Клетка для соловья

Тронный зал Северного дворца был под стать своему хозяину — огромный, холодный и пугающий. Высокие своды терялись в полумраке, который не могли разогнать даже сотни свечей в массивных железных канделябрах. Пол был выложен черным мрамором, отполированным до зеркального блеска, и шаги придворных отдавались в нем гулким, зловещим эхом. Единственным ярким пятном во всем этом мрачном великолепии был трон — высокий, вырезанный из цельного куска горного хрусталя, который, по легенде, был найден в ледниках и дарован первому королю Северного королевства самими духами гор. Чонгук восседал на этом троне, облаченный в парадное одеяние из черного шелка, расшитое серебряными драконами. Его длинные волосы были собраны в высокий хвост, а на лбу блестела холодным светом диадема с черными алмазами. В правой руке он небрежно держал скипетр — тяжелый жезл с навершием в виде волчьей головы. Выглядел он не просто как король — как божество. Жестокое, неприступное божество северных земель. Зал был полон. Министры, военачальники, советники — все стояли вдоль стен, вытянувшись по стойке смирно. У ступеней, ведущих к трону, застыли два человека: по правую руку — генерал Чон Хосок, облаченный в парадный доспех с выгравированным на нагруднике гербом королевского дома; по левую — лорд-канцлер Юн Ки, сухой, как осенний лист, старик с острым взглядом и репутацией самого хитрого политика на континенте. Совет начался. Первым выступил лорд-канцлер. Его голос, сухой и размеренный, зачитывал отчеты о состоянии казны, урожаях на северных равнинах и пополнении зернохранилищ. Чонгук слушал молча, и по его лицу невозможно было прочитать, интересно ему или нет. — …таким образом, государственная казна в текущем году пополнена на двенадцать процентов по сравнению с прошлым отчетным периодом, — закончил Ки, сворачивая свиток. — Завоеванные южные территории начинают приносить доход. — Хорошо, — коротко бросил Чонгук. — Теперь о главном. Докладывайте о ситуации на границах. Вперед вышел один из военачальников — седой, покрытый шрамами альфа, командующий Западным гарнизоном. — Мой король, южный сосед активно стягивает войска к нашим новым границам. Их посольство, задержанное вашим приказом у перевала, выражает нетерпение. Посол Южного королевства передает, что его повелитель готов на существенные уступки в обмен на мирный договор. Они предлагают… — Мне плевать, что они предлагают, — перебил его Чонгук ледяным тоном. — Они могут предложить мне свои головы на блюде. Я не веду переговоры с побежденными. Южный король — трус, который три года прятался за стенами, пока я отгрызал его земли по кускам. Теперь, когда мои войска стоят в двух днях пути от его столицы Чанеона, он хочет мира? — он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любой ярости. — Поздно. — Мой король, — осмелился подать голос лорд-канцлер, — я позволю себе заметить, что полномасштабная война с Югом сейчас невыгодна. Зима на носу. Перевалы заметет снегом, и снабжение армии станет невозможным. Мы рискуем потерять людей не от мечей, а от голода и холода. Возможно, стоит принять их посла, выслушать условия, заключить перемирие до весны, а уже потом… — Вы хотите сказать, что мое королевство не может прокормить свою армию зимой? — голос короля стал вкрадчивым, опасно мягким, и в зале тут же стало на несколько градусов холоднее. Лорд-канцлер побледнел и отвесил глубокий поклон. — Я лишь забочусь о благополучии ваших солдат, Ваше Величество. Никак не о слабости королевства. Чонгук несколько секунд сверлил его взглядом, а затем перевел глаза на Хосока. — Генерал, что вы думаете? Хосок выступил на шаг вперед. Его голос звучал ровно и уверенно — голос человека, который не боится говорить правду даже перед лицом тирана. — Лорд-канцлер прав в одном: зимняя кампания рискованна. Но я знаю наших солдат. Они закалены в снегах, в отличие от южан, которые привыкли к теплу. Если мы ударим сейчас, быстро и жестко, у них не будет времени окопаться. Мы можем взять Чанеон до первого снегопада. — Звучит как план, который мне нравится, — Чонгук хищно улыбнулся. — Детали — завтра утром в военном кабинете. А пока… — он обвел взглядом зал. — Я приму южного посла. Пусть приползет сюда на коленях. Я хочу видеть его унижение. Это развлечет меня. Все свободны. Хосок, задержись. Придворные, кланяясь, потянулись к выходу. Через минуту в тронном зале остались только двое: король и его генерал. Чонгук встал с трона и, небрежно бросив скипетр на сиденье, спустился по ступеням. Вблизи его лицо было уставшим, но эта усталость была заметна только Хосоку — тот знал короля достаточно долго, чтобы читать его как открытую книгу. — Выпьешь? — спросил Чонгук, подходя к боковому столику, на котором стоял графин с вином. — Не откажусь. Чонгук сам разлил вино по двум кубкам и один протянул Хосоку. Это был жест доверия, на который не имел права никто другой. Они чокнулись и выпили. — Что скажешь о южанах на самом деле? — спросил Чонгук, усаживаясь на ступени трона, как простой воин у костра. — Без посторонних ушей. Хосок помолчал, взвешивая слова. — Южный король — не дурак. Трусоват, да. Но не дурак. Если он стягивает войска, значит, чувствует за спиной поддержку. Я слышал слухи, что он заключил тайный союз с Восточным альянсом. Если это правда, то под стенами Чанеона нас может ждать объединенная армия, превосходящая нашу по численности вдвое. Чонгук нахмурился. Это было неприятное известие. — Откуда слухи? — Мои люди перехватили гонца с зашифрованным письмом. Криптографы работают над расшифровкой, но уже ясно, что там упоминаются войска и союзные обязательства. — Почему ты не доложил об этом на Совете? — Потому что в этом зале есть крысы, — Хосок понизил голос. — Информация о перехвате письма не должна выйти за пределы этого круга. Если южане узнают, что мы вскрыли их каналы связи, они поменяют шифры, и мы потеряем преимущество. Чонгук кивнул, признавая его правоту. — Ты прав, как всегда. Найди крысу. У тебя есть на это неделя. — Будет сделано. Они снова выпили. Молчание было удобным, привычным — молчание двух людей, которые доверяют друг другу жизни. — А теперь скажи мне, — Чонгук отставил кубок и посмотрел на друга с любопытством, — как тебе подарок? Хосок усмехнулся, и его шрам над бровью изогнулся. — Ты о Тэхёне? — О ком же еще. — Красивый. Обученный. Послушный, — Хосок пожал плечами. — Хорошая игрушка. Но сломанная. Я чувствую в нем какую-то… внутреннюю пустоту. Словно он выполняет движения, но душа его где-то не здесь. — Так и есть, — Чонгук задумчиво повертел кубок в пальцах. — Я сломал его несколько лет назад. Основательно. Он был дерзким, знаешь? Как тот новый, Чимин. Даже бросился на меня с ножом. Хосок поднял бровь. — И ты его не убил? — Я хотел. Но потом решил, что будет интереснее его приручить. Знаешь, как приручают дикого сокола? Голодом, темнотой и болью. Пока он не начнет есть с твоей руки. Тэхён стал есть с моей руки. Но, — он сделал паузу, — мне стало скучно. В нем не осталось огня. А без огня даже самая красивая игрушка — просто кукла. Вот я и отдал ее тебе. Может, ты сумеешь разжечь то, что я потушил. Хосок долго молчал, глядя в свой кубок. — Я не умею разжигать, Чонгук, — сказал он наконец, и в его голосе прорезалась несвойственная ему горечь. — Я умею только приказывать и карать. Я солдат, а не нянька для сломанных омег. — Ну, значит, у тебя будет шанс научиться чему-то новому, — усмехнулся король. Они помолчали еще немного. Атмосфера стала тяжелее, интимнее — такой она бывала только в их редкие минуты наедине. — Чонгук, — Хосок впервые за вечер назвал короля по имени, без титула, — что с тобой происходит? Ты стал еще жестче, чем обычно. И я не говорю о политике. Я говорю о… гареме. О новом омеге, Чимине. Ты устроил публичную расправу. Ты никогда так не делал раньше. Ты ломал своих омег, да, но за закрытыми дверями. А теперь ты выставляешь это напоказ. Чонгук посмотрел на друга долгим, непроницаемым взглядом. — С чего ты взял, что меня это волнует? — Потому что я тебя знаю. Ты что-то ищешь в нем. Что-то, чего не находил раньше. Тишина повисла в зале, густая и напряженная. Чонгук встал и прошелся к подножию трона, глядя на герб, вырезанный в камне. — Он меня бесит, — сказал он наконец глухо. — Этот Чимин. Он смотрит на меня так, словно это я у него в плену, а не наоборот. Даже когда я трахаю его, даже когда я делаю ему больно — он не позволяет мне увидеть его сломленным. Он подчиняется телом, но не душой. И это… — он сжал кулак до побелевших костяшек, — сводит меня с ума. Хосок слушал, затаив дыхание. Он никогда не видел своего короля в таком состоянии. Чонгук всегда был воплощением контроля, холодной ярости и расчетливой жестокости. А сейчас перед ним стоял человек, который не мог справиться с собственными эмоциями. — Может быть, в этом и дело, — осторожно произнес Хосок. — Может быть, тебя бесит не он сам, а то, что ты не можешь его контролировать? — Я могу его контролировать! — резко обернулся Чонгук, и в его глазах сверкнула молния гнева. — Я могу убить его в любой момент! Я могу четвертовать его, скормить псам, сжечь заживо! — Но ты этого не делаешь, — тихо заметил Хосок. Чонгук замер. Его грудь тяжело вздымалась. — Нет, — признал он после долгой паузы. — Не делаю. Потому что хочу сначала его сломать. По-настоящему. Увидеть, как в этих дерзких глазах гаснет огонь. И когда я это увижу… тогда я решу, что с ним делать дальше. Хосок подошел к другу и положил руку ему на плечо — жест, который он позволял себе крайне редко. — Будь осторожен, Чонгук. Иногда, пытаясь сломать кого-то, ломаешься сам. Я видел это на войне. Видел, как сильные мужчины теряли голову из-за пленников. Не становись одним из них. Чонгук сбросил его руку с плеча, но без злости — скорее с раздражением на самого себя. — Я — король. Я не «теряю голову». Я владею всем и всеми в этом королевстве. Включая свои чувства. А теперь иди, — он махнул рукой. — Займись своей новой игрушкой. И найди мне крысу. Хосок поклонился и направился к выходу. У дверей он на мгновение задержался. — Чонгук. — Что еще? — Если ты когда-нибудь захочешь поговорить об этом… по-настоящему… ты знаешь, где меня найти. Он вышел, не дожидаясь ответа. Король остался один в огромном, пустом тронном зале. Свечи трещали и гасли одна за другой. Он стоял, глядя в темноту, и в его голове билась одна единственная, навязчивая мысль. Что же ты такое, Пак Чимин? И почему я не могу перестать о тебе думать?