«Амане»

После смерти не возносятся лишь грешники и неприкаянные страдальцы. Амане не знал, кем был он. Он знал только, что вокруг — мрак. Не просто темнота, а густая, тягучая пустота, в которой не было ни верха, ни низа, ни его самого. Он не чувствовал ни рук, ни ног, ни того, как бьётся сердце, потому что сердца и не было. Зато было сознание. Запертый под толщей болота, точно маленький, угасающий огонёк, оно отчаянно пыталось уцелеть и не расщепиться. «Ты убил человеческое существо.» «Ты согрешил» Голос пришёл из ниоткуда и отовсюду сразу. Не громкий, но он давил, заполняя каждую частицу этого существующего вне времени пространства. «Нет» Острая мысль мгновенно пронзила пустоту. Он будто боролся с собой, пытаясь прорваться через эту тяжелую толщу чужих голосов, заглушавшую его собственный. «Я убил монстра» «Ты убил человеческое существо» Вторил голос. В нём не было ни злобы, ни праведной суровости – только абсолютная, неумолимая уверенность, нерушимый моральный закон. «Нет!» Амане хотел закричать, но у него не было рта. Хотел зажать уши, но у него не было рук. Его "я" корчилось в этой темноте, как червь на крючке, повторяя снова и снова: «Нет. Нет. Я этого не делал. Я убил монстра. Он не был человеком» «Не был!» Голос молчал. А затем мир вернулся. Он не понял, как это произошло. Просто тьма отступила, и Амане увидел... себя. Своё тело. Оно лежало на кухонном полу, неестественно выгнувшись, в луже крови, которая всё ещё медленно расползалась по светлому кафелю. Рядом — вторая лужа побольше и погуще. Каждый раз, когда взгляд Амане скользил в ту сторону, очертания второго тела начинали расплываться, искажаться, будто подёрнутые рябью или помехами старого телевизора. Будто сама реальность отказывалась показывать ему это зрелище или его собственное сознание, даже мёртвое, ставило блок. Теперь уже бесплотный, прозрачный, почти невесомый, Амане медленно прошёлся по дому. Его ноги (он снова чувствовал ноги?) не касались пола. Или касались? Этого он понять не мог. Он мог только идти. В спальне он обнаружил отца. Тот лежал на татами, раскинув руки в стороны, лицом вниз. Пальцы одной руки были полусжаты, словно отец пытался за что-то ухватиться в последний миг. Ни одной красной капли вокруг. Только странная, неестественная синева вокруг губ да запёкшаяся белая пенка в уголках рта. Слишком чистая и неестественная смерть. В гостиной, упав на подушку дивана, неподвижно застыла мать. Её глаза были широко раскрыты, видимо, в предсмертной агонии. Стеклянные, мутные, глядящие ровно перед собой, они были направлены на семейную фотографию в рамке на стене. «Умрут все» Вспомнил Амане шёпот той сущности. Тогда он не слушал. А теперь смотрел на пустой, мёртвый дом, который, казалось бы, час назад дышал уютом, и... что-то рвалось там, внутри. Хоть он и смутно ощущал это, будто фантомно. Всё это сделал Амане. Не Цукаса. Не монстр. Он. Своими руками. Потому что на самом деле "бог" сказал правду, а он, Амане, решил, что умнее. Тишина давила на уши, которых у него не было. Он вернулся на кухню. Посмотрел на два тела: своё и то второе, которое рябило и искажалось, не желая становиться чётким. «Я хочу искупить свои грехи» Голос не звучал в доме, а вновь отзывался эхом будто глубоко в его сознании. Точно во сне, Амане не мог произнести вслух ни слова. Снова тьма. Снова болото. Снова он, это сознание, запертое в пустоте. «Я хочу искупить свои грехи!» Уже громче, уже отчаяннее кричал и почти молил об этом, сам не зная кого. Тот голос? Того "бога"? Того... кого, кажется, звали Ками-сан? Но голос не отзывался. Тьма сгущалась. Амане чувствовал, как его сознание начинает распадаться, растворяться, превращаться в ничто. Это был конец. Не ад, не рай, не перерождение. Просто бессмысленный и беспощадный конец. Амане напряг последние остатки себя, той самой упрямой, больной, сломленной, но живучей воли, которая теплилась в его слабом жалком теле и горела огнём с самого рождения. «Я хочу искупить свои грехи» Тишина. «Я хочу искупить свои грехи!» Буря стихла, стих шум, стихло вообще всё. Наступил покой. Не тот, который дарят мёртвым, а тот, который давит своей резкостью и неизведанной тишиной. В этом покое голос сказал за всех: «Да будет так» И мир взорвался ощущениями. Сквозь пространство и время, сквозь поток чужих жизней, чужих смертей, чужих желаний закрутило его душу. Он видел лица, которых никогда не знал, слышал молитвы, которые не мог понять, чувствовал боль, которая не была его. А когда всё кончилось, он стоял в школьном туалете. На третьем этаже старого здания. Амане открыл глаза и увидел свои бледные и полупрозрачные руки: те же пальцы, та же старая форма. Он провёл ладонью по лицу: те же черты, те же жёлтые глаза, слегка тусклые, как в детстве, когда его мучила болезнь. И всё было его. Кроме имени. Ханако-сан. Новое знание пришло само, точно царствующая вечная мерзлота где-то внутри. Седьмая школьная тайна – девочка Ханако-сан, которая свернула шею в этом туалете. Её легенда передавалась шёпотом на переменах, запугивая бедных младшеклассников. И теперь этот слух принадлежал ему. То ли в растерянности, то ли в отчаянии Амане сел на крышку унитаза, поджав колени к груди, и уставился в грязный кафельный пол. Бог с ним, что это женское имя и женский туалет, но ещё никогда... никогда столько всего не наваливалось на него разом. Столько всего предстояло узнать и осмыслить, зато времени на это уйма, целая вечность. Теперь он обречён на вечные скитания под чужим именем. Вот так ирония! А боги любят пошутить... Амане криво усмехнулся. Потом заставил себя подняться, мысленно коря себя за эту минутку слабости. Вышел в коридор... Школа была пуста. Или это он был отделён от живых? Он не знал. Он шёл мимо пустых классов, мимо досок с объявлениями, мимо стульев, поставленных на парты. И вдруг остановился. Вот окно, а за ним – двор. На скамейке сидели трое учеников, обычных и живых. Они смеялись, болтали, пили сок из коробочек. Одна девочка поправила волосы. Мальчик, радостно смеясь, толкнул друга в плечо. И в тот миг Амане узнал, что и у призраков внутри может ныть тоска. Он никогда не будет так сидеть. Никогда не будет смеяться, болтать, пить сок на перемене. У него никогда не будет друзей... А самое ужасное в этом? Амане сам виноват. Он стоял у окна, пока не стало темно. Ученики ушли. Скамейка опустела. А он всё смотрел на неё, прижимая ладони к холодному стеклу. Ноги повели его на крышу. Воздух здесь был свежим, и ветер трепал его тёмные волосы. Амане подошёл к ограждению, положил на него руки и посмотрел вниз. Пустой школьный двор: качели, качающиеся без ветра... — Эй, Амане. Голос за спиной... Медленно, словно в забытом страшном сне, он обернулся. Цукаса стоял в трёх шагах. Таким же, как и при жизни. Таким же, как в тот день на кухне. Короткие каштановые волосы, школьная форма, знакомая широкая улыбка, обнажающая чуть заострённые клыки. И на его щеке, точно клеймо, была чёрная печать. Амане... нет, Ханако смотрел на неё и на мёртвого близнеца, беспомощно охваченный ступором. «У каждой школьной тайны есть ёриширо. То, что даёт ему сил, подпитывает его. Самая драгоценная вещь, источник его сил.» Цукаса улыбнулся шире, и в этой улыбке не было ни капли злобы. Только бездонная, всепоглощающая любовь вперемешку с весельем: кажется, он вполне искренне наслаждался выражением лица старшего брата, полным ужаса и вины. — У нас теперь це-елая вечность впереди! Скоро увидимся, — усмехнулся он, когда дым начал обволакивать его фигуру, стирая очертания. — Когда я наберусь сил. Сквозь пелену чёрного тумана, сквозь время и смерть, сквозь всё, что было между ними, он улыбнулся в последний раз. — Пока, Амане. И в ту же секунду исчез. Ханако остался на крыше один. Он больше не чувствовал колебаний воздуха. Впрочем, как не чувствовал ни тепла, ни холода, ни собственного дыхания... Лишь медленно сполз по ограждению, когда от увиденного мигом закружилась голова. Он обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. Пустота внутри разрасталась, заполняя всё пространство, где раньше было что-то живое, что-то человеческое... Таким вот было его наказание.