«Амане»

Близнецам исполнилось тринадцать где-то в 1969 году. В последний раз они отмечали день рождения вместе так давно, что почти забыли, каково это. Теперь дни спрессовались в однообразную массу, и праздники бесследно растворялись в рутине, не оставляя даже воспоминаний. Странно. Амане никогда не опровергал слухов о травле. В школе к нему действительно относились с подозрением — чего уж греха таить? Однако дело было совсем не в этом. И даже не в Цукасе, как наивно полагала мать. О, Амане никогда не забудет тот вечер, когда она перехватила его после уроков, прижала к себе и разрыдалась. Она долго извинялась, умоляла сказать: это Цукаса виноват в его синяках, ссадинах, пластырях? Амане не говорил ничего. Никогда. Он слыл самым тихим и прилежным учеником. Единственным, кто вызывал в нём глухое раздражение и презрение, оставался брат. Но стоило Цукасе поджать губы и в самом деле уйти, Амане сдавливала такая тяжесть, что он едва дышал: он не выносил ни времени, проведённого с братом, ни его отсутствия. Это была настоящая мука. Ему отчаянно казалось, что он знал ответ. Ведь тот "бог"... это что-то особое, непростое. И даже если Цукаса сам ни о чём не догадывается, может быть, его ещё можно спасти? Днями напролёт, между зубрёжкой астрономии, Амане искал разгадку. В старой школьной библиотеке, в пыльных фолиантах, которые никто не открывал. В школьных легендах, что передавали из уст в уста почти шёпотом... Так Амане выяснил: сущности, привязанные к человеку, не переживают смерть носителя. Если сосуд умрёт — умрёт и сущность. Так должно было быть... По крайней мере, так считалось. Ещё он понял, что некоторые школьные тайны не просто страшилки. И что за старыми стенами скрывалось нечто такое, о чём некоторые учителя предпочитали молчать. Когда брата рядом не было, Амане казалось, что он способен на всё что угодно. Даже покорить космос. Даже раскрыть величайшую загадку... Всё, что угодно. Да... А в тринадцать лет он просто сдался. Именно это он вложил в слова "теперь я останусь здесь", когда с безмятежной улыбкой забрался на подоконник перед перепуганным классным руководителем. Именно с этих слов, сказанных так уверенно и почти весело, начался обратный отсчёт. Ведь чем ближе Амане подбирался к решению этой головоломке, тем чаще просыпался от кошмаров с новыми синяками и ссадинами. Кажется, кто-то наказывал его за то, что он даже не совершил. Пока не совершил... Что плохого в том, что он просто устал? Устал от школьного одиночества, от вечного непонимания, от необходимости хранить всё, что знает, когда никто вокруг даже не догадывался. Устал возвращаться домой и краем глаза ловить тени брата то тут, то там, мельком. Это всё сводило его с ума. Но выход был только один. В тот день Амане был необыкновенно жив и энергичен. Он ещё никогда не выглядел таким жизнерадостным. Иронично, правда? Когда решаешь, что терять больше нечего, нет ничего невозможного. Ничего... В тот день сам дом затаил дыхание. И в странной, навсегда запомнившейся ему тишине Амане подумал, что ещё никогда он не был так же близок с Цукасой, как сейчас. Ведь в тот день Амане тоже перестал бояться смерти. Матери не было. То ли она была в своей комнате, то ли её и правда не было дома совсем — это неважно. Что-то гнало, толкало его вперёд так, что пальцы нервно подрагивали в какой-то нетерпеливой нервозности. Дрожащей рукой он взял кухонный нож. Казалось, тот идеально лёг в его ладонь. Амане направил лезвие на себя. Приложил к груди, быстро прикинул: нет, рёбра помешают, можно промахнуться. Переместил на живот, а там, наверное, слишком вязко, слишком долго и муторно. Замер. Потом подумал и сдвинул лезвие чуть ниже, туда, где кишечник уходит в таз. Да, это подходит. Он хотел, чтобы кое-кто видел, если кишки вывалятся наружу. Глупая, ужасная, противная мысль! Рука с ножом дрогнула в момент, когда он готов был начать думать заново. — Амане! Он едва заметно выдохнул. А вот и тот, кого он так ждал. Амане медленно поднял взгляд. Он давно перестал удивляться, как беззвучно брат умел появляться перед ним. Такие невинные и наивные янтарные глазки со зрачками-точками, полные ужаса и непонимания, в следующий миг потемнели. — Ты не сделаешь этого, — прошипел Цукаса, протягивая руку. Но она тут же испуганно дёрнулась назад, едва Амане коснулся лезвием живота. — Стой, где стоишь, — выдохнул тот. В его глазах плескалась твёрдая решимость. Ради эксперимента, известного лишь ему одному, Амане отодвинул лезвие от себя. Плечи Цукасы слегка расслабились. Навёл снова – напряглись. — Зачем? — голос Цукасы дрогнул глубоким, живым испугом, когда он шагнул вперёд. — Просто отдай нож, Амане... На секунду рука старшего дрогнула. Но в следующее мгновение он сжал рукоятку ещё сильнее. Нет, он не поведётся на уловки злобного чудовища. Монстр, называющий себя Цукасой, пойдёт на всё, чтобы защитить свою шкуру. Амане прищурился. — Я так и знал, — произнёс он с видом древнего пророка, которого вот-вот привяжут к столбу и сожгут на глазах толпы. Амане навёл нож на брата, вызвав у того неподдельное удивление и даже неловкую улыбку, точно тот с видом невинного котёнка вопрошал: "убить? Что, неужели меня?" — Ты не "бог", ты... монстр. Амане задержал дыхание, когда глаза Цукасы вновь потемнели, и золото сначала отлило тёмной бронзой, смахивающей на охру, а затем наполнилось смолью. — Что такого во мне? — Амане вновь навёл лезвие на себя, глядя на "Цукасу" горящим взглядом. Он точно отстранённый от дела детектив, что устал хранить в себе секреты по этому делу. — Почему ты прицепился именно ко мне? Это потому, что Цукаса загадал моё желание? Ты вредишь другим, но бережёшь меня? Кто ты? Что ты такое? — Это вовсе не так... — тихо ответил "Цукаса", больше не улыбаясь. — Нет, так! — Амане стиснул зубы, лицо исказилось гневом и отчаянием. — Во мне тоже есть частица твоей силы? Поэтому ты так печёшься обо мне? Что случится, если я убью себя? Ты исчезнешь? Ты оставишь всех в покое? — Не надо! Не смей! Когда Амане занёс нож для удара в свой живот, Цукаса бросился вперёд, пытаясь выхватить оружие. С глухим металлическим лязгом нож упал на пол. Братья покатились по кухне в отчаянной борьбе. Они посбивали стулья по всей кухне, круша всё вокруг, пока Амане вдруг не оказался сверху, с силой вдавливая локтем горло того, кого всё это время считал своим братом. — Я слишком долго терпел, как ты всех дуришь, — процедил он сквозь зубы. Младший жмурился, но не похоже, чтобы сопротивлялся. — Я устал! Просто я- — Я... понимаю... Услышав сдавленный хрип, Амане в испуге отдёрнул локоть. Горло Цукасы освободилось, и тот сразу закашлял, хватаясь пальцами за покрасневшую кожу. Амане смотрел, как брат давится воздухом, и не мог пошевелиться. Но уже через несколько секунд кашель стих. Цукаса выдохнул, потёр шею и поднял на него жёлтые глаза. Он всё ещё не пытался защититься. — Мне жаль, — произнёс он тихо. Эти слова врезались в неистово стучащее сердце Амане, и весь мир словно провалился в пустоту. — Но ты не должен умирать. Мы должны жить. Ты должен жить... И стать астронавтом. Помнишь? Сдерживаясь всё это время, Амане поджал губы, пытаясь яростно, из последних сил удержать нахлынувшие слёзы. Но внутри всё ещё пылало что-то, что было готово разрушить всё, покончить со всем раз и навсегда — Амане... — позвал Цукаса тихо. «Это всего лишь обман» — твердил тот самому себе снова и снова, силясь не смотреть на лицо брата, которого он потерял в четыре года. — Амане, посмотри на меня, — он коснулся рукой его щеки с обжигающей душу нежностью. «Тот, кто внутри него, пойдёт на любой обман, чтобы остаться в живых» — продолжал он твердить себе одни и те же мантры. Нужно было просто дотянуться до ножа... Просто дотянуться и покончить с ними двумя. Здесь и сейчас. — Амане, я... Старший не стал ждать ни секунды. Он дотянулся до рукоятки и в тот же миг вонзил нож прямо в грудь Цукасы. Вздрогнув, тот не закричал, только влажный полухрип сорвался с его губ. Вонзая нож, Амане чувствовал, будто протыкает матрас, наполненный водой, или очень плотный зефир — что-то неестественно-податливое и отвратительно лёгкое. Только тогда он заставил себя посмотреть на его лицо, чтобы не смотреть на свои окровавленные руки и на грудь Цукасы, извергающую булькающую кровь медленным потоки. — Я... люблю тебя... — Цукаса сквозь силу улыбнулся. — До чего... прекрасно твоё лицо, Амане... Это была самая прекрасная и самая ужасная улыбка на свете. Амане не хотел на неё смотреть. Но смотрел. Смотрел, как уголки губ Цукасы ещё слабо подрагивали, как кровь текла по подбородку и капала на пол, как в янтарных глазах медленно гас свет. Сначала тёплый, живой, а потом всё темнее, темнее, пока не осталась только мутная, пустая пелена. Амане смотрел, пока последний отблеск янтаря не исчез. Только тогда до него дошло это осознание непоправимого. Амане только что убил брата. Нет... Он только что убил это. Того, что сидело в нём и меняло. Того, что забрало его брата у Амане. От этой мысли руки затряслись. Кровь на пальцах была горячей, липкой... Она уже начала подсыхать, стягивая кожу неприятной коркой. Очевидно, это было не всё. Дни его были и так уже сочтены. Он знал это давно и деваться было некуда. Амане медленно вытащил нож. Лезвие выскользнуло из груди Цукасы с мокрым, чавкающим звуком, вроде как когда вытаскивают ногу из грязи. Тёплые капли брызнули на лицо, попали даже на губы... Непоправимый грех, от которого уже никогда не отмыться. Он перехватил рукоятку, поднёс лезвие к своему животу. На секунду замер. Потом вонзил так глубоко и быстро, со всей силы, как только мог. Лишь бы не успеть подумать, лишь бы не почувствовать раньше времени, как сталь входит в кожу и расступаются мышцы. Как горячая волна разливается по низу живота жжением, которое ещё не доходит до мозга. В первую секунду пришла тошнота, даже пол под ногами качнулся. И только во вторую – боль. Но Амане не успел заплакать или передумать, так как в эту же секунду услышал другой крик. Кряхтящий, донельзя противный, будто кто-то давился и смеялся одновременно. Он поднял своё бледное, едва соображающее лицо. Амане увидел, как мёртвое лицо Цукасы исказилось: черты поползли, размазались, превращаясь в нечто иное — в чёрную, поглощающую всё спираль, неотвратимо вращающуся на месте. Из пустоты тянуло могильным, мёртвым холодом. Бог. Сущность. Монстр... Кто бы это ни был, Амане надеялся, что они больше никогда не увидятся. Но в голову полез сначала тихий, едва различимый шёпот, который затем становился всё громче и громче. Слова не разобрать, только ощущение: что-то страшное запущено, необратимое. Жестокая, массовая жертва. Умрут все. Умрут все. Умрут все. Умрут все. Амане с силой зажмурился. А потом заставил себя совершить подвиг и открыть глаза. Потянулся к ножу. Он медленно вытащил его из своего живота. Лезвие заскрежетало где-то в его внутренностях и, может быть, даже в кишках. Этого он уж не знал. Знал только, что это больно, ужасно просто больно. Так, что перед глазами плыли белые круги, а в ушах – свист. Он сжал рукоятку. И вонзил снова глубже, сильнее, чтобы уж наверняка. Потом ещё раз. И ещё. Пока руки не ослабли, пока не перестали слушаться, пока сознание не начало меркнуть. Всё это время он слышал тот же шёпот и всё это время его напрочь игнорировал.

...

Какое-то время до этого Амане заходил в храм. Не потому, что очень верил, а просто потому, что хотел побыть там, где тихо. Где пахло ладаном и старым деревом, где можно сложить руки в фальшивом ожидании чуда. Он нашёл в саду маленькое святилище. Оно поросло мхом, никому уже не нужное. Амане встал на колени, сцепил пальцы... И почти сразу услышал шаги за спиной. — Чего тебе, пацан? Амане тут же обернулся. Молодой помощник священника с бритым затылком и скучающими глаза смотрел на него сверху вниз. А потом мужчина вдруг изменился в лице. — А-а... Я тебя знаю. «Все знают» — горько подумал тот, но ничего не сказал. Амане казалось, что он уже привык к мысли, что друзей у него никогда не будет. Но в самый ненужный момент обида всё-таки подползала к горлу, точно маленькая склизкая многоножка. — Скажите... а убийство — это грех? — голос прозвучал глухо, но Амане продолжил, глядя прямо в глаза мужчине. Как сказать, что он думал об этом каждый день? Каждую ночь? Мысль об убийстве возвращалась к школьнику снова и снова, грызла изнутри и просто не давала уснуть. — Так и знал, что молодёжь просто так в храм не зайдёт... — вздохнул мужчина, почесав свой бритый затылок. — Шёл бы ты отсюда, малой... — Ответьте, — Амане не повысил голос, но в нём появилась та пугающая серьёзность, от которой взрослые обычно теряются. — Убийство... это грех? — Конечно, — он ответил, а потом нервно выдавил усмешку: — А ты что, кого-то убивать собрался? — А если это не человек? — Амане проигнорировал вопрос и чуть сощурился. Подколы мужчины его явно не интересовали. — Если это одержимый демоном... человек? — Убийство человеческого существа — вот грех, — пробормотал молодой и не слишком опытный помощник священника. — Ну... если уж уже не человек, наверное, нет. «Наверное» — повторил Амане сам себе и отвернулся. Уже не слушая слова мужчины, он вновь сложил руки и закрыл глаза.