Клетка для соловья

Покои генерала Чон Хосока находились в восточном крыле дворца — в той его части, которая больше походила на военный лагерь, чем на жилые помещения. Здесь не было шелковых драпировок и позолоченных канделябров. Вместо них — оружейные стойки вдоль стен, грубые гобелены с батальными сценами да массивная мебель из темного, почти черного дуба. В воздухе пахло кожей, оружейным маслом и дымом от камина, который почти никогда не гасили. Ким Тэхён приходил в эти покои каждую ночь на протяжении последних двух недель. Ровно в десять часов — как было приказано. Стражник у дверей уже знал его в лицо и молча пропускал, не требуя объяснений. Тэхён проходил в спальню, раздевался и ждал. Иногда — на кровати. Иногда — стоя на коленях, если генерал был в плохом настроении, что случалось часто. Хосок не был жесток с ним — по крайней мере, не в том смысле, в каком жестоким был Чонгук. Он не получал удовольствия от унижения. Не растягивал пытку ради пытки. Он просто… использовал. Молча, деловито, почти механически. Как солдат, который пришел в бордель после долгого похода, чтобы сбросить напряжение. Тэхён был для него инструментом — функциональным, предсказуемым, всегда доступным. И сначала Тэхёна это устраивало. Он привык за годы в гареме. Привык, что его тело — это разменная монета. С Чонгуком было хуже: тот играл в психологические игры, ломал душу, выворачивал наизнанку. Хосок же был простым и прямым, как меч. Он приходил, брал свое и уходил. Тэхён мог просто лежать, смотреть в потолок и думать о чем-то своем, пока генерал делал свое дело. Иногда ему даже удавалось представить, что он в другом месте — на берегу моря, которое он видел в детстве, или в саду, полном цветущих вишен. Но примерно через неделю все изменилось. Хосок начал задерживаться. Сначала он стал задавать вопросы после близости. Простые, почти формальные: «Ты ел сегодня?», «Не холодно ли в твоих покоях?», «Не обижает ли кто из других наложников?» Тэхён отвечал односложно, вежливо, но без эмоций. Он не понимал, почему генерал вдруг начал проявлять интерес к его бытовым условиям, и на всякий случай решил не рисковать. В этом дворце любое внимание со стороны сильных мира сего могло обернуться или благословением, или проклятием. Потом Хосок перестал уходить сразу после. Он ложился рядом, закидывал руки за голову и смотрел в потолок. Молчал. Иногда — пять минут, иногда — полчаса. Тэхён лежал рядом, затаив дыхание, и гадал, что будет дальше. — Расскажи о себе, — сказал он однажды. Это было на десятый день. Тэхён лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и уже начинал проваливаться в сон, когда голос генерала заставил его вздрогнуть. — Что именно желает услышать генерал? — спросил он, приподнимаясь на локтях. — Не надо «генерала», — Хосок поморщился. — Когда мы одни, можешь звать меня по имени. Что-нибудь. Что угодно. Откуда ты родом? Кем был твой отец? Тэхён сел на кровати, прикрываясь одеялом. Он выглядел настороженным, как зверек, почуявший ловушку. — Зачем вам это? — Мне скучно, — просто ответил Хосок, и это было так неожиданно, что Тэхён чуть не рассмеялся. — Я целыми днями занимаюсь тактикой, допросами и бумагами. А по ночам… — он не закончил фразу, но Тэхён понял. По ночам у него теперь был только омега, которого он не выбирал. Подарок короля, а не живой человек. — Мой отец был губернатором Восточной провинции, — начал Тэхён, глядя в камин. — Он поднял восстание против Его Величества. Восстание подавили, семью казнили, а меня взяли в гарем. Мне было пятнадцать. Хосок слушал, не перебивая. — Я знаю эту историю, — сказал он, когда Тэхён замолчал. — Я был в том походе. Я лично арестовывал твоего отца. Тэхён медленно повернул голову и посмотрел на генерала. В его глазах что-то блеснуло — возможно, ненависть, смешанная с многолетней усталостью. — Значит, вы присутствовали при казни, — произнес он бесцветным голосом. — Да. — И при том, как меня… — он не договорил, но Хосок понял. — Нет. Этим занимался лично король и его палачи. Я был на другом конце города, руководил зачисткой. Повисла тяжелая пауза. — Почему ты спрашиваешь? — голос Тэхёна прозвучал глухо. Хосок сел на кровати и повернулся к нему. При свете угасающего камина его лицо казалось высеченным из гранита — резкое, мужественное, со шрамом, пересекающим левую бровь. — Потому что я хочу понять, кто ты, — сказал он медленно, будто пробуя слова на вкус. — Ты не просто красивая кукла, это я уже понял. Ты хорошо обучен, ты умеешь молчать, ты знаешь этикет — это все результат дрессировки. Но иногда, когда ты думаешь, что я не смотрю, у тебя появляется такой взгляд… — он чуть прищурился. — Словно ты мертвый внутри. Словно ты давно сгорел и остался только пепел. Тэхён ничего не ответил. Он просто смотрел на свои руки, сложенные на коленях. — Мне это знакомо, — неожиданно добавил Хосок. — Я тоже горел однажды. На войне, десять лет назад. Я потерял весь свой отряд из-за собственной глупости — поверил ложным разведданным и завел людей в засаду. Сто двадцать человек. Все погибли. Выжил только я. Он говорил ровно, без надрыва, но Тэхён слышал в его голосе ту самую, застарелую боль, которую невозможно спутать ни с чем. — После этого я перестал что-либо чувствовать. Я стал идеальным солдатом. Идеальным генералом. Но внутри… — он стукнул себя кулаком в грудь. — Внутри пустыня. — Зачем вы мне это рассказываете? — Тэхён поднял на него глаза, и в его голосе прозвучала злость. — Хотите, чтобы я вас пожалел? После того, что вы сделали с моей семьей, с моим городом, со мной лично? — Нет. Не хочу, — Хосок повернулся к нему и посмотрел прямо. — Я хочу, чтобы ты знал: я не чудовище. Я просто солдат. Я выполняю приказы. И я не горжусь тем, что сделал тогда в Восточной провинции. Но и не сожалею — потому что твой отец действительно был мятежником и действительно заслуживал казни по законам военного времени. А ты… — он запнулся. — Ты просто попал под колесо истории. Как и многие. Тэхён долго молчал. В камине треснуло полено, выбросив сноп искр. — Вы странный, — сказал он наконец. — Я знаю. — Вы первый человек в этом дворце, который говорит со мной как с человеком, а не как с предметом. Кроме, может быть, Чимина. — Чимин — это тот новый омега? — Хосок приподнял бровь. — Протеже короля? Тэхён усмехнулся — горько, но почти весело. — Он бы очень удивился, узнав, что его называют «протеже». Но да, это он. И он тоже странный. Еще более странный, чем вы. — Мир полон странных людей, — философски заметил Хосок, снова откидываясь на подушки. — Может быть, именно это делает его интересным. Они замолчали, но это молчание было другим — не напряженным, как раньше, а почти уютным. Два человека с выжженными душами сидели рядом в темноте и не чувствовали себя одинокими. — Ты можешь уйти, если хочешь, — сказал Хосок через некоторое время. — Я не держу тебя. У меня нет приказа удерживать тебя до утра. Тэхён колебался. Что-то в нем протестовало против того, чтобы уходить прямо сейчас. Что-то, что он не мог объяснить словами. — Я останусь, — сказал он тихо. — Если вы не против. — Не против. Он лег обратно, но на этот раз — не на край кровати, как обычно, а чуть ближе к центру. Хосок не двигался, но Тэхён чувствовал, что генерал смотрит на него в темноте. — Хосок-сси, — позвал он через некоторое время. — Мм? — Если вы хотите узнать, кто я… настоящий… — Тэхён говорил медленно, подбирая слова. — Вам придется спрашивать чаще. Я разучился говорить о себе просто так. Меня долго учили молчать. — Я учту, — голос генерала прозвучал почти тепло. — Тогда вопрос. Ты любишь сладкое? — Что? — Тэхён настолько не ожидал этого вопроса, что даже приподнялся на локте. — Сладкое. Конфеты, пирожные, цукаты. У меня есть доступ к дворцовой кухне. Могу принести что-нибудь завтра. Тэхён уставился на него в полном недоумении. — Я… да. Люблю. Особенно рисовые пирожные с медом. Но при чем здесь… — Хорошо, — перебил его Хосок. — Значит, завтра будут рисовые пирожные с медом. А теперь спи. У меня завтра тренировка с новобранцами в пять утра. Он повернулся на бок, спиной к Тэхёну, и через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким. Тэхён лежал в темноте и смотрел в потолок. В голове у него царил хаос. Этот человек — генерал, правая рука короля, тот самый солдафон, который брал его молча и без ласк — только что спросил, любит ли он сладкое. И пообещал принести пирожные. И, может быть — только может быть, — он не был тем бездушным чудовищем, каким казался поначалу. Тэхён закрыл глаза и впервые за долгое время уснул без кошмаров. --- На следующее утро, вернувшись в гарем, он столкнулся в коридоре с Чимином. Тот как раз шел на утреннюю церемонию и выглядел непривычно задумчивым. — Ты сегодня рано, — заметил Чимин, оглядывая друга. — И выглядишь… по-другому. — Как именно? — насторожился Тэхён. — Не знаю. Менее мертвым, что ли. Тэхён не ответил, но уголки его губ чуть дернулись вверх. — А ты сам? — спросил он, переводя тему. — Ты вернулся от короля поздно ночью. Я слышал шаги стражи. Что он хотел? Чимин оглянулся по сторонам — нет ли посторонних ушей — и, убедившись в безопасности, сказал: — Он говорил со мной. Просто говорил. О своем отце. О том, почему он стал таким. Тэхён, — он понизил голос до шепота, — он рассказал мне о своей детской травме. Понимаешь? Он открылся. Тэхён замер. Его глаза расширились. — Это… неслыханно. Он ни с кем не говорит о своем отце. Даже с Хосоком, насколько я знаю. — Значит, мой план работает, — Чимин сжал кулаки, и в его глазах блеснул опасный огонек. — Я медленно вхожу в его доверие. — Чимин, — Тэхён схватил его за руку, и в его жесте была тревога. — Будь осторожен. Это опасная игра. Если он поймет, что ты манипулируешь им… — Не поймет, — отрезал Чимин. — Потому что я не манипулирую. Я даю ему то, чего у него никогда не было. Понимание. Принятие. Его собственные чувства, отраженные в моих глазах. Это не подделка, Тэхён. Это просто… я позволяю ему увидеть во мне то, что он хочет видеть. Они смотрели друг на друга в полумраке коридора — два омеги, связанные общей судьбой и общей тайной. — Ты пугаешь меня иногда, — признался Тэхён. — Твой холодный расчет. — Я знаю. Но это единственное, что у меня осталось. Они разошлись по своим комнатам, чтобы подготовиться к утренней церемонии. И каждый думал о своем. Чимин — о том, как сделать следующий шаг в своей игре с королем. Тэхён — о генерале, который обещал принести ему рисовые пирожные с медом, и о том, что это обещание взволновало его куда больше, чем следовало бы.