Иордан

На утро всё было как обычно. Точнее так, как будто вчера ночью ничего не произошло. Не было того признания, тех действий — вообще ничего. Словно Глебу и правда это привиделось, усталый разум сам придумал эту сюрреалистичную, больную картинку. Матвей ни слова не сказал о вчерашнем, не показал действиями и не упоминал хоть как-то… Может, оно и к лучшему? Может, он реально вчера просто обдолбался чем-то, вот и крышняк поехал. Или это вообще инопланетяне прилетели и засунули зонды в задницу — вот и привиделось Глебу. На самом деле так было проще думать… или вообще не думать о той ситуации. Потому что для разума это вообще сродни чему-то необъяснимому. Когда мозг не знает, что это такое, он заставляет сомневаться в увиденном. И в итоге ты сидишь и думаешь: а на самом деле это было или это больное воображение решило зло пошутить? Но в любом случае думать об этом просто не хотелось. Или, может, даже невозможно было это понять. Принять или понять — ведь всё выглядит и вправду как бред. Не походил Матвей на гомика. Ну вообще никак. Да и что это за заявление такое? Нет, всё хуйня. Если Матвей об этом не говорит — значит, ничего и не было. Так проще, так нужно. Всё было как всегда: проснувшись, Мотя пошёл с Глебом до столовки, по пути просто перекидываясь ни о чём. Пустые диалоги, которые ни к чему не обязывали, которые никак не касались вчерашнего. Так проще, так нужно. Ничего не было. Всё как всегда. Потом проводил до школы, а сам пошёл домой. Честно, наверное, сама реакция Глеба на эту ситуацию такая, потому что он не принял это признание. Оттолкнул от себя, отказываясь в это верить. Наверное, боялся, что потеряет друга? За ту неделю, когда они не общались, Глеб кристально ясно понял, что привязался к Матвею. Привязался к их общению, к их дружбе. Видел в нём авторитета, на кого хотелось бы равняться, кому хотелось подражать. И вот это вот признание было вообще ни к селу ни к городу. Не нужно оно было, просто какая-то глупость. Снаряд, который дал трещину той крепости под названием «дружба». А была ли это дружба на самом деле? Существует ли она? Глеб в это верил. Может, потому что был слишком наивен, а может, потому что реально верил. А это признание, ну не вписывалось в картину его мира. Матвей просто не может быть гомиком! Не может! Не вяжется это слово с его образом, с тем, каким видит его Глеб. В мире Глеба - Матвей должен был найти себе девушку, сыграть с ней свадьбу, а Глеба позвать своим свидетелем. Потом родились бы у него дети, а Глебу он предложил бы стать крёстным… Но, видимо, эта картина только в его голове, но и отказываться от неё не хотелось. Мотя просто вчера был не в себе. Всё это вообще привиделось Глебу, не было этого ничего. А раз этого не было, то и не стоит об этом думать. Стереть из памяти, выкинуть из головы. Ничего не изменилось, они всё так же друзья, значит, и переживать не стоит, поэтому, как обычно, после уроков Глеб направился в ДК, у крыльца которого была какая-то суматоха. Снег валил так, что даже перекрывал обзор, но, подойдя ближе, всё же получилось разглядеть толпу людей. — Андрей Михалыч, большое вам спасибо, детки будут так рады, — вещала Ольга Владимировна — директор Дома культуры, прыгая чуть ли не на задних лапках перед мужчиной, который без особого интереса кивал. Андрей Михайлович Бояринов был настоящим авторитетом. И не секрет, что все пацаны на районе хотели быть на него похожими, как и Глеб, который, открыв рот, смотрел на него, как на Христа, что спустился к народу. От мужика шла нереальная аура силы. Хоть и внешность посредственная: среднего роста, с солидным животом и залысиной на голове. Но в чёрном пальто с широкими плечами и светлом костюме. — Да, да, — кивал он, доставая сигарету из пачки, и тут же похлопал себя по карманам. Не найдя, видимо, что искал, покрутил головой и кивнул парню, — о, Глебка, здорова. — Здрасьте, Андрей Михалыч, — встрепенулся тот, принимая рукопожатие. — Слушай, спички есть? А то свои посеял, — полностью игнорируя Ольгу Владимировну, спросил он. — А, да-да, щас, — начиная судорожно рыскать по карманам, кивнул Глеб, доставая коробок и тут же протягивая его мужику. — От души, — кивнул он и, чиркнув, прикурил, — а ты чего тут? — Да, на тренировку… боксом занимаюсь, — закивал болванчиком Глеб, а щёки были готовы треснуть от улыбки. Сам Михалыч с ним заговорил, сам Михалыч его помнит! — Это ты молодец, это ты правильно, — кивнул заумно Бояринов, — а так, чем маешься? Работаешь? — Да нет… я ж в школе учусь ещё. — Ну учиться - это не бухать, — хмыкнул Андрей, выдыхая дым, — чё сиськи мять. Давай, как школу окончишь, ко мне приходи, работкой обеспечу. — Спасибо! — воскликнул восторженно Глеб. — Ну всё, бывай, — бросил мужик, спускаясь с крыльца, всё так же сопровождаемый Ольгой Владимировной, которая старалась не отставать. Вот это да! Сам Михалыч на работу позвал! Даже как-то потряхивать начало то ли от волнения, то ли от того, что уже начал замерзать. Поэтому и влетел в ДК окрылённый, лавируя по коридору через проходящих мимо людей к залу, где резко открыл дверь, заходя. Но тут же замер, чуть не врезаясь в неизвестного коренастого мужчину. Высокого роста, в хорошей физической форме, с полуседыми волосами и такой же густой бородой. — Ой, извините, — пробормотал Глеб мужику, который безразлично скользнул по нему взглядом и повернулся обратно к Матвею. — Ну, надеюсь, ты меня услышал, — слегка  уловимым акцентом бросил он Моте… который стоял какой-то загруженный, словно тут и одновременно не тут. А потом мужик просто вышел, оставив парней одних. — А это кто? — наконец поинтересовался Глеб, скидывая рюкзак на скамейку. Но ответа так и не получил, а лишь напряжённое, давящее молчание. Очень часто Матвея сложно понять, что творится в этой голове, так и вовсе тёмный лес для Глеба. Мотя и сам этот тёмный лес, необузданный и непонятный. — Да так, тренер мой, — неожиданно признался Мотя. Тот самый тренер, который воспитал его? А зачем приходил? Видимо, они и вправду близки. Но расспрашивать Глеб не решился, кажется, не самая удачная беседа вышла между ними. Так и прошли ещё три дня, ничем не отличающиеся друг от друга. Ничем не напоминающие о том вечере. Знания, которые Матвей давал, опыт, которым делился, стали ещё одной причиной, почему Глеб за него держался и не хотел терять эту дружбу. Но так же неловкость возникала, проскакивала едва уловимой напряжённой искрой. Вроде всё как и всегда, вроде ничего такого, но некоторые действия, на которые раньше Глеб не обращал внимания, сейчас неосознанно заставляли фокусироваться на них. Вроде бы это нормально, когда, обучая правильно ставить удар, Матвей ставил его в нужную стойку, скользя руками по бокам, на мгновение сильнее сжимая пальцами, но тут же отпуская, не давая повода возразить и как-то оттолкнуться. Но от этой безобидной близости Глеб непроизвольно краснел и ощущал себя неуютно. Хоть и вроде как оба сделали вид, что не было тех слов, хоть Глеб и пообещал себе их выкинуть из головы, но всё равно не смог. Но чем больше он отталкивал от себя то воспоминание, тем больше оно начинало преследовать. Заставляя реально думать и думать о тех словах, пока и вовсе не начал в них сомневаться. Может, реально всё-таки привиделось? Оно и к лучшему. По пятницам они часто задерживались в зале. Когда все уже расходились, оставляя их одних, давая больше времени на индивидуальные занятия. Глебу они нравились, потому что так он быстрее понимал те или иные приёмы. Сначала отрабатывал их на груше, а сегодня всё-таки дошли до спарринга. — Ну чё, давай, — бросил Матвей, отходя на середину, встряхнув руками. На этот раз без объяснений и поправок, проверяя технику. Просто встал напротив, чуть пригнувшись, наблюдая. А Глеб дернул плечами, сжимая кулаки, аккуратно делая шаг, второй. Проверочный выпад, но мимо. Матвей даже не шелохнулся толком, лишь чуть повёл корпусом, уводя удар. — Ты спишь, что ли? — хмыкнул он. — Да иди ты, — буркнул Глеб и пошел уже чуть увереннее. Почему-то не хотелось разочаровывать Матвея, сама мысль об этом так неприятно колола в районе лопаток. Страх разочаровать своего идола. Удар и уклон. Ещё один и блок. Всё, как об стену. Бесит своя беспомощность, бесит, что Матвей так смотрит, бесит, что Матвей сильнее.  — Быстрее, — лениво бросил Мотя, этим сильнее выводя из себя, от того  Глеб резко рванул, вкладываясь уже не в технику, а в злость. Шагнул ближе, замахнулся, пытаясь зацепить хотя бы чем-то, а Матвей двинулся навстречу. Перехватил руку, дернул на себя, смещая центр тяжести, подставил ногу и все… Мир перевернулся, стена сменилась потолком. Глеб даже не понял, как оказался на полу, только глухо выдохнул, когда спиной встретился с матом. — Бля… — вырвалось сквозь зубы. Но не успел даже нормально дернуться, как сверху навалился Матвей, садясь на него, прижал к полу, перехватив запястья и закинув их над головой. — И чё это было? — спокойно спросил он, чуть склонив голову, разглядывая его лицо, под странным углом. Слишком близко. Очень опасно близко. Что делать, когда нападает хищник, удерживая? Бежать бесполезно, остается молиться всем известным и неизвестным богам.  Он все же опрометчиво и глупо дернулся, естественно, без толку, хватка только усилилась. — Отпусти, — раздражённо бросил Глеб, отворачивая голову. Боясь очевидно... Чего? Что он целоваться полезет?  — Неа, — коротко усмехнулся Матвей, а потом подался вперед, опаляя горчим дыханием щеку, тише добавил,— Малыш, я ведь не железный… и от слов своих не отказываюсь.  Дыхание сбилось, то ли от этого «Малыш», то ли вообще от этих слов. Не забылось… Не показалось. Помнит. И от слов своих не отказывается. Голова закружилась, и стало как-то дурно, не столько от падения, сколько от того, как близко тот находился. Тело прижато, руки зажаты, а смотреть в медовые глаза было страшно.  — Я не пидор, понятно? — процедил Глеб, всё же вскинув взгляд, хмуро смотря на нависшего парня. Только вот Матвея больше не было… Нет, был реально тигр, который, открыв пасть, готов сожрать. Неуловимая, но такая ясная граница между безумием и адекватностью, словно он и сам сдерживает это в себе. Только вот что «это» — знать не хотелось… Глеб вдруг вообще не хотел в этот момент знать что-то о Матвее. Пусть оставит свои чувства, свои признания себе. И вот это осознание так разозлило и придало сил. Почему он должен вестись на это? Это не его проблемы, но, не спросив, на него взвалили ответственность за чужие чувства. Видимо, им давно стоило об этом поговорить. Видимо, не стоило Глебу делать вид, что ничего не было. Нужно было сразу очертить свои границы и разъяснить, ху из ху. — Матвей, мне очень жаль, но я такое не принимаю! И ничем не могу тебе помочь. Я не пидор! Понятно?! — жёстко и серьёзно сказал Глеб, от чего парень даже дрогнул, словно полоснули ножом. Глеб и сам не ожидал, что получится так жестоко… Но непонятная осознанность реально врезалась в подкорку мозга. Сейчас они расставят всё по местам. И либо на этом их общение закончится, либо просто вернут всё, как было до этого идиотского, долбаного признания, которое, сука, похерило всё. Но терпеть и позволять собой управлять Глеб не собирался. Наверное, целую вечность Матвей разглядывал лицо парня, словно что-то для себя отмечая. И молчал, лишь коротко дышал через нос… И было страшно, пиздец как страшно. Хоть Глеб и старался скрыть эту дрожь, не позволяя увидеть свой страх. Не сейчас, не в таком положении. Но непонятное безумие одержимости в медово-горчичных глазах, которые почти закрыли расширенные зрачки… Словно Мотя и вправду сейчас был под чем-то. Больной, неуравновешенный и способный на всё человек. Только в эту секунду Глеб не понимал, чего он боится. Нет, всё он понимал. И просто сник разом, потому что оказался не в силах донести до Матвея какую-то самому непонятную истину. Не понимаешь, так? Давай объясним на пальцах: вот средний. Смотри и запоминай. — Хочешь, чтобы было больно? Хочешь, чтобы я тебя заставил? Или, может, договоримся на обоюдное соглашение сторон? — неожиданно ровным, холодящим спокойствием предложил Матвей своё «ху из ху». Честно, Глеб не этого ожидал, вообще не этого. А чего, в принципе, он ждал? Что Матвей, в образе провинившегося школьника, начнёт бормотать извинения и что больше так не будет? Что завтра он не забудет дневник и сменку, только не звоните маме. Матвей не такой человек, чтобы виновато лепетать оправдания. А какой он вообще? Похоже, своего друга Глеб не знает от слова совсем. Честно, не хотелось верить в то, что Мотя может исполнить свою угрозу. Просто потому, что ещё тот огонёк надежды, что можно всё спасти, грел душу. Но, видимо, не в их случае. Может, это адреналин и страх сыграли роль, а может, просто пришла та невозвратная точка, ударяя в голову, заставляя Глеба резко дёрнуть ногами, отталкиваясь от пола, вспоминая всё, чему и учил его Матвей, ударяя коленями того в спину, от чего парень слегка расслабил от неожиданности хватку на руках, лишь на мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы Глеб вывернулся и занёс кулак, ударяя того по лицу, отталкиваясь вбок, освобождаясь и резко поднимаясь на ноги. — БОЛЬШЕ НЕ ПРИХОДИ КО МНЕ! ЗНАТЬ ТЕБЯ НЕ ХОЧУ! — клокочущим дрожащим от злости голосом выпалил Глеб, сжимая кулаки, смотря сверху вниз на Матвея, который закрыл лицо ладонью. В ту секунду Глеб отчётливо понимал, что ему будет больно, если Мотя больше не придёт. Он привязался к другу, который стал ему очень дорог, и от этого просто так не избавиться. Невозможно забыть человека за один день, особенно когда этот человек был для тебя так важен. Был большим, чем просто друг. Был примером для подражания, был наставником, был идолом, которого сам для себя возвёл. Резко отвернувшись, Глеб быстрым шагом направился к выходу. Просто чтобы не смотреть, не думать, не жалеть о своем решении. Только вот резкий толчок в спину, который заставил больно упасть на пол, видимо, решил, что нехуй тебе, рыбка, уплывать, и сейчас ты станешь кормом для хищника, который навалился сверху, заламывая руки за спину. — Играешь со мной?! За долбоёба меня держишь?! — злое рычание, опаляющее дыхание прямо в ухо. — Я дал тебе выбор! Почему ты всё делаешь наперекосяк?! Почему выводишь меня и вынуждаешь делать больно?! Он сам-то понимает, что несёт? Сам понимает, что творит? В этот момент Глеб впервые испугался Матвея. Того, что тот сделает, того, что он говорит. Тело начало мелко подрагивать, а глаза непроизвольно зажмурились. Потому что катарсис от понимания происходящего и серьёзность действий волной, обухом, обрушились на голову… Матвей и вправду может сейчас его изнасиловать. И, наверное, это не самое худшее, что он может сделать. Ведь самое ужасное он уже сделал… разрушил их дружбу. — Вали нахуй, — неожиданно выдохнул Матвей, на мгновение сильнее сжав запястье, словно борясь с самим собой, но всё же отпустил, поднимаясь на ноги и отворачиваясь от Глеба, который, не веря своей свободе, неуверенно поднялся, оглядываясь на парня. — Сам потом приползёшь, — бросил Мотя, склонив голову к плечу, наблюдая за ним исподлобья. Нет, всё-таки у этого парня не всё дома, раз реально так считает. Но спорить и доказывать обратное Глеб не решился, вместо этого сорвался с места и, подхватив рюкзак с курткой, выбежал из зала, хлопнув дверью. Похуй, лучше добежать до дома в шортах зимой, чем оставаться с тигром в одной клетке. Уже дома начало сильнее потряхивать. Перенесённый стресс реально так дал по нервам, и осознание того, что могло произойти непоправимое, вовсе выбило землю из-под ног. Удивительно, но холода Глеб не ощущал, а может, просто и не понял. Но трясло, как суку. Скинув кроссовки у порога, парень было направился в комнату, но остановился у входа на кухню, где за столом, на который тускло бросала жёлтый свет лампочка, сидела мать, закрыв лицо одной рукой, а рядом стояла кружка с недопитым чаем и тарелка с хлебом. Маленькая кухня, местами с краской на стенах, выцветшими обоями в мелкий цветочек и старым холодильником, гудящим в углу, и тихие всхлипы Марины. — Ма, ты чего? — взволнованно спросил Глеб, подходя к женщине, которая убрала руку, смотря на него заплаканными глазами. — Паразит этот… всё вынес, — всхлипнула она и, прерывисто вздохнув, отвернулась к окну. — Телевизор утащил… — вздёрнула рукой, которая сжимала платок. — Серьги бабушкины, янтарные, с мухой, и то унес! — Кто? — растерянно спросил сын. — Кто-кто?! Папаша твой, паразит такой… — Как?.. — выдохнул парень, опускаясь на стул рядом. — А он где? — Да откуда ж я знаю?! Опять в бега подался, — всхлипнула она, шмыгнув носом. — Так он же… он же сказал, что насовсем вернулся, — прошептал одними губами Глеб, чувствуя, как в груди растекается холод, пустотой потери бульдозером скатывая всё в асфальт. — Ага, смотри, вернулся он, — хмыкнула Марина, поднимаясь из-за стола. — Ещё веришь ему?! Как-то слишком много потерь для одного дня… Сначала потерял друга, теперь отца. Снова. А на душе и так, сука, было паршиво, а сейчас и вовсе словно коты туда насрали. Наверное, ребёнок всегда будет ждать своего родителя и верить в то, что он ему нужен. Но своему отцу Глеб, похоже, вообще не сдался. Ведь если бы он ему был нужен, то он бы не ушёл, при том ещё и вещи украл. — Ты посмотри, может, и у тебя чё свинтил, — заметила мать. — С него-то не убудет… — выходя из кухни, тихо добавила: — Ой, господи… за что ж мне всё это? Честно, было всё равно, украл ли Василий что-то у него. Ведь главное он уже забрал… отца у ребёнка. И больше всего Глеб сейчас жалел о том, что не провёл достаточно времени с отцом, пока тот был рядом. Когда дорогой тебе человек находится вблизи, мы этого не ценим, но когда он уходит, мы понимаем всю потерю. Может, просто Глеб недополучил любви от родителей, а может, просто хочет быть кому-то нужным. Быть нужным, знать, что для кого-то ты на первом месте, для человека необходимо. Хоть для кого-то быть значимым. А может, это просто оправдания? И на самом деле Глеб просто стал зависим от Матвея? Даже если до этого дрожал, лёжа на полу в зале от страха, то сейчас остро осознал своё одиночество. Человеку нужен человек, и это неоспоримый факт. А может, Глеб просто слабак? Готовый на поставленные условия ради того, чтобы хотя бы сохранить иллюзию дружбы. Хотя бы для себя — знать и получать то дружеское тепло, поддержку, отдавая взамен… себя? Продаваясь телом своему кумиру… Наверное, это неправильно, ведь дружбу не купить. Но острое, пустое одиночество и боль тоски потери внутри, тянущие к человеку, решили, что можно и так. Очередная зажатая сигарета между пальцев и знакомая лавочка возле подъезда. Глеб не знал, дома ли Матвей… На улице было уже довольно темно, а проведённый вчерашний день в комнате, в самокопании и борьбе обуздать свою тоску, сегодня всё же привёл опять сюда. Но зайти в подъезд он всё же не решился, как и поднять голову, когда послышался скрип снега от шагов. «Давай приколемся, пройдём по бордюру крыши Будем говорить друг другу голосом потише О том, что будем делать, как придём домой Я буду под тобой или ты подо мной» — Пришёл, — ни насмешки, ни иронии, а просто констатация факта. Матвей мог бы самодовольно сказать: «Я же говорил». Мог поглумиться и насладиться чувством собственного превосходства. Но ничего из этого он не сделал, а просто встал напротив. Стоило неимоверных сил поднять на него взгляд, чтобы посмотреть в янтарные стёкла обиды, красными прожилками, говорящие о похмелье. Опухшие веки и жуткий запах перегара, помятая морда, лиловый фонарь, который днём ранее оставил ему Глеб. «Давай приколемся, как будто светофора нет Пойдём вперёд под колёса на красный свет Или поедем на автобусе куда-нибудь А денег на билет у нас с тобой как будто бы и нет» — Пришёл, — согласился парень, не видя смысла что-то объяснять. Потому что этого не требовалось, и так было понятно. Добровольно пришёл к тигру, предлагая себя на обед, в замен на то тепло, которое было нужно. Резко выбросив руку вперёд, Мотя дёрнул парня за плечо, который даже не понял, как влетел носом в него и оказался сжатым в кольце рук так крепко, что ни пошевелиться, ни вырваться не смог. Точнее, мог бы, но не стал. Потому что сам пришёл, потому что и так всё понятно. Глеб сам позволил всему произойти. Сам в этом и виноват. У него был шанс тогда ещё уйти. Он и ушёл, но вернулся. Потому что эта странная дружба ему нужна. Потому что от этого человека он зависим, сам не осознавая, когда успел стать зависимым. Когда всё произошло? В тот день, когда Матвей помог его матери? Или тогда, когда они столкнулись в ДК? А может, тогда, когда Глеб рвался в друзья к этому парню? Когда хотел узнать о нём больше, когда хотел заглянуть в душу, не понимая, что загонял себя в клетку. «Давай приколемся, как будто потеряли память И что друг друга не понимаем и впервые видим А вечером в кино на самый дерьмовый фильм Да к чёрту оно всё пошло, к чёрту этот мир!» Молча поднялись в квартиру, не обговаривая ничего, потому что это не нужно. Но всё же Глеб дёрнулся, когда чужие руки опустились на талию, а крепкое тело прижалось к спине. Но сдержал себя, чтобы не вырваться, закусил язык, чтобы не огрызнуться. Просто позволил всему произойти. Компромисс — либо добровольное соглашение сторон, либо же боль? Глеб выбрал добровольное соглашение, но дрожь всё же сдержать не смог, когда горячие губы опустились на шею, а холодные пальцы приподняли футболку, проходясь по коже, вызывая мурашки. — Моть… — прикрыв глаза, выдохнул Глеб, чувствуя, что сейчас просто упадёт. Сознание отказывалось принимать происходящее, а тело отвергало. Мерзко, отвратительно… но так надо. «Давай крикнем в окно всё, что мы думаем об этих людях Давай рядом проснёмся, а вставать не будем Давай угоним тачку и подарим её школьникам Давай приколемся, давай приколемся!» — Тшш… я ничего не сделаю, — тихо сказал на это Матвей, повернув парня к себе лицом, целуя в стиснутые губы, в глаза, в виски. Крепко держит, не отпуская ни на секунду… вжимая всем телом в себя, согревая… Может, Глеб и вправду дрожал от холода? Ведь, ощутив полностью тепло чужого тела, мандраж начал спадать, а глаза закрываться. Или просто сейчас было так необходимо тепло тела Матвея, который понял, что это сработало. Понял, что имеет эту власть, что может как и ввести в этот мандраж, так и из него вывести… Он потом часто будет этим пользоваться, будет играть этим преимуществом, уходя, оставляя, наблюдать, как Глеб тянет руки, прося об этом тепле. Даря это тепло, когда оно станет настолько отвратительным и мерзким, что и вовсе захочется от него сбежать. Но пока Глеб этим наслаждался… А вот Матвей и сам дрожал… мелко и не так сильно, как Глеб до этого, но ощутимо, чтобы осознать, как и сам не верит в происходящее. «Как будто бы умерли мы в один день Напишем на стене кровью какую-нибудь хрень Давай не будем говорить друг с другом Ты прогонишь моего друга, а я твою подругу» — Малыш… мой… мооой, — утробным, довольным рыком протянул Мотя, наваливаясь сверху на парня, укладывая на разобранный диван, где ворохом лежало одеяло и смятая простынь. Видимо, это он сказал больше сам себе, чем Глебу. Повторял для себя, чтобы успокоиться… Ведь колдобило его нереально. «Давай приколемся хотя бы как-нибудь Хотя бы пять минут, и люди не поймут Да на хуй пусть идут, я не держу их тут Мне плевать (плевать), что обо мне подумают» Бесконечные мокрые поцелуи по лицу, дрожание пальцев по телу, укусы за тонкую кожу на шее. И горячий ворвавшийся язык в полость рта, оттягиваемый укус за нижнюю губу, безумство происходящего… И янтарь желания, обожания, вожделения и одержимости в глазах, в расширенных чёрных зрачках, закрывающих этот янтарь. Дрожащая ладонь в районе бедра, которая сейчас казалась почти обжигающей, как и всё происходящее, что стало вдруг так остро ощущаться.  «А иначе в дурдом упрячут Смирительную рубаху напялят, и никак иначе А пока люди воюют и делают детей Давай приколемся!» Не было возбуждения у Глеба, он просто позволял этому происходить. Позволял Матвею тискать своё тело, исследовать каждый изгиб, уносясь сознанием отсюда. Туда, где они сидели в столовке, угорали над чем-то, а потом говорили… много говорили, обо всём подряд. Матвей часто рассказывал про армию. Однажды на учениях он, чтобы сфилонить и облегчить себе жизнь, вытащил из бронежилета пластины. Командир роты это заметил, и в итоге заставил надеть сверху три броника и ходить так три дня. Он даже поливал цветы в таком виде. А ещё Матвей зарабатывал в армии на том, что продавал сигареты. И участвовал в дедовщине. Ну это не удивительно, с его-то телом и силой… «Вся суматоха, мне давно похуй С ТОБОЙ МНЕ ХОРОШО — БЕЗ ТЕБЯ ПЛОХО!!!! Мы живём, как лохи, как крысы лабораторные Подчиняясь чьим-то устоям, законам…» А тело его сейчас находилось сверху, руками стянул футболку с Глеба, проходясь пальцами по животу и обратно к груди. Очерчивая каждый изгиб, смотрел завороженно и хищно пугающими глазами. Поглощая бесконечными укусами и поцелуями тело, кусая губы в кровь, сжимая бока, бёдра… а потом он расстегнул свой ремень на джинсах и спустил ширинку, от чего Глеб испуганно дёрнулся. «Как Бонни и Клайд, станем грабить банки Зимой сядем на велик, летом на санки Давай приколемся, проведём ночь на кладбище Засадим поле коноплёй и там устроим пастбище» — Всё хорошо… — заверил его Мотя, вот только эти слова не вязались с тем, что головка его члена торчала из резинки трусов. Не вязались эти слова и с тем, что Матвей приспустил свои джинсы и трусы, перехватив член, начиная дрочить, и с утробным рыком вцепился в губы Глеба, обследуя полость рта языком. «Давай накуримся прямо на крыльце отдела Заботясь лишь о том, чтобы фольга не прогорела И на ментов потом посмотрим крайне удивлённо Мол, мы не знали, что это противозаконно» А Глеба вот трясло, и неприятное ощущение скрутило живот… Омерзение происходящего кружило голову, но рвотных позывов не было. Может, потому что это Матвей? Может, потому что его тепло успокаивало? Может, потому что это не самое страшное, что он делает? Мотя не стремился снять с Глеба штаны, лишь раз положив ладонь на пах парня, не ощутив ожидаемой, видимо, реакции, не предпринимал больше попыток. Но яро дрочил собственный член, продолжая терроризировать губы Глеба, пока в эти же губы гулко не зарычал, выплёскиваясь на его живот… «Взявшихся за руки, чтобы вместе разбиться С ума сошедших и себя вообразивших птицами Наши с тобой портреты будут во всех газетах Мы станем знаменитыми, жаль, что посмертно» — Я тебя люблю, — тихо сказал Матвей и дорожкой поцелуев прошёлся от щеки к виску. А потом, отстранившись слегка, вытер свои следы с живота парня своей же футболкой, которую выкинул куда-то в сторону. И, притянув к себе, уткнув Глеба лицом в свою грудь, зарылся в волосы, вдыхая. А Глеба тут не было, он был в зале для бокса, подшучивая над Матвеем, рассуждая, чем сегодня они пообедают в столовке. Он был с другом… «Журналисты решат, что мы с тобой адепты Какой-нибудь нелепой секты, похую на это Просто давай приколемся, весь мир — один большой прикол Где дураки смеются над делами дураков ДАВАЙ ПРИКОЛЕМСЯ!!!!!»