Клетка для соловья

Пробуждение было мучительным. Каждая клеточка тела вопила о боли. Чимин открыл глаза и уставился в незнакомый потолок, затянутый бледно-розовым шелком. На мгновение сознание ухватилось за спасительную мысль, что всё это было кошмаром: и всадники, и пожар, и… Он пошевелился, и резкая, рвущая боль между ног безжалостно вернула его к реальности. Он лежал на животе в маленькой, просто обставленной комнате. Рядом, на низком столике, стояли баночки с мазями и чаша с водой. Тонкое одеяло едва прикрывало его истерзанное тело. Спина горела так, будто кто-то продолжал полосовать её кнутом. Но хуже всего была боль внутри, с которой не могла справиться никакая мазь. Чимин тихо, сдавленно застонал, уткнувшись лицом в подушку. Она пахла какими-то сухими травами, и этот запах был чужим, холодным. Ни капли дома. Ни капли безопасности. — Очнулся? — раздался спокойный, тягучий голос откуда-то сбоку. Чимин вздрогнул и резко повернул голову, тут же пожалев об этом: боль в шее отозвалась спазмом. Взгляд заметался по комнате в поисках источника звука. В углу, на низком табурете, сидел юноша. Вернее, омега. Он был облачен в великолепный ханбок небесно-голубого цвета, расшитый серебряными нитями, которые поблескивали в мягком утреннем свете. Темные вьющиеся волосы обрамляли безупречно красивое лицо: глубокие, миндалевидные глаза, в которых читалась вековая усталость пополам с чем-то, очень похожим на любопытство, прямой нос и чувственные губы. Он был прекрасен той отточенной, ухоженной красотой, которая даётся годами в золотой клетке. Это был Ким Тэхён. — Кто… — голос Чимина сорвался на хрип. Горло саднило от вчерашних криков. — Тэхён, — просто ответил омега, и в его голосе не было ни надменности, ни превосходства. Лишь усталое спокойствие. — Я главный в гареме... пока что. И можешь не пытаться встать. Ты пролежал без сознания почти сутки. Лекарь сказал, у тебя глубокая лихорадка, и, в придачу, серьезные внутренние повреждения, — он деликатно опустил глаза на мгновение, давая понять, что осведомлен о характере травм. — Ты потерял много крови. Чимин отвернулся, пряча лицо. Стыд накрыл его с головой. Он, сын свободного лекаря, лежит здесь, как избитая дворовая собака, и какой-то разодетый фаворит рассматривает его увечья. — Убирайся, — глухо произнес он в подушку. — Я не нуждаюсь в твоей жалости. Тэхён не шелохнулся. Он лишь чуть наклонил голову набок, изучая своего нового соседа. — Жалости? — В его голосе прорезалась легкая горечь. — Это бесполезная валюта в этом месте. Ею здесь не расплатиться. Я пришёл не жалеть тебя, а предупредить. Он встал и, шурша дорогим шелком, подошёл ближе к постели. Двигался Тэхён с грацией хищной кошки, но в каждом его жесте сквозила натренированная, ожидаемая от него покорность. — Сейчас тебя не трогают только потому, что ты болен. Король не любит портить свои вещи окончательно. Но как только лекарь доложит, что ты достаточно здоров, чтобы выдерживать... нагрузки, — он выделил последнее слово с особым, горьким нажимом, — он снова призовёт тебя. И так будет до тех пор, пока ты не сломаешься или не научишься играть по его правилам. Чимин с усилием перекатился набок, не обращая внимания на адскую боль во всем теле, и сел. Глаза его, красные от слез и лихорадки, сверкнули вызовом. — Я никогда не сломаюсь, — прохрипел он, глядя прямо на Тэхёна. — Я лучше умру. — Смерть здесь — привилегия, которую нужно заслужить, — ответил Тэхён тихо, но твёрдо. Он подошёл к столику, взял одну из баночек с мазью и без приглашения опустился на колени рядом с ложем, открывая крышку. Пахнуло резким травяным ароматом. — Но по глупости ты можешь умереть очень быстро. Я видел это. Глупые, смелые, гордые. Они ломались с хрустом. Кто-то бросался с вишневой башни, кого-то король убивал собственноручно во время... припадков ярости. Он зачерпнул пальцами прохладную мазь. — Повернись спиной, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Служанки плохо смазали, я вижу. Чимин колебался. Каждая клеточка его гордого «я» протестовала, кричала о том, что он не нуждается в холуйской помощи королевского фаворита. Но боль была сильнее гордости. Медленно, стиснув зубы, он повернулся спиной. Тэхён начал осторожно наносить мазь на багровые, вздувшиеся рубцы. Его пальцы были холодными и чуткими, а прикосновения — почти невесомыми. Но даже от них Чимин стиснул в кулаках покрывало, шипя сквозь зубы. — Я был такой же, — негромко заговорил Тэхён, и его пальцы продолжали свою аккуратную работу. — Только младше. Мне было пятнадцать. Мой отец был губернатором Восточной провинции. Он поднял восстание против Чонгука. Глупое, самоубийственное восстание. Король лично стер наш город с лица земли, а всю мою семью казнили на моих глазах. Его голос не дрогнул, но стал на тон ниже, глуше. — Меня он оставил. Как живой трофей. Первые полгода я тоже кричал от ненависти. Пытался ударить его ножом для фруктов, который украл со стола. Знаешь, что он сделал? — Тэхён горько усмехнулся. — Он даже не разозлился. Он привязал меня к столбу во дворе гарема и выжигал клеймо «предатель» на внутренней стороне бедра. Сам. Не спеша. Пока я не потерял сознание. А потом присылал ко мне лекарей и лучшие мази, чтобы не осталось шрамов. Он сказал: «Шрамы портят красоту, а красота — твоя единственная ценность. Не заставляй меня уничтожать то, что приносит мне удовольствие». Чимин слушал, затаив дыхание. Его ненависть к королю, и без того огромная, стала почти осязаемой, материальной. — Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил он глухо, когда Тэхён закончил смазывать спину и завинтил крышку банки. — Затем, чтобы ты понял главное правило этого дома, — Тэхён встал и отошел к окну, глядя на заснеженный сад за стеклом. — Чон Чонгук не человек. Его нельзя разжалобить, разозлить в привычном смысле или полюбить. Он — стихия. Жестокая, непредсказуемая и сметающая всё на своем пути. Единственный способ выжить — не бороться с ураганом, а научиться угадывать направление ветра и гнуться до земли, но не ломаться. Сохранить свой корень. Стать для него интересным. Сломанная игрушка ему наскучит через день. А интересную, красивую он будет оберегать. — И ты стал такой «игрушкой»? — бросил Чимин с прорвавшейся злой иронией. — Его фаворитом? Тэхён повернулся, и на мгновение в его глазах промелькнуло выражение острой, кинжальной боли. Но тут же исчезло, сменившись привычной маской холодного спокойствия. — Я стал живым. Это больше, чем многие. И пока он позволяет мне сидеть у его ног и играть на каягыме, я имею власть и могу помогать таким, как ты. Сейчас ты получил отдельную комнату, лекарства и сутки покоя только потому, что я шепнул ему вчера во время игры, что красивый, редкий соловей не должен умирать от простой лихорадки в первый же день. Он направился к выходу, но у самой двери остановился. — Здесь есть свои правила, Пак Чимин, — сказал он, впервые называя его по имени. — Завтра ты выйдешь в общий зал. Ты увидишь других омег. Кто-то из них сломлен, кто-то жесток и будет видеть в тебе конкурента. Не показывай им свою слабость, но и не демонстрируй силу. Будь тенью, пока не окрепнешь. Я не могу обещать, что спасу тебя во второй раз. У меня у самого трон шатается. Он ушёл, оставив Чимина одного в тишине, нарушаемой лишь воем ветра за окном. Чимин опустил голову на руки. Слова Тэхёна тяжелым грузом легли на его и так истерзанную душу. Значит, это и есть его будущее? Бесконечная игра, притворство, покорность? Ради чего? Ради того, чтобы стать еще одной шелковой куклой в коллекции безумного тирана? Гнев снова начал подниматься в нем — черный, всепоглощающий. Нет. Он не станет гнуться. Он выживет, окрепнет и отомстит. За отца. За сожженный дом. За свою растоптанную жизнь. Он будет терпеть боль, но не предаст свою ненависть. Чонгук заплатит за каждую слезу, за каждую каплю крови. С этой мрачной, обжигающей мыслью Чимин провалился в тяжелый, беспокойный сон, полный кошмаров. --- На следующий день, превозмогая боль и слабость, Чимин впервые покинул свою комнату. Служанки облачили его в простой ханбок бледно-зеленого цвета — униформу новых наложников, еще не удостоенных «чести» носить королевский голубой. Ткань была мягкой, непривычной коже, привыкшей к грубому домотканому полотну. Серебряный браслет на лодыжке глухо звякнул при ходьбе. Общий зал гарема поразил его своим великолепием. Это был огромный зал с высоким куполообразным потолком, расписанным райскими птицами и диковинными цветами. Окна были затянуты полупрозрачным рисовым пергаментом, из-за чего свет казался молочно-белым, призрачным. Вдоль стен стояли низкие диваны, застеленные шелковыми подушками всех цветов радуги. В центре журчал искусственный фонтан в виде золотого дракона, извергающего воду в мраморную чашу. В воздухе стоял густой, сладкий аромат благовоний и смешанный запах омег, живущих здесь. В основном — страх и покорность. В зале находилось несколько наложников. Двое сидели в углу, лениво перебирая четки, и негромко переговаривались, взглянув на Чимина с брезгливым любопытством. Один совсем юный омега тихо плакал у фонтана, уткнувшись лицом в колени, и никто не обращал на него внимания. Еще один, с ярко накрашенными алыми губами, отрабатывал танцевальные па перед большим зеркалом, бросая на свое отражение удовлетворенные взгляды. Их было около десятка в этом зале. Все — красивые, ухоженные, с печатью обреченности на лицах. Кто-то выглядел запуганным и нервным, кто-то — безразличным, но были и те, в чьих глазах горел хищный огонек соперничества. Они едва удостоили Чимина взглядом, тут же потеряв к нему интерес — новенький, не фаворит, болезненно-бледный, ничего интересного. Потом они увидят такого же — дерзкого, сломленного, но не до конца. И возненавидят его за то, что он еще пытается бороться. Чимин, опираясь рукой о стену, чтобы не упасть от слабости, прошел к дальнему окну и сел на пол, поджав ноги. Он чувствовал себя зверем в зоопарке, выставленным на обозрение. Всё здесь было чуждым, враждебным. Мир шелка, ароматов и тихих слез. Но самое страшное случилось вечером. Главные двери в зал с грохотом распахнулись, и стражник объявил: — Его Величество, Король Чонгук! Все омеги в зале, как по команде, упали на колени и склонили головы так низко, что их лбы касались холодного мраморного пола. Движения были отточенными, автоматическими. Тэхён, вышедший из своих покоев, стоял, но тоже склонился в глубоком церемонном поклоне. Чимин замер у окна. Его сердце бешено заколотилось. Инстинкт самосохранения вопил — упади, склонись, закрой шею! Но его разум, его ненависть, его гордость кричали громче. Он не пошевелился. Чонгук вошел в зал. Сегодня он был в черном, расшитом золотом, королевском ханбоке. Запах мускуса и власти, казалось, заполнил собой все пространство, вытесняя кислород. Его взгляд, холодный и цепкий, как у ястреба, сразу же выхватил единственную фигуру, которая не склонилась. Он остановился посреди зала. Тишина стала звенящей, почти невыносимой. Омеги на полу затаили дыхание. Тэхён, не поднимая головы, напрягся всем телом. Чонгук медленно, очень медленно подошел к Чимину. Его высокие сапоги гулко стучали по мрамору, отдаваясь погребальным набатом в сердце омеги. Он остановился в шаге от него, нависая монументальной, подавляющей фигурой. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Взгляд Чонгука — изучающий, холодный, с искрой того самого опасного предвкушения. Взгляд Чимина — больной, лихорадочный, но полный такой чистой, незамутненной ненависти, что это было почти осязаемо. — Интересно, — произнес Чонгук, и его низкий голос прокатился по залу, заставляя бет-служительниц у дверей вжать головы в плечи. — В первый раз тебя можно было списать на незнание. Но сегодня... сегодня это осознанный вызов. Он поднял руку и небрежным, почти ласковым жестом погладил Чимина по щеке. Рука была ледяной. Чимин дернулся, но не отвел взгляда. — Ты, кажется, решил, что историй, подобной истории твоего отца, тебе недостаточно, — голос короля стал вкрадчивым, почти нежным. — Или ты думаешь, что твоя смелость тронет меня? Разжалобит? — он усмехнулся краем рта. — Я не боюсь тебя, — тихо, но твердо произнес Чимин. Его голос сорвался, но слова прозвучали ясно. — Ты можешь убить меня. Ты уже отнял все, что у меня было. В зале кто-то испуганно всхлипнул. Омеги на полу дрожали. Они знали, что бывает за такое. Пощады не будет никому, если король впадет в ярость. Но Чонгук лишь рассмеялся. Это был холодный, безрадостный звук. — Убить? — переспросил он, и в его темных глазах заплясали настоящие демоны. — Смерть — это избавление. А я не даю избавления тем, кто меня не просит об этом на коленях. Ты хочешь сражаться, маленький омега? Отлично. Ты даешь мне именно то, чего я хочу. Вызов. Я сломаю тебя не быстро. Я буду наслаждаться каждым твоим сдавленным стоном, каждой слезой, каждым мигом, когда огонь в твоих глазах будет гаснуть. Я заставлю тебя самого, добровольно, ползти ко мне и умолять о ласке. И это произойдет. Я никогда не проигрываю. Он резко, без замаха, ударил Чимина по лицу тыльной стороной ладони. Звук пощечины эхом разнесся под сводами зала. Чимин, не ожидавший удара, отлетел в сторону, ударившись спиной о мрамор фонтана. Из разбитой губы потекла кровь. Чонгук не дал ему опомниться. Он, как дикий зверь, в два шага преодолел расстояние, схватил Чимина за ворот и рывком поставил на ноги, чтобы тут же швырнуть животом на край фонтана. Холодный мрамор обжег кожу. — Смотрите все! — крикнул он, обращаясь к дрожащим омегам. Его голос звенел от жестокого удовольствия. — Смотрите, что бывает с теми, кто забывает о своем месте! Он задрал подол бледно-зеленого ханбока и с треском разорвал тонкие нижние штаны. Чимин в ужасе забился, пытаясь вырваться. Тэхён на полу прикусил губу до крови, не смея поднять голову и вмешаться. Он знал: одно слово — и он будет следующим. Чонгук навалился сзади, одной рукой намотав волосы Чимина на кулак, а второй — удерживая его за бедро. Он не стал тратить время на подготовку. Звук влажного, грубого проникновения был чудовищным. Чимин закричал. Не от ненависти — от невыносимой, разрывающей боли. Его тело еще не зажило после вчерашнего, каждая клеточка молила о пощаде. Это было публичное изнасилование. Жестокое, унизительное, показательное. Движения короля были резкими, глубокими, лишенными даже намека на эротизм. Он брал свою собственность на глазах у других, утверждая закон: я — хозяин, вы — пыль. Слезы градом катились по лицу Чимина, падая в прозрачную воду фонтана, окрашиваясь в розовый от крови из его губы. Он вцепился пальцами в край мраморной чаши до белых костяшек. Он больше не кричал, только глухо, утробно стонал при каждом движении, потому что сорвал голос. Его мир сузился до одной точки боли и унижения. Чонгук закончил быстро, удовлетворенно зарычав. Он отстранился, поправляя одежду. Чимин сполз по стенке фонтана на пол, не в силах стоять. Его ноги подкосились. Он свернулся в клубок прямо на холодном мраморе, дрожа всем телом, и закрыл глаза, отгораживаясь от реальности. — Запомните этот урок, — сказал Чонгук, обводя взглядом зал. Его дыхание было ровным, как ни в чем не бывало. — Завтра этот омега будет стоять на коленях на входе в мои покои и ждать моего приказа. И если он посмеет опоздать или ослушаться, наказание будет в десять раз хуже. Для него и для каждого, кто попадется мне на глаза. Он развернулся и вышел из зала так же стремительно, как и вошел. Запах мускуса и насилия еще долго висел в воздухе. Как только двери за ним закрылись, Тэхён первым бросился к Чимину. Упав на колени рядом с ним, он осторожно, стараясь не сделать больно, приподнял его голову. — Тише, тише, — зашептал он, смахивая со лба Чимина слипшиеся от пота волосы. Его собственные руки дрожали. — Ты выжил, ты слышишь? Ты выжил. Это главное. Другие омеги медленно поднимались с пола, избегая смотреть в их сторону. Кто-то плакал, кто-то поспешно уходил в свои комнаты, чтобы не видеть этого позора. Только тот омега, что отрабатывал танец, задержался на мгновение и бросил на Чимина взгляд, полный презрения и злорадства. Еще один смельчак, который получил по заслугам. Чимин открыл глаза. Они были пустыми. Но на самом дне этой пустоты, как затухающий уголек, еще теплился огонек. Он ничего не сказал. Он просто смотрел, как вода в фонтане с тихим журчанием смывает капли его крови с края чаши. В этот момент он поклялся себе. Если он не умрет, он заставит этого человека полюбить его. Да, именно так. Не убить. Убить было бы слишком простым избавлением. Он заставит жестокого, ледяного короля полюбить. Чтобы потом, когда тот откроет ему свое сердце, вырвать его голыми руками. Превратить короля в жалкого, растоптанного нищего у своих ног. И это будет месть, которая стоит любого ожидания. Больше всего на свете Чонгук боится потерять контроль. Значит, Чимин лишит его этого контроля. Не силой — хитростью. Он станет идеальным наложником. Таким, от которого невозможно отказаться. Таким, ради которого король будет готов нарушить свои же правила. Это был план. Безумный, опасный, почти невыполнимый. Но это был его план. И пока он был у него, жизнь продолжалась..