Клетка для соловья

Прошел месяц с тех пор, как Пак Чимин появился в гареме короля Чонгука. За это время многое изменилось, хотя внешне жизнь золотой клетки текла по-прежнему: те же утренние церемонии, те же уроки музыки и танцев, те же тихие слезы по ночам. Но те, кто обладал чутьем, — а выжившие в этом месте обладали им в полной мере, — заметили перемены. Король стал реже призывать других наложников. Он все еще спал с Тэхёном время от времени, но его внимание явно сместилось. И это не могло остаться незамеченным. В общем зале гарема, где омеги собирались по вечерам для досуга, напряжение можно было резать ножом. Чимин сидел на своем обычном месте у дальнего окна, вышивая — занятие, которое ему определила надзирательница. Его пальцы, привыкшие перебирать целебные травы и держать ступку, неловко орудовали иглой, но он старался. Его лицо было спокойным и безмятежным, как гладь замерзшего озера. — Смотрите-ка, наш деревенский мышонок изволит вышивать, — раздался елейный, пропитанный ядом голос. К Чимину подплыл Ючжин — тот самый омега с алыми губами, который отрабатывал танцевальные па в день его знакомства с гаремом. Ему было двадцать два, он был строен, как тростинка, и обладал той хищной, отточенной красотой, которая дается годами интриг. За ним, словно свита, следовали двое его постоянных приспешников — Мина и Сонхо. Чимин не поднял глаз от вышивки. — Добрый вечер, Ючжин-сси, — произнес он ровным, ничего не выражающим тоном. Ючжин остановился прямо перед ним, заслоняя свет масляной лампы. Его тень упала на ткань в руках Чимина. — Ты, кажется, решил, что раз король трахнул тебя без порки на прошлой неделе, то ты уже особенный? — процедил он, и его красивое лицо исказилось гримасой презрения. — Не обольщайся, деревенщина. Ты просто новая игрушка. Поиграет и выбросит. Как было со всеми нами. Чимин наконец поднял голову. Его взгляд был спокойным, но в глубине зрачков мелькнуло нечто острое. — Я и не считаю себя особенным, Ючжин-сси. Я просто выполняю приказы. Как и все здесь. — Приказы? — Ючжин расхохотался фальшивым, переливчатым смехом. — Ты выполняешь приказы? Да ты опозорил весь гарем своим поведением у фонтана! Брыкался, как дикий мустанг, а теперь строишь из себя святую невинность. Ты думаешь, Его Величество не видит твоего лицемерия? Он наклонился ближе и прошипел, понизив голос до заговорщического: — Я знаю таких, как ты. Тихие воды глубоко роют. Ты что-то задумал, и я выведу тебя на чистую воду. И когда король увидит твое истинное лицо, он вернет тебя в грязь, из которой ты вылез. А я лично прослежу, чтобы ты туда упал как можно больнее. Он резко выпрямился и, бросив на Чимина последний уничтожающий взгляд, удалился вместе со своей свитой. Чимин выдохнул. Его сердце колотилось, но лицо оставалось каменным. Он знал, что за ним наблюдают не только омеги. Где-то в тени, незаметная для посторонних глаз, сидела главная надзирательница — новая, назначенная после увольнения предыдущей. Она была женщиной-бетой, сухой и незаметной, как мышь, но с цепким взглядом профессиональной шпионки. Именно она каждую ночь писала доклады, которые ложились на стол короля. Чимин знал это, Тэхён просветил его в первые же дни. Поэтому он был осторожен. Всегда осторожен. --- Поздно вечером, когда гарем погрузился в тишину, а слуги разошлись по своим каморкам, в дверь Чимина тихо постучали. Он открыл. На пороге стоял Тэхён с двумя чашками горячего травяного чая и виноватой улыбкой на губах. — Не спится? — спросил он полушепотом. — Не спится, — признал Чимин, отступая в сторону и пропуская гостя. Они устроились на полу, на подушках, друг напротив друга. Это стало их маленьким ритуалом: за последний месяц Тэхён часто заходил к нему по ночам. Сначала — чтобы проверить, как заживают раны. Потом — чтобы просто помолчать в компании того, кто не смотрит на него с завистью или страхом. Чимин принял чашку и сделал глоток. Тепло разлилось по телу, прогоняя оставшееся напряжение. — Я слышал, у тебя была стычка с Ючжином, — произнес Тэхён, глядя в свою чашку. — Ничего серьезного. Просто напоминание о моем месте в пищевой цепочке, — усмехнулся Чимин. — Он опасен, Чимин, — голос Тэхёна стал серьезным. — Он здесь дольше многих. Он пережил трех фаворитов до меня. Он умеет ждать и умеет жалить исподтишка. Пять лет назад, когда король впервые обратил на меня внимание, Ючжин подсыпал мне в еду толченое стекло. Меня рвало кровью неделю. Король, конечно, казнил служанку, которая якобы это сделала, но я знаю, что это был он. Чимин поднял глаза на друга. — Почему ты не рассказал правду? — А кто бы мне поверил? — Тэхён горько улыбнулся. — У него здесь свои люди. У каждого из нас — своя маленькая армия из слуг, шпионов и должников. Это война, Чимин. Тихая, невидимая война на выживание. И в этой войне ты либо становишься союзником, либо трупом. Он помолчал, а потом добавил тише, почти шепотом: — Именно поэтому я прошу тебя быть осторожным вдвойне. Ты стал интересен королю, а это значит, что ты стал мишенью. Чимин отставил чашку и взял Тэхёна за руку. Этот жест был спонтанным, искренним. — Спасибо, что предупредил. И спасибо, что... помогаешь мне. Я знаю, тебе это тоже нелегко. Тэхён посмотрел на их переплетенные пальцы, и на мгновение в его глазах промелькнуло что-то уязвимое, настоящее. Он так давно ни с кем не говорил по душам. — Ты странный, Чимин, — сказал он, слабо улыбаясь. — Ты попал в ад и все еще не сгорел. Это вызывает уважение. И зависть. — Зависть? — Да. Потому что я свой огонь давно потушил. А твой все еще горит. В комнате повисла тишина, наполненная невысказанными словами и общей болью. --- А в это же время в другом крыле дворца, в личных покоях начальника королевской гвардии, происходил совсем другой разговор. Чон Хосок, правая рука короля, его верный меч и единственный друг, сидел в кресле перед камином и вертел в руках тот самый серебряный браслет с гравировкой королевского дома. Точно такой же, какой носили все омеги гарема. Только этот был старым, потертым, с засохшей каплей крови на застежке. Хосоку было двадцать восемь. Он был высок, широкоплеч, с резкими, мужественными чертами лица и шрамом через левую бровь — память о давнем сражении. Он был бетой по рождению, но его сила, жестокость и авторитет в армии были таковы, что даже альфы склоняли перед ним головы. Он был единственным человеком, которому король доверял свою жизнь. И единственным, кто знал Чонгука еще с тех времен, когда они мальчишками сражались на тренировочных мечах. В дверь постучали. — Войдите, — бросил он, не оборачиваясь. Дверь открылась, и в комнату скользнул Ким Тэхён. Он был облачен в простой, почти домашний ханбок, без украшений, и его лицо было бледнее обычного. — Вызывали, генерал? — спросил он, и его голос прозвучал натянуто. Хосок наконец повернулся и посмотрел на него. Его темные глаза прошлись по фигуре омеги — собственническим, тяжелым взглядом, который не предвещал ничего хорошего. — Ты знаешь, зачем ты здесь, — произнес он низким, с хрипотцой голосом. Он встал и подошел к Тэхёну, остановившись в шаге. — Король решил, что ты мне подходишь. Тэхён сглотнул. Его сердце упало куда-то в пятки. Он знал, что этот момент настанет. Чонгук предупреждал его еще месяц назад, сразу после появления Чимина. «Ты хорошо служил мне, Тэхён, — сказал он тогда своим бесстрастным, не терпящим возражений тоном. — Но мое внимание требует новый цветок. А тебе пора приносить пользу в другом месте. Хосок давно на тебя смотрит. Я отдаю тебя ему». Это было как удар под дых. Переход из фаворитов короля в собственность его генерала был понижением, унижением, которое Тэхён переживал глубоко внутри, хотя и не показывал виду. Да, Хосок был могущественен. Да, он был вторым человеком в королевстве. Но он не был королем. И Тэхён, сколько бы ни твердил себе, что это всего лишь игра на выживание, все равно чувствовал жгучую горечь отвержения. — Я... знаю, генерал, — ответил Тэхён, опустив глаза. — Правила просты, — Хосок обошел его по кругу, как хищник осматривает добычу. Он остановился за спиной Тэхёна, и тот физически ощущал его горячее дыхание на своей шее. — Ты будешь приходить в мои покои, когда я прикажу. Ты будешь делать то, что я скажу. Ты не будешь лгать мне, не будешь плести интриг и не будешь пытаться манипулировать мной, как ты делал это с королем. Я не Чонгук. Меня не трогают красивые глазки и нежные пальцы на каягыме. Тэхён вздрогнул, когда грубые, мозолистые пальцы генерала коснулись его затылка и прошлись вниз по позвоночнику. Это прикосновение было лишено ласки — это был осмотр. — Ты красив, — констатировал Хосок бесстрастно. — И, говорят, хорошо обучен. Но я ценю не красоту, а послушание. Будешь послушным — будешь жить хорошо. Будешь строить козни — пожалеешь, что родился. Все ясно? — Да, генерал, — прошептал Тэхён. — Вот и отлично. Тогда начнем прямо сейчас. Раздевайся. Тэхён закрыл глаза и начал развязывать завязки ханбока. Холодная, отрепетированная покорность опустилась на него, как маска. Но где-то глубоко внутри, под слоями этой маски, зашевелился гнев. Не на Хосока — на Чонгука. На короля, который так легко выбросил его, как надоевшую игрушку. Хосок смотрел, как одежда падает к ногам омеги, обнажая совершенное тело. Он не был жесток ради жестокости, в отличие от короля. Но он был солдатом. Прямым, грубым, привыкшим брать то, что считал своим. И сейчас он считал своим этого красивого, сломленного омегу, подаренного ему повелителем. Он подошел вплотную и схватил Тэхёна за талию, резко разворачивая к стене. Тэхён уперся ладонями в холодный камень кладки. — Больно не будет, — произнес Хосок, и в его голосе послышалось нечто похожее на сдерживаемое обещание. — Если не будешь дергаться. Он взял его там же, у стены, резко и молча, без лишних слов и ласк. Это было не наказание, не насилие ради унижения — это было утверждение права собственности. Генерал метил новую территорию. Тэхён стиснул зубы и молча принимал его толчки, глядя в стену перед собой. Слезы беззвучно текли по его щекам, но он не издал ни звука. Он думал о Чимине. О том, как тот смотрел на него сегодня вечером — без жалости, с пониманием. О том, что Чимин единственный во всем этом проклятом дворце, кто видел в нем не вещь. И эта мысль была тем единственным, что держало его на плаву. Когда все закончилось, Хосок отстранился и молча протянул ему полотенце. В его жесте не было нежности, но было странное, почти деловое удовлетворение. — Можешь идти. Завтра в это же время. Не опаздывай. Тэхён, все еще дрожа, собрал свою одежду и оделся. Он поклонился и вышел, не сказав ни слова. Хосок проводил его долгим, задумчивым взглядом. В камине треснуло полено. Он подошел к огню, взял с каминной полки бутылку виски и сделал глоток прямо из горлышка. — Что же ты со мной делаешь, Чонгук… — пробормотал он в темноту, в которой прятались его собственные, давно похороненные демоны. --- На следующее утро Чимин и Тэхён встретились в общем зале. Ни один из них не проронил ни слова о прошедшей ночи. Но когда их взгляды пересеклись, они оба поняли: что-то сломалось. В Тэхёне что-то надломилось. И в то же время они оба были частью одной большой, жестокой игры, выбраться из которой живым было почти невозможно. Чимин сжал кулаки, спрятанные в складках ханбока. Он помнил свой план. Помнил о клятве отомстить королю. Но теперь он понимал, что на кону не только его жизнь. В этой игре появился тот, кого он не хотел терять. Его ненависть к Чонгуку стала еще глубже. И его решимость — еще тверже.