Клетка для соловья

Прошло две недели. Северный дворец жил своей размеренной, холодной жизнью. Снег продолжал засыпать острые шпили башен, а ветер выл в каминных трубах протяжную, заунывную песню. Для короля Чонгука эти дни были заполнены обычной рутиной: военные советы, доклады о подавлении мелких бунтов на окраинах, подписание указов. Но что-то изменилось. Чонгук стоял у окна своего кабинета, выходящего на внутренний двор гарема, и наблюдал. В руке он лениво вращал бокал с темным, густым вином. За те две недели, что прошли после показательного наказания у фонтана, его новый наложник не доставил ему ни одной проблемы. Вообще. Каждое утро, ровно в назначенный час, Пак Чимин, одетый в скромный наряд новых наложников, стоял на коленях у входа в его личные покои. Голова склонена ровно настолько, насколько того требовал этикет. Глаза опущены в пол. Спина прямая. Никаких слез, никаких истерик. Идеальная, безупречная покорность. И это беспокоило Чонгука гораздо больше, чем крики и угрозы. Он поворачивал бокал, глядя, как багровая жидкость оставляет маслянистые разводы на хрустале. В его голове, четко и ясно, работал расчетливый, острый ум. «Это неправильно. Я загнал его в угол. Дважды. Публично. Я разорвал его тело и душу. Я убил его отца у него на глазах. Он должен быть сломлен в течение первых суток, как все остальные. Но это, — он прищурился, глядя на коленопреклоненную фигуру внизу, — это не сломленность. Это... тайм-аут. Перегруппировка». Чонгук сделал глоток вина. Оно было крепким и терпким, но не обжигало так, как мысль о том, что его, возможно, пытаются обмануть. — Ваше Величество? — раздался спокойный голос за спиной. Чон Чонхо, его личный секретарь и дальний родственник, застыл в дверях с кипой бумаг в руках. Это был единственный человек во дворце, которому дозволялось говорить с королем без особого разрешения. — Докладывай, — коротко бросил Чонгук, не оборачиваясь. — Восстание в Восточной провинции подавлено. Казнено тридцать два мятежника, семьдесят взяты в плен для допросов. Форты восстановлены. Также пришло донесение от нашего шпиона в Чанеоне. Южный король готовит посольство для переговоров о мире. Чонгук презрительно фыркнул. — Мир? Этот трус готов лизать мне сапоги после того, как я отгрыз половину его земель? Пусть трясется дальше. Посла приму в следующем месяце. Пусть померзнет в своих шатрах у границы. Что-нибудь еще? Чонхо замялся, перебирая бумаги. — Есть кое-что... из гарема, — он прокашлялся, явно нервничая. Он знал, как непредсказуем король в вопросах, касающихся его наложников. — Докладывает главная надзирательница. Новый омега, Пак Чимин, за две недели не был замечен ни в одной провинности. Он молчалив, послушен, выполняет все распоряжения по дому. Ни с кем не конфликтует. Однако... — Однако? — Чонгук наконец обернулся, сверля секретаря своим тяжелым взглядом. — Надзирательница отмечает, что он не плачет. Вообще. Даже по ночам. Он ест ровно столько, сколько нужно. Пьет лекарства, не возражая. Спокойно переносит осмотры лекаря. Но надзирательница говорит, что от его взгляда у нее «мороз по коже». Она просит усилить охрану в его крыле. Говорит, что такое спокойствие бывает у хищников перед броском. Чонгук медленно, очень медленно поставил бокал на стол. Его губы растянулись в усмешке, которая не предвещала ничего хорошего. — Усилить охрану? — переспросил он тихо. — Она боится одного покалеченного омеги, который едва может ходить после моей ласки? Уволить ее. И найти ту, у которой нервы покрепче. — Будет исполнено, — Чонхо поклонился, спешно покидая кабинет. Чонгук снова повернулся к окну. Фигура внизу не двинулась с места. Идеальная статуя смирения. «Хищник перед броском, — повторил он про себя слова надзирательницы. — Хм. Возможно, старуха была не так глупа. Что же ты задумал, маленький омега?» Он дернул за шнур сонетки. Через мгновение в дверях появился стражник. — Привести ко мне Ким Тэхёна. Немедленно. --- Через пятнадцать минут Тэхён, облаченный в серебристый шелк, стоял на коленях перед королем в его личном кабинете. Его сердце билось быстро, но внешне он оставался спокоен. Он знал этот тон — холодный, анализирующий. Король что-то задумал. — Встань, — приказал Чонгук, прохаживаясь перед ним. — Подойди к окну. Тэхён повиновался. Подойдя к окну, он увидел то же, что и король: одинокую фигуру на коленях у дверей в покои. — Ты говорил, что он интересный соловей, — заговорил Чонгук, положив тяжелую руку на плечо Тэхёна. Тот едва заметно вздрогнул. — И он действительно... заинтересовал меня. Но не пением. Своей тактикой. — Тактикой, мой король? — Тэхён рискнул переспросить, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не притворяйся глупее, чем ты есть, Тэхён, — Чонгук сжал пальцы на его плече, и это было предупреждение. — Ты умнее всех в моем гареме. И ты сблизился с этим новобранцем. Я знаю. Мои слуги докладывают мне о каждом шаге. Что он задумал? Тэхён сглотнул. Лгать королю было смертельно опасно. Сказать правду — значило предать единственного человека в этом дворце, кто смотрел на него без зависти и страха. — Мой король, — начал он осторожно, подбирая каждое слово. — Я не знаю, что у него на уме. Он почти не говорит со мной. Он выполняет приказы. Он... выживает. Как и все мы. Я думаю, он просто пытается не умереть. Вы сломали его тело, и теперь его дух ищет способ справиться с болью. Возможно, это смирение — единственное, что у него осталось. Чонгук развернул его к себе лицом и заглянул прямо в глаза. Его взгляд был рентгеновским, пронизывающим насквозь. Тэхён чувствовал, как под этим взглядом плавится его воля. — Смирение? — переспросил король с ноткой сарказма. — Я знаю, как выглядит смирение, Тэхён. Я видел его в твоих глазах, когда ты наконец перестал бросаться на меня с ножом. Смирение — это когда умирает надежда. Когда в глазах остается только пустота и покорность. А когда я смотрю на этого Чимина, я не вижу пустоты. Я вижу угли, которые притрусили пеплом. И ждут только ветра, чтобы вспыхнуть снова. Он отпустил плечо Тэхёна и снова подошел к окну, скрестив руки на груди. — Я хочу, чтобы ты присматривал за ним. Дружи с ним. Втирайся в доверие. Я хочу знать каждую его мысль. Каждое неосторожное слово, брошенное во сне. Ты будешь моими глазами и ушами рядом с ним. Тэхён похолодел. Это был приказ, не подлежащий обсуждению. Если он откажется, его судьба будет незавидной. — Да, мой король, — прошептал он, склоняя голову. — Как прикажете. — Хорошо, — Чонгук кивнул сам себе. — А теперь иди. И пришли ко мне Чимина. Время проверить, насколько глубок его слой пепла. --- Чимин шел в королевские покои в сопровождении стражника. Ноги все еще слабо слушались, а спина болела так, что каждый шаг отдавал в позвоночник. Но лицо его было безмятежно. За эти две недели он сделал то, что казалось невозможным: он загнал всю свою ненависть глубоко внутрь, в свинцовый подвал души, и запер там на тяжелый засов. Теперь на поверхности было только спокойствие. Расчетливое, ледяное спокойствие человека, у которого есть цель. Войдя в кабинет, он без напоминания опустился на колени, склонив голову ровно настолько, насколько требовал этикет. Взгляд в пол, руки сложены на коленях. Идеально. — Встань, — раздался голос сверху. Чимин поднялся, но продолжал смотреть в пол. — Подойди к столу. Налей мне вина. Он двинулся плавно, без резких движений. Его руки, держащие тяжелый графин, даже не дрогнули, когда он наполнял бокал. Чонгук внимательно следил за каждым его жестом, как ястреб за полевой мышью. — Ты хорошо себя вел эти две недели, — заговорил король, принимая бокал из его рук. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. У Чимина были холодные пальцы, у короля — горячие. — Это похвально. Я думал, ты будешь брыкаться еще как минимум месяц. — Мой король преподал мне хороший урок, — ответил Чимин тихим, бесцветным голосом. — Я всего лишь усвоил его. Чонгук усмехнулся. Он сделал глоток вина, не сводя с Чимина пристального взгляда. — И какой же урок ты усвоил? — Что сопротивление бесполезно. Что мое тело вам принадлежит. Что мне не на что надеяться, кроме как на вашу милость. Слова были правильными. Идеально правильными. Именно то, что Чонгук хотел услышать. Но тон... Тон был пустым, как заупокойная молитва. Чонгук поставил бокал и резко встал. Он подошел к Чимину почти вплотную, так, что возвышался над ним, подавляя одним своим ростом и исходящей от него животной энергией альфы. Его рука взметнулась и жестко, до боли, сжала подбородок Чимина, заставляя того поднять голову и встретиться с ним взглядом. — Посмотри на меня, — прорычал он низким, вибрирующим голосом. Их взгляды встретились. Чонгук искал в этих карих глазах ненависть. Он жаждал ее. Хотел увидеть этот вызов, за который можно было бы наказать, сломать, втоптать в грязь. Это была бы понятная, привычная игра. Но он не увидел ничего. Глаза Чимина были спокойными. Глубокими и темными, как омут. Ни вызова, ни мольбы, ни ненависти. Только безмятежность. Это выбило Чонгука из колеи. Впервые за долгое время он почувствовал нечто похожее на замешательство. Его хватка на подбородке омеги чуть ослабла. — Тебе не удастся обмануть меня, — прошептал он, приблизив лицо почти вплотную. — Я вижу тебя насквозь. — Я и не пытаюсь обмануть, мой король, — ответил Чимин, и в его голосе прорезалась мягкая, почти интимная нотка. — Я здесь. Я ваш. Просто... научите меня, как вам угодить. Я устал бороться. Это «научите меня» прозвучало с такой искренней, завуалированной мольбой, что даже Чонгук, с его стальными нервами, на мгновение дрогнул. Его альфа-инстинкты, привыкшие подавлять и ломать, вдруг столкнулись с новым, неожиданным сигналом. Перед ним был не просто враг, сдавшийся на милость победителя. Перед ним был омега, который просит защиты и руководства. Он отдернул руку, словно обжегшись. Сделал шаг назад, сверля Чимина подозрительным взглядом. — Хорошо, — произнес он наконец, и его голос звучал уже не так уверенно. — Сегодня ты останешься у меня. И мы посмотрим, насколько хорошо ты умеешь «учиться». Он развернулся и прошел к своему огромному, застеленному черным мехом ложу. — Разденься. И ложись. Медленно, — скомандовал он, устраиваясь в кресле напротив, как зритель в театре. — Я хочу посмотреть на то, чем владею. Чимин, не говоря ни слова, подчинился. Его пальцы расстегивали завязки ханбока одну за другой. Ткань соскользнула с плеч, обнажая бледную, все еще покрытую заживающими рубцами спину. Затем упала и нижняя рубашка. Он остался стоять перед королем полностью обнаженным, освещенный трепещущим светом свечей. На его теле не было ни одной лишней складки. Поджарый, с изящной талией и плавным изгибом бедер, он был прекрасен той естественной, юношеской красотой, которую не могли испортить даже уродливые шрамы. Шрамы Чонгука. — На колени, — хрипло приказал король, завороженный этим зрелищем. Чимин опустился на колени на холодный пол. Его тело покрылось мурашками, соски затвердели от холода, но лицо оставалось безмятежным. — Ползи сюда. И Чимин пополз. Медленно, переставляя руки и колени, как дикая грациозная кошка. Его взгляд был опущен в пол, но в изгибе спины было столько скрытого достоинства, что это выглядело не как унижение, а как странный, исполненный тайного смысла ритуал. Подползя к самому креслу Чонгука, он остановился и поднял глаза. — Что дальше, мой король? — спросил он тихо. — Научите меня. Чонгук тяжело дышал. Его ладони, сжимавшие подлокотники кресла, побелели от напряжения. Каждая клеточка его тела требовала схватить этого омегу, швырнуть на кровать и трахать до потери сознания. Утвердить свою власть самым примитивным, животным способом. Но что-то его останавливало. Это «научите меня» раз за разом всплывало в голове, выбивая привычные сценарии. — Иди на кровать. На живот, — выдавил он, и его голос прозвучал глухо. Чимин повиновался. Он лег на черный мех, такой контрастный с его бледной, отмеченной шрамами кожей, и замер. Чонгук подошел. Он провел ладонью по рубцам на его спине. Прикосновение было собственническим, но странно... изучающим. Без обычной жестокости. Он склонился ниже, и Чимин почувствовал его горячее дыхание на своей шее. — Ты загадка, — прошептал король ему на ухо. — И я разгадаю тебя. Чего бы мне это ни стоило. В эту ночь Чонгук взял его. Но это было не то животное, карающее насилие, как в прошлые разы. Это была властная, доминирующая, но все же близость. Он готовил его, хоть и грубо, но намеренно. Следил за реакциями и останавливался, когда дыхание Чимина учащалось от боли. Это все еще был акт утверждения власти, но в нем появилась новая, неизвестная Чонгуку нотка — контроль над собой, вызванный любопытством. Чимин не молил о пощаде и не проявлял страсти. Он принимал его движения с тихим, смиренным стоном, который мог означать что угодно. И это сводило Чонгука с ума. Позже, когда король уснул тяжелым сном, Чимин лежал рядом, глядя в потолок, и его пальцы сжимали край черной простыни. Первый раунд остался за ним. Он заставил короля засомневаться. Он заставил короля сдерживать себя. Он заронил первое, крошечное зерно будущей бури. И теперь оставалось только ждать, поливать это зерно своим послушанием и ждать, когда оно даст всходы. Если он не умрет раньше.