Иордан

Сам не осознавая этого, Матвей втягивался в прошлое, как в болото, которое не хотело отпускать. Сколько бы от этого ни убегал, но в итоге всё равно возвращался. И сам не знал почему. Может, потому что не мог оставить всё так? Но давал обещание как себе, так и другим, что эта встреча — последняя. Просто выполнит ни к чему не обязывающую его просьбу. С Володей он познакомился ещё в армии, когда тот был старшим сержантом. Матвей застал его всего лишь полгода от своей службы, потом Абрам демобилизовался и ушёл в милицию, со временем получив юридическое образование и в итоге став следователем. Но за эти полгода они успели, если и не подружиться, то точно хорошо поладить. А такие связи как раз нужны были Ротенберг, которая, даже имея свои пути в милиции, не доверяла тем, кто перед ней выслуживался, потому что даже те могли предать, подкупаясь Михалычем. А Абраму Мотя верил, как себе, тем более зная его неприязнь к Бояринову. Темная комната в ресторане, в которой они сидели, была закрыта от общего зала тяжёлой дверью, с потёртой обивкой и тусклой латунной ручкой. Из-за света, что давала одна жёлтая лампа под мутным плафоном, вокруг все казалось грязно-золотым, еще и воздух стоял густой, прокуренный до такой степени, что, казалось, и правда можно было топор вешать. Дым клубился под потолком, лениво оседая на старые занавески и скатерть. А сбоку тихо трещало радио, из которого тянулся глухой голос. — Что ж ты, фраер, сдал назад, Не по масти я тебеее, — тихо и хрипло напевала Надежда, стряхивая пепел. — Ты смотри в мои глаза, ох… Брось трепаться о судьбе. Хабарик был раздавлен в пепельнице, а между пальцев уже появилась новая сигарета. Одна из вредных привычек Ротенберг — это сигареты. Она могла выкурить две пачки за день, щедро запивая кофе. Наверное, поэтому Матвей и бросил курить, так как сигаретный дым начал раздражать, как и сейчас, заставляя закрыть нос рукой. А вот Кашу, который сидел рядом, похоже, вообще ничего не волновало, кроме как стакан воды, который он крутил в руке. «Помню, как ты подошёл (подошёл) Как поскрипывал паркет Как поставил на мой стол (пам-парам) Чайных роз большой букет»— тихо тянулась музыка, треща из радио, смешиваясь с собственным коротким дыханием, а от запаха сигарет начинала кружиться голова. — Ох, Миша, Мишенька, — покачивая головой, вздохнула Надя, — что ж ты делаешь с моим сердцем?! — вскинула взгляд на Абрама, который хмуро сидел напротив, наблюдая. — Говорю ему, не стоит лезть туда, куда не надо, а он не слушает… не доведет до добра всё это, ох, не доведёт. Вот и со Светой развёлся, ох. Мужчина никогда не должен чувствовать себя беспечным. Беспечными могут быть дети и жена, — прищурив один глаз, она снова сделала затяжку, — но не мужчина…Ну, дай бог ему здоровья и долгих лет жизни. «Ты весь вечер флиртовал (флиртовал) И разжёг в груди пожар А когда поцеловал (пам-парам) Миша смазал в лузу шар» Парни-то привыкли к такому странному, казалось бы, на первый взгляд, поведению Ротенберг. Потому что знали, что нихуя это не странно. Женщина многое в этой жизни познала и прошла, многие её уважали и считались с её мнением. А вот Абрам, похоже, напрягся, проведя рукой по своей лысой голове, перевёл взгляд на Матвея, а в карих глазах читался немой вопрос: «Что, блять, происходит?». Если бы Козырь знал, наверное, дал бы ответ. Дверь тихо скрипнула, запуская в комнату слепящий яркий свет, являя в проёме Леру, которая держала в руках какую-то папку. — Ты со мною говорил, — медленно подняв на девушку взгляд, пропела Ротенберг, — Не разбрасывая слов, Целовал и много пил… Пам-парам, — стряхнув пепел, она лишь медленно кивнула, — За меня и за любовь… — А она что тут делает? — вскочив из-за стола, возмутился Володя, хмуро смотря на Бояринову, которая, лишь скользнув по парню взглядом, подошла к столу, громко хлопнув папкой. — Вот, теперь-то верите мне?! — голос был бы уверенным, если бы не дрогнул в конце. Да и сама Лера заметно нервничала, стоило лишь взглянуть на её едва подрагивающие пальцы. — На тебе мышиный туз, — проигнорировав её, продолжила тянуть Ротенберг, лениво перехватывая папку и, не открывая, протянула Володе, — Был майорский макинтош и с кокардою картуз… Парень недоумённо поднял взгляд на женщину, но всё же открыл папку, проходясь взглядом по документам. И с каждой строчкой брови его хмурились сильнее, а пальцы сжимали бумаги. — Это… — вскинув взгляд, лишь тихо прошептал он. — Пам-парам… На себя ты не похож, — просканировав его взглядом и, видимо, довольная результатами, заключила Ротенберг, а потом посмотрела на Леру, — присаживайся, девочка моя. Девушка колебалась лишь мгновение, но всё же опустилась на диван. Видимо, хоть и не полное доверие, но шанс на то, что это доверие можно получить, Лера заслужила в глазах Надежды. — Ты же понимаешь, что, отдав нам это, ты идёшь против своего отца?! — спокойствие голоса Ротенберг всегда поражало. Наверное, парни никогда не слышали, чтобы она раздражалась или злилась. У женщины буквально всегда холодная голова и такие же решения. — Я давно пошла против него, — в этот раз голос Леры не дрогнул, а, наоборот, звучал очень уверенно. — И готова пойти на всё? — и, похоже, это удовлетворило Ротенберг, так как уголки её губ дрогнули, в подобии улыбки. — Да, — отрезала Бояринова, не отрывая зрительного контакта. Повисло молчание, перебиваемое лишь музыкой из радио и тихим монотонным постукиванием пальца Надежды по столу. — Мальчики, — медленно качнув головой, но не отрывая взгляда, протянула Ротенберг, — вы как… верите ей? — Да, почему бы и нет?! — безразлично пожал плечами Каша, сделав маленький глоток воды. — Козырь? — моргнув, переведя взор на парня, спросила женщина. — Мне всё равно, — признался Матвей, откинувшись на спинку дивана, всё так же держа ладонь у лица, — я лишь организовал встречу, на этом всё. — Ну-ну, — хмыкнула Надя, явно ему не веря, этим и раздражала. — А я нет, — холод голоса Абрама и та жестокость, с которой он это сказал, чуть подавшись вперёд, впиваясь в Леру взглядом, заставили её даже вздрогнуть, — Бояринова на то и Бояринова, что порода одна! — Ты сам видел документы, — возразила девушка, — этого мало? — И что? Может, это подделка, — откинув папку, но не убирая с неё руки, отмахнулся Володя. — Ты что?! Ты хоть знаешь, с каким трудом я их достала?! — воскликнула Лера, стукнув по столу ладонями. — Вот и отлично, — неожиданно весело подала голос Ротенберг, — значит, и понаблюдаешь за ней. Ни шаг влево, ни шаг вправо. Работайте вместе. — Я?! Да делать мне нечего, — фыркнул Володя, сложив руки на груди. — А чё, ты ж мне не доверяешь? — прищурившись, насмешливо спросила девушка. — Не доверяю, — не стал отрицать парень. — Вот и решили, — резюмировала Ротенберг, повернувшись к радио, убавила звук, — поехали, Аркаш, на кладбище, навестим друзей. — Поехали, — вздохнул безразлично парень, поднимаясь из-за стола. «Это песня центровой красючки Нины Картинки Записанная со слов тверской сводницы Клавки-Помидорихи Э-эх, мент!» Глеб напоминал сам себе мальчика, который держал шарик в руке, но по не осторожности отпустил и сейчас бежал за ним, пытаясь поймать. Удержать, обмазываясь иллюзиями, что ветер не унесёт этот шарик высоко-высоко. Что вот сейчас он его поймает, и всё будет, как прежде. Будет так же держать его за ниточку крепко в руках, бегать по полю и веселиться. Искренне веря в то, что между ним с Матвеем просто дружба… да, странная, со своими «играми», но дружба. Ведь когда этих «игр» не было, они так же проводили время, как раньше.  Матвей так же рассказывал о своей службе в армии, делился опытом, учил жизни. Они шутили, много говорили, проводили время всё так же вместе, каждый день. А на ту грязь Глеб просто закрывал глаза. Ведь, если Мотя не идёт дальше, то всё хорошо. С того вечера прошла всего лишь неделя, но эта неделя еще наполнялась тем, о чём Глеб предпочитал не думать. Просто закрывал глаза и позволял другу исследовать своё тело, позволял крепким рукам зажимать бока, горячим губам терзать губы, обжигающему дыханию щекотать кожу… Пока Мотя его терзал и дрочил, Глеб думал о том, чем они займутся после. Посмотрят телик, поиграют в карты, пойдут в столовку. Тихая надежда на то, что у Моти это всё пройдёт, наверное, и держала Глеба на плаву. Что друг просто переболеет, и всё это закончится. Они не будут больше об этом вспоминать, как будто никогда этого и не было. Просто будут друзьями, при встрече пожимать руки и хлопать по плечу. Но эта надежда тихо дала трещину, когда, стоя на крыльце ДК, Глеб увидел, как Матвей реально относится к своему ДРУГУ, с которым подъехал на чёрной девятке. Вот стоят, улыбаются, а потом крепко пожимают ладонь, именно мужским рукопожатием. Так, как при встрече здороваются мужики, и при прощании хлопают по плечу, говоря: «Бывай, брат, на связи». — Бывай, брат, на связи, — хохотнул Козырь, хлопнув по плечу высокого, крепкого, лысого парня, который хлопнул так же в ответ и залез в свою машину, срываясь с места. — Привет, — и вот так поздоровался он с Глебом, поднимаясь на крыльцо. Именно ТАК. Нежность маслом растекалась по мёду в глазах, что сверкали чем-то страшным… Янтарным цветком расцветала жадность, похоть и желание, лепестками разрастаясь, угрожая сейчас же поглотить. И этот контраст так больно резанул по сердцу, пульсирующей злостью гоняя насосом кровь по венам. Ревность. Ревность к другу. Ревность за дружбу. Ревность к Матвею, который ТАК разделяет дружбу. Потому что ТАК он не относится к Глебу. ТАК он относится к другим… к друзьям. Но не к Глебу… К Глебу у него что-то страшное, что-то пугающее. То, что Глеб НЕ ХОЧЕТ понимать и ПРИНИМАТЬ. НЕ ХОЧЕТ. — Кто это был? — дрожание собственного голоса, от которого кружилась голова. Яркие, пульсирующие круги перед глазами и шум в ушах. — А… да, кент мой, служили вместе, — не замечая состояния парня, отмахнулся Мотя, толкнув дверь ДК. Кент, сослуживец… ДРУГ. В голове яростно пульсировал незаданный вопрос, который хотелось прокричать: «А КТО ТЕБЕ Я? Я РАЗВЕ НЕ ДРУГ?» Просто хотелось дружить… просто быть другом, тем, кто подставит плечо и кому подставят это плечо в ответ. Тем, кто будет рядом, тем, кто будет радоваться за тебя на твоей свадьбе, тем, с кем ты будешь обсуждать радости и проблемы семейной жизни. Тем, кто даст совет, как решить эти проблемы. Тем, с кем на выходные будешь сбегать от семьи на рыбалку, пить в гараже и собираться с такими же друзьями. А у них неправильная дружба… и эта мысль навязчиво жужжала в голове, от которой Глеб старательно отмахивался. Нет, всё в порядке, они это пройдут. У всех в дружбе бывает кризис, у них вот такой. У Матвея это пройдёт, и они об этом никогда не будут вспоминать. Всё хорошо… всё хорошо… Повторяя мысленно, словно мантру, Глеб цеплялся за это «хорошо». Они друзья, ничего не изменилось. — Ну совсем изнежился… — насмешливо протянул Мотя, наблюдая, как Глеб пытается встать в стойку, — тебе, может, на танцы пойти? Ты ж не к девочке подходишь, а к противнику! Давай мозга мне не еби и стойку нормально поставь: ноги шире, пятки не склеивай, корпус чуть поверни и руки у головы держи… Всё хорошо. Всё те же дружеские насмешливые подначки. Всё хорошо. Просто надо сосредоточиться на спарринге, на противнике, что стоит напротив, на наставлениях Матвея, который стоит неподалёку и наблюдает. Всё хорошо. — Мда… тётя Марина на холодильник замок повесила, что ли? Совсем дохлый… — хмыкнул за спиной Матвей, когда Глеб стянул футболку в пустой раздевалке. Как обычно, они остались тут последними, и, как обычно, подначивают друг друга. Всё хорошо. — Ты просто завидуешь, — хмыкнул Глеб, не поворачиваясь, стягивая шорты, — а я в отличной форме. — Вижу… — тихое опаляющее дыхание в ухо и руки, что опустились на талию, сжимая и притягивая спиной к торсу. Всё плохо. Очень плохо от того, что одна рука поползла по торсу к груди, а другая опустилась на бедро. Плохо от того, что влажные губы коснулись плеча, дорожкой мелких поцелуев поднимаясь к шее. Плохо, что ДРУЗЬЯ ТАК НЕ ДЕЛАЮТ. — Моть… — последняя тихая просьба, перед тем, как обида и злость застелили глаза. — Тшш… всё ушли, — мурлыканье в ухо, на котором тут же сомкнулись зубы. Всё плохо. И это «плохо» щелчком откинуло и сломало то «хорошо». Осознание происходящего резко так ударило в голову, рассеивая туман иллюзий, заставляя быстро дёрнуться и повернуться, хмуро смотря на растерянного… друга? Хотелось бы в это верить. — Мы же друзья! — маленькая надежда, что проскользнула в голосе, начала рассеиваться. Глеб и не понял, вопрос это был или утверждение, но ответ на это пытался судорожно найти в рассекающем янтаре животного обожания напротив… не смотрят так на друзей. Так смотрит хищник на свою жертву. Так смотрят на того, кого хотят убить или же… Боже, да так даже на девушку не смотрят, которую хотят трахнуть. Так вообще адекватные люди не должны смотреть на кого-либо. А Матвей смотрит… и тяжело дышит. В нос ударил терпкий запах одеколона и… сигарет? Неужели Матвей курил? Глеб и сам не знал, почему цепляется за эти мелочи. Наверное, потому что не хочет осознавать и принимать ответ на свои слова? Зачем тогда их сказал? — Друзья так не делают… — тише добавил парень, опустив взгляд, лишь бы не смотреть на Мотю, который сделал шаг, прижал его к шкафчикам, наваливаясь сверху. Матвей был не сильно выше Глеба, лишь на пару сантиметров или, может, пять… но в этот момент он казался огромным. Реально был похож на тигра, который навис над бедным туристом в саванне. — Не делают, — тихо повторил Мотя, склонив голову к плечу, наблюдая из полуприкрытых век, и, подавшись ближе, почти касаясь губами щеки, добавил, — поэтому мы и не друзья… точно не друзья. Я же сказал, что я хочу тебя… И ты это знал. Сам пришёл и позволил всему произойти, а сейчас строишь из себя дурочка, а? Или, может, меня им пытаешься сделать, м? Позволил… пришёл. Глеб действительно сам пришёл и позволил этому произойти, в глупой надежде цепляясь за то, что можно сохранить эту дружбу, в то время как Матвей даже и не рассматривал это как дружбу. Видимо, Глеб и вправду дурак, тут даже притворяться не нужно. Может, Марина его стоя рожала? Вылетел и ударился головой об пол, вот и стал таким. А может, это всё ветрянка виновата, которой он в детстве переболел? Или то, что в десять лет упал с дерева? В любом случае, мозгом он не пользовался, наверное, потому что его и нет? — Тогда… — тихо, отрезая себя от иллюзии, сказал Глеб, зажмурившись на секунду, но чтобы тут же, открыть глаза и увереннее сказать, — нахуй всё это не нужно! Можешь считать меня пиздоболом, но всё… хватит! — Ха, — растягивая губы в какой-то опасной улыбке, протянул Матвей, — за пиздобола подтянуть? — Делай, что хочешь, — вдруг устало ответил Глеб, — я ухожу… Просто резко устал, сам не понял из-за чего. Из-за самообмана или из-за всего, что происходит. Но просто устал. А ещё хотел уйти. Может, потом опять будет об этом жалеть и виноватой собакой приползёт к Матвею, позволяя опять всему этому произойти. Но сейчас правда хотелось как можно дальше оказаться отсюда. — Нееет, никуда ты не пойдёшь, — вдруг протянул Мотя, толкая парня обратно, заставляя больно удариться спиной об шкафчики, — сам же сказал, что я могу делать, что захочу… — Ты меня не понял или что?! — начиная опять злиться, воскликнул Глеб, толкнув того в плечи. — Я УХОЖУ! — Ага, — словно не слыша его, отмахнулся Матвей, прижавшись всем телом к нему, обхватывая руками и прижимая к себе. — Я хочу уйти! — повторил Глеб, пытаясь вырваться, начиная мелко подрагивать — мандраж нарастал. Стало опять страшно. Страшно от того, что может произойти, до чего сейчас может дойти Матвей. Ноги подкосились, руки задрожали, голова пошла кругом. Всё плохо. Очень плохо. Омерзительно, отвратительно от того, что сам позволил всему этому случиться. Сам виноват, что находится в таком положении. И в том, что сейчас произойдёт… А в том, что Матвей может это сделать, Глеб был уверен, оттого и начал сильнее вырываться. — НЕТ!! НЕТ!!! — яростная нарастающая истерика и хаотичные удары по телу напротив. — Ну всё… ну чего ты опять начал? Всё хорошо… — неожиданно ласково сказал Мотя, проходясь рукой по волосам парня, пытаясь успокоить, игнорируя удары, словно те его и не касались вовсе. Тембр нежного голоса, тепло рук… И почему-то это тело перестало казаться опасным, пугающим, а наоборот — стало вдруг тёплым и успокаивающим. — Отпусти… — неожиданно для самого себя, тихо сказал Глеб, не замечая, как мандраж стал отступать. — Всё, всё, ну вспылил я, прости меня… ну что ты, маленький, — очень нежно протянул Мотя, улыбаясь, подняв лицо парня за подбородок. — Всё хорошо, успокойся. И вот сейчас это тепло казалось жизненно необходимым. Эти руки, этот взгляд, который мгновением ранее пугал, сейчас… успокаивал. Матвей имел эту власть и, зная это, умело ею пользовался, приручая себе. Раз за разом, пока Глеб не станет абсолютно зависим от этого тепла… пока сам не начнёт тянуться к нему. — Всё-всё, я ничего не сделаю, малыш, — лёгкие поцелуи по лицу и успокаивающие поглаживания по спине и голове. — Успокойся… ну чего ты?! И правда, чего это он? С ничего просто вспылил! Стало даже стыдно. Вёл себя, как истеричка, словно девочка, у которой ветер поднял юбку. Всё же хорошо… всё хорошо. Надумал себе чего-то, разозлил Матвея… Глеб очень надеялся, что друг не думает, что он какой-то психопат. Ну вроде нет — вот ласково шепчет что-то, делится теплом, покрывает лицо поцелуями, доходя до губ, нежно их поглощая, вынуждая открыть рот и впустить горячий язык. Сплести в ответ свой язык, отвечая на поцелуй, наслаждаясь теплом. Всё хорошо… Они друзья. Всё как всегда. Дрожащими пальцами он так же тихо закрыл дверь, как до этого и открыл её. Глаза застилала предательская пелена, а ноги и вовсе отказывались слушаться, но всё же Алёшка через силу направился к выходу из зала. Увиденная перед глазами картинка, никак не хотела уходить из сознания. Глупое чувство предательства, которое предательством-то и не являлось, но всё равно больно. После того случая в раздевалке Алёшка наивно думал, что Матвей просто не осознал своей натуры. Так проще было думать. Поэтому и дал ему время переварить, а потом поговорить… Ведь не просто же так он его тогда позвал! Теперь-то Алёшка понял, что просто так… использовал его, как инструмент… Рассуждать об ориентации Глеба, который регулярно хуярил Алёшку за это, даже не хотелось. Люди по своей натуре очень лживы и двуличны. Но всё же нервный смешок от всей ситуации вырвался сам. Видимо, Алёшка сам по себе очень большой дурак. Наивный дурак. И так снежный декабрь под конец решил ещё сильнее осыпать город снегом. Но на удивление, сегодня не было сильного промозглого ветра, а лишь тихие снежинки, что оседали на покров. На лавочке у подъезда сутулилась знакомая фигура, как и вчера, и позавчера, и позапозавчера… Каждый день в одно и то же время, ожидая или не ожидая Алёшку, с зажатой сигаретой между пальцев сидел сосед. Хотелось, конечно, верить, что Каша ждёт его… что бы хоть кто-то ждал. Человеку нужен человек… — Ну и насыпало сегодня, — вздохнув, сказал парень, опускаясь на скамейку рядом. — Да, еле тачку откопал, — вкинув голову, дрогнув уголками губ, сказал Аркаша и молча протянул пачку сигарет. — Куда-то ездил? — спросил Алёшка, вытаскивая одну. — Друзей навещал, — ответил сосед, поднося спичку к лицу парня, прикрывая её рукой и позволяя подкурить. Непринуждённая беседа, как и вчера, так и позавчера, как и каждый день… Просто разговор ни о чём и обо всём одновременно. Просто делясь теплом и разделяя на двоих одиночество… Человеку нужен человек.