающей изящные ключицы. На его лодыжку надели тонкий, но прочный серебряный браслет с гравировкой герба королевского дома — знак принадлежности к гарему. — Король ждет тебя сегодня вечером, — бесцветным голосом сообщила одна из бет. Вечер наступил слишком быстро. Молодой стражник-альфа, избегая смотреть Чимину в глаза, грубо втолкнул его в высокие, обитые черным деревом двери, ведущие в личные покои короля. Это была огромная, полутемная комната. Единственным источником света служило пламя десятков черных свечей, расставленных на полу и в высоких канделябрах. Их колеблющийся свет выхватывал из мрака детали: огромное ложе под балдахином из тяжелого черного бархата, звериные шкуры на полу, холодный камень стен. В воздухе витал тяжелый, дурманящий запах мускуса и сандала — запах альфы, власти и подавления. Чонгук стоял у стрельчатого окна, спиной к двери, и смотрел на заснеженные пики гор в свете луны. Он был без официального одеяния, в простой черной рубашке, подчеркивающей широкие плечи и узкие бедра. В руке он держал бокал с вином. Чимин стоял у двери, сжимая кулаки. Сердце его колотилось о ребра. Страх, отвращение, ненависть — все смешалось в нем в удушливый коктейль. Но он не заплачет. Он не встанет на колени. Не оборачиваясь, Чонгук заговорил: — Подойди. Голос был негромким, но каждое слово, усиленное акустикой зала, казалось, проникало под кожу. Чимин не двинулся с места. Чонгук медленно повернулся. Свет свечей заплясал на его лице, делая его еще более резким, демоническим. Он сделал глоток вина и, не мигая, уставился на Чимина. — Ты что, глухой? Или изображаешь из себя храбреца? Мне доложили, что ты обещал вырвать мне сердце. И где же твоя хваленая смелость? Я не люблю повторять, омега. Чимин вздрогнул всем телом. Его имя, его прошлая жизнь — все было стерто. Теперь он просто «омега». Он сделал шаг вперед, потом еще один, пока не остановился в нескольких метрах от короля. — Ближе, — потребовал Чонгук, и в его голосе послышались первые, низкие, вибрирующие ноты альфа-приказа. Это было похоже на удар под дых, на волну, которая давила на инстинкты, заставляя колени подгибаться, а волю — плавиться. Чимин сопротивлялся изо всех сил. Его омежья сущность кричала, умоляя подчиниться источнику такой грубой, животной силы. Но его разум, его человеческая гордость вопили «нет». Эта внутренняя борьба была мучительной. С него лил пот, каждый новый шаг давался с неимоверным трудом. Он подошел почти вплотную. Чонгук с интересом наблюдал за этой борьбой. Никто из его омег не мог сопротивляться его приказу так долго. Этот действительно был особенным. Сырым, неограненным алмазом. Он поставил бокал и, резко схватив Чимина за шею, притянул к себе. Одновременно его вторая рука грубо вцепилась в волосы омеги, оттягивая голову назад, подставляя беззащитное горло. Чонгук сжал пальцы, перекрывая доступ воздуха. — Я отсеку все твои «нет», щенок, — прошептал он, склоняясь к самому уху Чимина. Его дыхание обжигало. — Ты будешь дышать по моей воле. Стоны, крики, слезы — все будет по моей воле. Твое тело будет принадлежать мне, твой разум — тоже. У тебя нет больше имени. Ты — вещь. Моя новая игрушка. И я люблю играть с игрушками... жестко. Он ослабил хватку ровно настолько, чтобы Чимин мог вдохнуть, но не успел тот опомниться, как Чонгук впился в его губы поцелуем. Это не было лаской. Это был акт насилия, вторжения. Укус, вкус крови, удушающая тяжесть его языка. Чимин замычал, пытаясь отвернуться, уперся руками в каменную грудь альфы. Чонгук с рычанием оторвался от него. Его глаза налились кровью, дыхание стало тяжелым. Сопротивление Чимина, его нежелание сдаваться, его горящие ненавистью глаза — все это распаляло короля еще больше. Обычно омеги плакали, дрожали, умоляли. Этот же дрался, даже понимая всю тщетность своих усилий. Это был вызов. Одним мощным движением он разорвал голубой шелк на груди Чимина, и легкая ткань с тихим стоном упала к его ногам. — Не прикасайся! — крикнул Чимин, отшатываясь и вскидывая руки в тщетной попытке защититься. Чонгук лишь усмехнулся. Он медленно, с издевательской неспешностью, снял свой ремень. Тяжелая черная кожа с серебряной пряжкой в виде волчьей головы. — Ты еще не понял свое положение, — произнес он, и в его голосе зазвучал металл. — Твои желания здесь — ничто. Твои мольбы — ничто. Ты — пустое место. Но мне нравится учить. Первый урок будет сегодня. Он толкнул Чимина на ложе. Тот упал на живот, и в ту же секунду удар кожаного ремня обрушился на его обнаженную спину. Ослепительная, жгучая боль пронзила тело. Чимин закричал, но не от страха — от боли и ярости. Он вцепился зубами в черный бархат покрывала, стараясь не дать выхода следующему крику. Удары сыпались один за другим, методично, расчетливо, без всякой жалости. Это было наказание не за проступок, а за сам факт непокорности, за огонь в глазах. Чимин потерял счет времени. Его спина превратилась в сплошной ожог боли. Слезы текли по его лицу, но он не молил о пощаде. Он лишь тихо стонал, заглушая крики тканью. Наконец, экзекуция прекратилась. Чонгук отбросил ремень. Его тело требовало иного выхода. Запах крови и страха Чимина, смешанный с его собственным, сводящим с ума сладким ароматом, ударил ему в голову. Он навалился на Чимина сзади, одной рукой заламывая ему руки за спину, другой — грубо раздвигая бедра. — Нет! — снова выкрикнул Чимин, пытаясь сбросить его с себя. — Нет! Пожалуйста!.. Это было первое «пожалуйста». Звук его сломленного голоса подействовал на Чонгука как спусковой крючок. Он вошел в сухое, неподготовленное тело одним грубым, резким толчком. Чимин закричал в голос. Это была агония. Боль была такой силы, что перед глазами все поплыло. Его тело разрывалось на части. Чонгук двигался безжалостно и быстро, словно дикий зверь, с рычанием наслаждаясь каждым содроганием своей жертвы. Это было не соитие, а чистое, незамутненное насилие, утверждение абсолютной власти. Запах железа от крови омеги наполнил комнату. Когда все закончилось, Чонгук, тяжело дыша, отстранился. Чимин остался лежать на животе, не в силах пошевелиться. Его сотрясали беззвучные рыдания. Между ног, по израненному бедру, стекала алая струйка крови и мутная белесая жидкость. Он был уничтожен. Чонгук поправил одежду, взял со столика свой бокал с вином и осушил его до дна. Он посмотрел на сломленное тело на своей постели. Ни капли жалости или раскаяния не коснулось его души. Лишь легкое чувство удовлетворения от хорошо сделанной работы. — Запомни этот урок, — сказал он ледяным тоном. — Завтра все повторится. И послезавтра. До тех пор, пока при одном моем взгляде ты не будешь падать на колени, умоляя о прощении за одну только мысль о непокорности. Он дернул за шнур сонетки, вызывая слуг. — Убрать здесь. А это, — он небрежно кивнул в сторону Чимина, — отнести в его комнату. И найти лекаря. Вещь не должна сломаться раньше времени. С этими словами король Северного королевства покинул покои, оставляя за спиной запах свечного воска, насилия и едва уловимый, горький аромат разбитой мечты. Его новая игрушка оказалась интереснее, чем он предполагал. И он намеревался играть с ней долго.