«Амане»

Цукаса нёс на руках пушистую белую кошку. Она мурлыкала и доверчиво жмурилась, и он явственно ощущал, как под пальцами гудит её тёплое горло. Лапки слегка царапали кожу, когда она перебирала ими, устраиваясь удобнее. Кажется, это была соседская: Цукаса не помнил, чтобы видел её раньше. Да и какая разница? Он шёл к тому, кого они с братом называли "богом". На деле это была древняя сущность, ну, или что-то вроде этого — братья не знали наверняка. Она исполняла любые желания, но взамен забирала живое. То, в чём билось сердце и теплилось что-то, неподвластное даже самому Творцу. Цукаса стиснул пальцы в шерсти, чувствуя, как кошка выгибает спину под его ладонью. — Пока-пока, киса, — ласково сказал Цукаса, запустив пальцы в мягкий мех в последний раз. Кошка прикрыла глаза, выгнула спину под его ладонью, ни о чём, конечно же, не догадываясь. Беззаботно улыбнувшись, он разжал руки, позволив подвальной пустоте проглотить животное без звука. Цукасе было три, почти четыре года. Но больше всего на свете, даже больше, чем бегать под солнцем в ясный день, он любил делать подарки брату. И потому находка в виде "бога" была как раз кстати. Никого не жалко для Амане. И Цукаса нёс брату очередную книгу, сжимая её в руках так крепко, что пальцы белели, только чтобы увидеть хотя бы тень улыбки, хотя бы слабый свет в этих жёлтых глазах. Искрясь энергией, внутри всё пело: "вот увидишь, Амане, вот увидишь, как ты обрадуешься!" — К сожалению, вряд ли он протянет долго, – чужой голос обрушился как гром среди ясного неба. Цукаса резко остановился. Первым порывом было шмыгнуть к лестнице, к их общей комнате, туда, где его ждал Амане. Там тепло, там очень безопасно... Но ноги не слушались. Что-то держало его в коридоре, в двух шагах от приоткрытой двери гостиной. Может, тяжёлые, срывающиеся женские всхлипы? Они прорывали тишину и отдавались в доме глухим эхом. А может, чужой ровный, вежливый голос, в котором не было ни капли тепла? Так говорят с чужими или принося плохие вести. После каждой его фразы мама плакала сильнее. — Сейчас ему нужен полный покой, — сообщил чужой. И Цукасе, который скучающе теребил уголок форзаца, представлялось, что у этого мужчины, должно быть, серьёзное лицо: с усами и в очках. Он даже отстранённо улыбнулся этой мысли. Забавный дядька, наверное. Как в новостях по чёрно-белому телевизору. — Постарайтесь не тревожить его ближайший месяц, ему не нужны лишние физические нагрузки. И лучше не давайте брату с ним играть... Дальше Цукасе слушать наскучило. Тем более что всхлипы с рыданиями усилились, смешавшись в какие-то нечленораздельные попытки что-то ответить. И стало уж совсем неинтересно. Пока взрослые слушали умного дядьку, Цукаса на цыпочках выскользнул из коридора, а там – лестница. Раз ступенька, два ступенька, прыг-скок, прыг-скок! Через две ступеньки, потом через три. Он даже язык высунул от усердия, а на последней ступеньке тихонько фыркнул от смеха, после чего весело прошмыгнул в дверь комнаты. — Эй, Амане, — Цукаса влетел внутрь, сияя так, будто принёс не книжку, а весь мир прямо в своих ладошках. — Я принёс тебе ещё одну! Ты же хотел её, да? Посмотри, в ней таки-ие, ну таки-ие картинки! Он на секунду запнулся, потому что Амане даже не поднял головы. Он лежал на подушке, бледный-пребледный, и, кажется, смотрел куда-то сквозь одеяло. — Цу... цукаса? — донёсся еле слышный голос. Младший близнец тут же плюхнулся на колени, отшвырнув книгу в сторону. Она глухо шлёпнулась об пол, но ему было всё равно. Цукаса обхватил лицо братика маленькими ладошками. Оно было горячим, заплаканные глаза едва-едва ловили его взгляд. Но даже так в них он видел что-то вроде неловкости. И от этого Цукаса невольно расплылся в блаженной улыбке, не скрывая привычного умиления. — Тебе понравилась прошлая книжка? — продолжил весело щебетать он, вытирая пальчиками слёзки с горячих, но бледных щёк. — Нет... Раздался всхлип. Такой шумный, такой рваный... А по щекам в тот же миг полилась новая влага. Быстрее, чем Цукаса успевал вытирать. Улыбка сползла с его лица, когда он принялся заботливо успокаивать братика, целуя мокрые щёки, покрытые красноватыми пятнами то тут, то там. Он видел, как так делает мама. Однако когда мама целовала Амане, он слабо, но улыбался. Сейчас же он лишь плакал, даже не пытаясь выжать улыбку. — Но почему? — голос Цукасы расстроенно дрогнул. — Что в ней не так? Просто скажи мне, чего ты хочешь, и я... — Я хочу жить! Не ожидая такого резкого толчка, Цукаса сам не заметил, как повалился назад. Он даже не сразу понял, что произошло. Просто смотрел снизу вверх, широко распахнув жёлтые глазки, как Амане, слабый, больной, медленно поднимался на своих тоненьких ножках. Плечи ходили ходуном. Кулачки были сжаты. Он шатался, содрогаясь в шумных рыданиях снова и снова, но кое-как стоял. И свет беспечного солнца из окна лишь подчёркивал неестественную белизну его кожи. — Ты... Тебе легко говорить, — ломаный голос Амане тонул в хриплом плаче, он безуспешно размазывал слёзы по щекам. — Т-ты можешь бегать... на улице... пока я тут... у меня никогда этого не будет! «Я скоро умру» Янтарные глаза расширились от изумления, от настоящего шока. Он никогда не видел брата таким разбитым, таким отчаянно жаждущим... Чего? Раньше на вопрос "чего ты хочешь?" Амане нехотя, почти лениво называл что-то простое: игрушки, или, может, книги. И Цукаса с радостью приносил ему всё это, лишь бы увидеть его улыбку. Но Амане никогда не говорил о болезни. Никогда не говорил, что хочет жить. Что боится умереть... Именно в тот день, наверное, Цукаса впервые подумал: «Амане меня ненавидит» Эта мысль мгновенно обожгла его, но, как ни странно, на смену пришло что-то такое спокойное и почти холодное, что он не смог бы назвать. Слишком быстро. Слишком просто для маленького ребёнка. Просто Цукаса чуть ли не с рождения усвоил одно: если и идти на что-то, то до самого конца. Если клясться в любви, то до последнего вздоха. Снова и снова. Просто первым, кому Цукаса сказал "я тебя люблю", когда только-только научился говорить, был именно Амане. Вот почему он не обиделся. Вовсе нет... Но что-то внутри определённо перевернулось в тот момент. На шум прибежали родители. Мать была первой. Она смотрела широко распахнутыми глазами, ещё не понимая, что случилось, но уже испугавшись до смерти. Увидев Амане на ногах, она охнула и тут же бросилась к нему, подхватила дрожащими руками, зашептала что-то тёплое и убаюкивающее. Пыталась уложить обратно на футон, укрыть одеялом. Как будто одеяло могло всё исправить... Затем отец подошёл к Цукасе. Мягко, но твёрдо взял за плечо и отвёл в сторону, подальше от постели. Он то и дело поправлял лямку на его комбинезоне, вечно спадавшую с плеча. Вот поправит, а она снова ползёт вниз. Поправит – снова. Руки у отца дрожали, но Цукаса этого не заметил. Он вообще мало что замечал сейчас. Кажется, он слышал, как отец даже говорил что-то вроде: — Не стоит тревожить твоего брата, ладно? Ему сейчас не легко... Или: — Давай ты сейчас поиграешь во дворе, а? А Цукаса не слушал. Он молчал. Старался из-за спины отца, что пытался вывести его из комнаты, высмотреть ещё раз, в самый последний раз, лицо любимого братика. Но видел только, как мать укрывала его одеялом и шептала что-то успокаивающее. На её лице ещё не высохли слёзы. Амане тоже не смотрел в его сторону. Он вообще, кажется, никуда не смотрел... Цукасу без сопротивления вывели в коридор вполне себе спокойным, притихшим даже. Там ждал тот самый умный дядька. Взглянув на него, Цукаса очень расстроился: ни костюма у дядьки, ни усов. Даже рыжих! Только какой-то скучный белый халат... Когда Цукаса, последовав совету отца, вышел на улицу, глазки аж защипало от яркого солнечного света. Денёк был чудесный: вот тебе и ясное небо, и зелёная трава, и поющие птички. Одним словом – лето. Но Цукаса впервые и не думал играть. Всем, что занимало его голову, был "бог", живущий под домом. Единственный, кто способен услышать его и понять. Единственный, кто мог ему помочь... Малыш подошёл к уже знакомой дыре и никакого страха не было. Он опустился на корточки, подумал немного. Помолчал. А затем тихо обратился к "богу": — Можешь исполнить... желание Амане? И протянул руку во всеобъемлющую пустоту. Кажется, там, в темноте, кто-то коснулся его в ответ. *** — Амане, Амане-е! Цукаса бросился к брату с таким разбегом, будто не видел его целую вечность, хотя они расстались всего полчаса назад, когда Амане первым усадили за стол открывать подарки. Объятия вышли такими крепкими, что стул жалобно скрипнул, и оба кубарем покатились на пол. Амане сначала растерялся. Широко распахнул глаза и даже издал звук, похожий на писк, от неожиданности. А потом засмеялся в полную силу, наслаждаясь своей свободой, и обнял братика в ответ, прижимаясь щекой к его макушке. — Тебе стало... лучше? – горячо выдохнул Цукаса прямо в его плечо, не разжимая рук. — Мне намного лучше! Амане смелся громче и радостнее, и такого смеха никто от роду в доме не слышал. Он обнимал брата своими маленькими, ещё такими тонкими ручками, но держался на удивление крепко к облегчению всех домочадцев. Это был их четвёртый день рождения. Мать стояла в дверях и улыбалась сквозь слёзы. Она едва успевала их замечать и смахивать. «Это чудо, что Амане пошёл на поправку. Какое счастье!» Отец лишь терпеливо улыбался, наблюдая, как сыновья возятся на полу. «Врачи не могут в это поверить» Праздничная рубашка Амане, которую так старательно гладили с утра, уже давно помялась. Ну и что? Подумаешь... — Я рад... — прошептал Цукаса и прижался щекой к груди брата так сильно, будто всерьёз хотел врасти в его кожу. — Цу-цукаса... — вспыхнув, Амане задержал дыхание. Хватка Цукасы на удивление стала ещё крепче. — Амане... «Ты меня любишь?» Неожиданный вопрос застал Амане врасплох. Он моргнул раз, другой, а в голове всё ещё было пусто. Только слышно было, как родители тихо переговариваются за спиной. Мягкий смех, ласковое щебетание, ни капли удивления. "Просто дети играют, что здесь странного?" — донёсся мамин голос. Всё было так хорошо... Амане быстро оправился. Тряхнул головой, улыбнулся и звонко хихикнул. — Разве это не очевидно? Близнецы обнимались. Амане довольно улыбался, медленно проводил пальчиками по растрёпанным каштановым прядкам братика. Он чувствовал его тепло, слышал его дыхание... Казалось, что все эти годы болезни были просто кошмарным сном: что может быть лучше, чем выздороветь? Эта мысль так зажгла что-то внутри него, что Амане сжал младшего крепче в объятиях и зажмурился, точно и не собирался отпускать. Никогда и ни за что. Это начинало входить в привычку... В ответ Цукаса тоже улыбнулся. Но как-то странно притих. Обычно болтовня так и лилась из его рта нескончаемым потоком, так что невозможно было выудить из него хотя бы пять минут тишины. Но сейчас он был неподвижен, лишь прижимался щекой к груди брата и с улыбкой смотрел куда-то в сторону, будто сквозь пространство. Но разве мог кто-то обратить внимание на такую мелочь? Как заколдованные, родители внимали рассказу Амане. Он счастливо щебетал без умолку, ярко жестикулируя своими маленькими ручками. Что он сделает первым делом после выздоровления? Пойдёт на улицу! Пойдёт в сад! В школу! Заведёт очень много друзей и они будут читать вместе книги! И он будет самым-самым обычным, самым-самым нормальным, как все дети! Разве не здорово? Амане говорил и говорил, жадно ловя каждый взгляд, каждую родительскую улыбку, каждую слезинку счастья на их щеках. И только потом бросил взгляд на место рядом с собой. Там было пусто. — Цукаса? Тихонько позвал он в пустоту. Никто, конечно же, не ответил. Родители продолжали о чём-то говорить, но их голоса звучали где-то далеко и очень глухо, точно сливаясь в звёздной глубине. Они были слишком рады и беспечны, чтобы заметить, как Амане осторожно слез со стула и доковылял до коридора. Как он беспокойно метнулся взглядом то в сторону лестницы, то обратно к столу. Желая позвать маму, Амане взглянул на неё и даже успел открыть рот. "Но они такие счастливые..." — мысль, что заставила его виновато умолкнуть ещё до того, как он издал хотя бы звук. Верно, это то, с чем он должен разбираться один. В конце концов, стоит ли ради такого пустяка беспокоить родителей? Вдруг Цукаса скоро вернётся? Вдруг он просто вышел во двор? Вдруг вспомнил о чём-то и вернулся в их комнату? И всё равно у Амане было предчувствие, что что-то здесь не чисто. Сердце так яростно, так отчаянно колотилось, когда он быстро пересекал ступеньку за ступенькой, поднимаясь наверх. Амане высмотрел, как в конце лестницы, у двери их комнаты, мелькнул маленький знакомый силуэт и тут же исчез за дверью. — Цукаса! Из груди вырывался наружу крик, полный отчаяния и мольбы, но горло предательски пропустило лишь хриплый, рваный выдох в имени. Рванув резко вперёд, Амане распахнул дверь комнаты. Внутри было темно. На фоне надёжно задёрнутых штор валялась гора подаренных когда-то Амане игрушек, разбросанные книги, одеяло с футона, брошенное куда-то к стене... И вот она – дыра. Незнакомая и странная, она медленно затягивалась в полу, не оставляя никаких доказательств старшему близнецу, никаких ответов. Будто ничего и не было. Будто не было братика... «Пока, Амане» Услышал ли он эти слова или придумал? В намертво воцарившейся тишине Амане лишь беспокойно вертел головой, бессмысленно и глупо хлопая глазами. Вдруг младший близнец пытается его разыграть? Вдруг он сейчас выскочит из шкафа и закричит: "Сюрприз!" Это было бы так в его стиле... Но никого не было. Никто не выскочил. Цукаса не появился. Здесь были только тишина и бешеное биение тревожного сердца Амане. Постепенно до него доходило осознание случившегося: тогда руки начинали мелко дрожать, а сердце стучать так, что Амане аж задыхался, и у него кружилась голова. А потом... Потом его просто прорвало. Слёзы хлынули сами собой, беспощадно скатываясь по щекам. Вытирай ни вытирай, кричи ни кричи – всё равно поток не прекращался. Он тёр лицо кулачками, размазывая сопли, так сильно, что было непонятно, от чего конкретно покраснело лицо: от слёз или пальцев? Услышав отчаянные рыдания, в комнату сбежались родители. Миссис Юги ожидаемо рухнула на колени, прижала старшего сына к себе, что-то тщетно шептала, пытаясь без конца успокоить слёзы малыша, который, заходясь икающими всхлипами, не мог связать и двух слов. И лишь отец, опомнившись, заметался по комнате, выкрикивая имя младшего сына. Но никто так и не пришёл.