Иордан

Матушка в детстве часто водила Аркашу в церковь. Когда в первый раз он туда пришёл, то честно испугался. Но это свойственно ведь детям? Его пугал голос священника, а голова шла кругом от запаха свеч. Сейчас мама уже не может туда ходить, ведь ей буквально нужно много сил, чтобы подняться с кровати. Хоть она и не говорит, что ей больно, но Каша видит. Наверное, это у них общее. Молчать, когда плохо, не говорить, когда больно. Вместо этого натягивают улыбку и жизнерадостность. Все люди носят свои маски, вот и Каша носит. Даже когда уже устал… Честно, надоело уже скрывать лицо под маской, слушать о том, что мир прекрасен, надоело разбираться в людях и их проблемах. Просто устал. Иногда кажется, что он марионетка собственных придуманных собой же привилегий. Рефлекторные идентичные мысли, что навязчиво кружат в голове. Может, это попытки быть кому-то нужным? Просто знать, что ты не просто так существуешь. Искупая свои ужасные поступки хорошими. Отдать хлеб нуждающемуся, помочь бабушке донести пакеты до дома и приходить в церковь замаливать грехи. Чтобы хотя бы Бог его простил и потом впустил в свои райские врата, где наконец-то будет покой, которого так хотелось. Может, он понимает в каком-то плане Козыря, что тот отошёл от дел. В поисках нормальной жизни. Каша тоже держался за эту нормальную жизнь, поэтому и не переезжал из района, в котором вырос. Чтобы хоть что-то человечное осталось. Тихое и такое неуловимое, место, где хоть немного можно почувствовать себя… хорошим? Все его тут знают и любят, бабушки на лавочках, которые ругаются на молодёжь, при виде Аркаши, только радостно улыбаются. Он никогда не отказывал в помощи, что-то починить, прикрутить, привезти или отвезти. Как-то раз две бабулички-одуванчики подрались за него, решив, что одна эксплуатирует его, а другая была такого же мнения о ней. Уважение не появляется просто так, лишь только от твоих же поступков и действий. Он не стремился получать это уважение, просто хотел душевного равновесия. Знать, что если есть люди, у которых был страх в глазах перед смертью от его руки, так же есть где-то люди, которые его не боятся, а каждый раз рады видеть. Аркаша в порядке, в полном порядке. Да, иногда бывает трудно, улыбка на лице, но только мысли губят… Он в порядке, хоть и поступает не так, но отвечает за поступки. «И я уйду И я уйду лишь туда, куда унесёт меня этот ветер Я снова где-то в моменте потерян навеки в забытой планете, но И я найду» Наверное, поэтому, выходя из своей красной шахи, подъехав к подъезду своего дома, не смог просто пройти мимо. Алёшку он знал, наверное, всегда. Пацанёнку всего восемнадцать лет, и он буквально вырос на глазах Каши. Разница в возрасте, конечно, небольшая, ведь ему самому всего двадцать три года. Но просто живя в одном подъезде, на одной лестничной площадке, невозможно не контактировать с людьми, всё же соседи. Вот и Валентина — мама Аркаши, часто захаживала в гости к бабушке Алёшки, в простонародье бабе Клаве. Ну и как-то само так вышло, что и Каша, хоть и не общался с пацаном, но знал его хорошо. Ну как хорошо… так, как знают соседского мальчишку. Тихого, скромного и воспитанного. Не секрет, что Алёшку часто на районе прессуют. Каша в это особо не лез, конечно, он не избивал обидчиков парня до крови, не искал их и не требовал вымаливать прощение на коленях. Но когда видел, что тот нуждался в помощи, то просто, как умел, помогал. С улыбкой на лице подходил к его обидчикам и просил отстать, а Алёшка убегал, скользнув лишь взглядом по нему. Только сейчас Алёшку никто не прессовал… ну, разве что этот обидчик невидимый. Но парень сидел, сутулившись на лавочке, закрыв лицо ладонями, тихо подрагивал. Плачет, что ли? Может, это и не его дело, может, стоит пройти мимо. Честно, хотел бы, но не смог. Утром и так он оставил одного человека в лесу, на старой опушке, под большим слоем промёрзшей земли и снега. Того человека никто больше не найдёт, его жена, может, будет сидеть у окна и ждать мужа, а дети подойдут и спросят у неё, где папа? А она так и не сможет дать ответа. Потому что и сама не знает, как и никто другой не знает. Сегодня Каша и так подарил одиночество нескольким людям: тому человеку в лесу и его семье. Многовато всего лишь для одного утра. Так что стоит, может, разделить с кем-то его одиночество и горе? Поделить на двоих, уйти в бескрайнее, чуждое, выходящее за пределы привычного пространства. В космосе, наверное, тоже одиноко? — Дарова, — одно непринуждённое слово, которое не несёт за собой ничего, кроме будничного приветствия. Просто соседское «привет». И, сев рядом на лавочку, вытянув ноги, Каша достал пачку сигарет, тут же подкурив одну. Плечи паренька дрогнули, и, отвернувшись, стыдясь своей слабости, он вытер слёзы рукавом от куртки. — Холодно на улице реветь, домой бы зашёл, — заметил Каша, чуть приподняв воротник своей куртки. — Я не реву, — буркнул на это Алёшка и в противовес своим же словам, шмыгнул носом, смешно смотря исподлобья. — Как скажешь, — не стал спорить Аркаша, пожав плечами. Лезть кому-то в душу не хотелось, но почему-то почувствовал, что просто должен быть рядом. Молча сидеть и курить, смотря, как падает снег. — Угостишь сигаретой? — неожиданно сказал Алёшка, чем привёл в ахуй Кашу. Но, хмыкнув, он всё же протянул пачку, из которой длинные пальцы достали одну сигарету, неумело поднося к губам. Чиркнув спичкой и подведя пламя к лицу паренька, Аркаша стал с интересом за ним наблюдать. Как тот втягивается и тут же заходится кашлем. — Не курил и не надо начинать, — бросил Аркаша, скорее на автомате. Поучать он и не собирался, всё-таки взрослый парень, сам решит. — Сам решу, — повторил Алёшка мысли парня, чем вызвал смешок. — Скоро Новый год, — сказал на это Каша. Пустая болтовня, в роли «как погода?». Просто непринуждённая беседа между соседями. Посидеть, покурить пять минут, перекинуться несколькими словами, мысленно отпуская вихрь своих проблем, чтобы ненадолго выйти оттуда. Как бы находясь тут, но не тут. Погружаясь в какую-то непонятную сублимированную истину, истиной которой и не являлась, а просто казалась. Выйти из неё ненадолго и покурить. Своего рода перерыв. — Бабушка достанет маринованный арбуз, — подхватив эту нить, продолжил Алёшка. Тоже уходя, видимо, оставляя свою реальность, на мгновение забывая о всех тревогах. Хотя бы на эти пять минут, хотя бы пока тлеет сигарета между пальцев. — Не пробовал никогда, — кивнул Аркаша, выпуская дым. — Приходи, угостим, — предложил Алёшка, и оба понимали, что никто не придёт и никого не угостят. — Спасибо, может, загляну, — пустое обещание на пустое предложение. Просто беседа, просто нормальность жизни, где нет проблем. Обычные соседи сидят у подъезда, вышли на пять минут на перекур от своих тёмных теней, что преследовали до. Всем нужен перекур, всем нужны эти пять минут. «И я найду И я найду ту звезду, что как солнце путь мне осветит, но Вся моя боль в сигарете, но также в порядке и также в ответе…» Батя всегда умел делать сюрпризы. Как-то раз, когда Глеб был малой, отец привёл домой бездомного пса. И Глеб так был этому рад, они даже его помыли. Правда, потом мать вернулась с работы и раздала всем пиздюлей, а пёс отправился обратно на улицу. Всё-таки Василий был креативным мужиком, довольно задорным и весёлым. Если б не его страсть к азартным играм, то цены бы ему не было, по крайней мере, так говорила Марина. А для Глеба он всё равно был самым лучшим. Даже если до этого пропал на два года, но ведь вот — вернулся! Утром позвонил в дверь, за которой стоял весёлый, с конфетами и заморской рыбой. Конфеты, конечно же, были вручены Глебу, хоть он не особо-то их любил, а рыба — матери, которая бурчала о том, на хуй она сдалась. Если мать была не рада видеть пропавшего экс-супруга, то Глеб же наоборот. — Ща, сына, у меня всё в шоколаде, — наливая в рюмку водку, вещал Василий, кивая головой. А Глеб верил, потому что не мог не верить. Батя реально изменился: сидел в красной шёлковой рубашке и с уложенными назад светлыми волосами. — Я такой сейчас человек большой! Заживём, сына! — Да, бать, — восторженно кивал Глеб, подперев рукой подбородок. — Большой он, ага, как же, — недовольно заметила Марина, проходя на кухню. — Большие у тебя могут быть только долги. Тыщу мне когда вернёшь? — Глеб, ну вот я не могу, а, — вздохнул Василий, качнув рукой в сторону женщины, — вот всё ей деньги-деньги! Вот оттого я и ушёл! — Ушёл ты потому, что за жопу прижали, — заметила мать, открывая холодильник, выкладывая из пакета продукты, что принесла из столовки, — так что нехуй тут лапшу вешать. — Да верну я тебе эту тыщу! — стукнув по столу, сказал отец и, покосившись на Марину, чуть подался вперёд, тише спрашивая у сына: — Сынок, есть деньги? Мне вот из Москвы должны по почте отправить получку! — Не, бать, — качнул Глеб головой, — откуда?! — А вот надо, чтобы были, — вздохнул Вася, опрокидывая в себя водку, — я в твоём возрасте уже ох как зарабатывал! — Лан, бать, пошёл я, — переведя взгляд на настенные часы, сказал парень, поднимаясь из-за стола. — А с отцом посидеть? — Бать, давай завтра, а? У меня встреча. — Глеб очень хотел провести время с отцом, но так же хотел провести это время с Лерой. Целую неделю выжидал этого дня и так же грел надежду на то, что Матвей объявится. Но друг так и не появился, а день свидания приблизился. Может, и есть этот компромисс, где все будут счастливы. Где Глеб будет с Лерой и помирится с Матвеем… Но дни шли, а друг так и не появился. Видимо, никаких компромиссов не существует. Один единственный предел на грани собственных возможностей. В принципе, нет вины Глеба в этом. Хоть друга терять и не хотелось, но раз тот так решил, то… — Свиданка, что ли?! — заговорщицки спросил Вася, прищурив глаза. — Ну, — смущённо ответил парень. Свидание ли это? Хотелось верить. — А с кем? — С Лерой… Бояриной, — смакуя это имя на языке, ответил Глеб. Свидание… с Лерой Бояриной. Что может быть лучше? — Это из 73? — тыкнув пальцем куда-то в сторону, спросил отец. — С 72, — поправил его сын, — ток они переехали… — А, ну да-да, — закивал мужчина, цепляя вилкой маринованный огурец, и резко вскинул голову, — так чё это, породнимся с Михалычем? — Бааать, — протянул парень, выходя в коридор, останавливаясь у зеркала, что висело на стене. Поправил серую рубашку и, подцепив куртку, накинул на себя. — Так а чё это, — продолжил мужик, выходя следом, — хорошее родство. Ну, сына, ну даёшь! — Ой, бля, отцепись ты от него! — стукнув по спине бывшего супруга, прошипела подобно змее Марина и повернулась к сыну: — Ну нарядился… Ну жених! Прям этот… Валерка Леонтьев! — Ма! — раздражённо кинул парень, натягивая кроссовки, и открыл дверь. — Всё, я пошёл! — Сына, предохраняйся! — донёсся голос отца в спину, от чего Глеб стыдливо покачал головой. О таком он и мечтать не мог! Уже счастье то, что он с ней идёт на свидание, а об остальном лучше и не думать. Лера не из тех девчонок, с кем он спал. Её не привезти к себе домой, пока мама на работе. Так что пока хотя бы укрепит их хрупкий мост, который ведёт к «долго и счастливо». Подкрутить винтики, проверить крепления. И, взяв её на руки, пронести через него. Глеба нельзя назвать романтиком, но когда он любит, то может и горы свернуть. Господи, каким же он был придурком…  Давка у самого входа в «Макдональдс» уже как-то вызывала сомнения в правильности выбора места для свидания. Но ничего ведь страшного? Зато смогут провести больше времени друг с другом. К бордюру подъехала красная «Тойота Королла», свистя шинами по асфальту. Из которой вышла… нет, выплыла Лера, ступив красивой ножкой, в чёрном лакированном сапоге с острым носом. Сначала нога, а потом она — в рыжей шубе и с распущенными локонами, что волнами спускались по плечам. Нет, всё-таки она не вписывалась в эту атмосферу. И это понимал как Глеб, так и люди вокруг. — Привет, — воскликнул парень, тут же подбегая к ней, пряча за спиной три хризантемы в газете, — «Тойота»? Круто… — Нет, это «Феррари», — в её спокойном доброжелательном тоне чувствовалась некая жгучая насмешка. Но, даже стараясь это не замечать, Глеб все же не смог не зацепиться взглядом за надменное выражение лица. — Ну какая ж это «Феррари», — вырвался нервный смешок, который был скорее защитной реакцией. — Я ж вижу, что это «Тойота Королла»… — Ну для тебя «Тойота», как для меня «Феррари», — небрежно заметила она, повернув голову. — Эм… — букет за спиной был слегка сжат в руке, — ладно… пойдём? Там очередь… — Фу, боже, ты реально меня сюда решил привести? — скривилась девушка, словно он ей говно под нос подложил. Хотя, может, так и есть? Может, и вправду лучше было просто погулять? — Ну, если не хочешь… то можем прогуляться? — Слушай, давай честно, — раздражённо протянула Боярина, чуть склонив голову к плечу, скользнула взглядом сверху вниз, — ты не моего уровня, понятно? Я б тебе позвонила и отменила встречу, если бы у тебя был телефон… но считай, сегодня я добрая, так что… — брезгливо обведя взглядом здание, она тут же отвернулась, — пока! И так же красивой походкой вернувшись к машине, скрылась в неё, оставляя парня недоумённо стоять на месте, сжимая букет… Но перед этим Лера скользнула взглядом по красной «шахе», что стояла недалеко. — И нахуя это надо было? — спросил хмуро Каша, повернувшись к Матвею, который сидел рядом, наблюдая, как Глеб опустил голову, разглядывая несчастный букет в руке. — Да так… — неоднозначно ответил тот, — ладно, езжай. Условия двух сторон были соблюдены, только вот Боярина зря надеялась, что встретится с Дядей Билли. Всё-таки какой бы она ни оказалась сообразительной, но всё равно была наивной. В любом случае, может считать честью, что один человек всё же согласился с ней увидеться. Надежда Ротенберг в жизни повидала многое и прожила так же немало. Она знала цену человеческим жизням и так же цербером за ними следила, как умелый картёжник, выбирая, кому стоит жить, а кому нет. Вот, например, Андрею Михайловичу Боярину жить не стоило. Она буквально всем существованием ненавидела его, и, естественно, доверия к его дочери у неё не было. Скорее на эту встречу она согласилась больше из интереса, чем реально верила Лере. Но, выслушав её, всё же сделала какие-то свои выводы, по крайней мере по лицу это было понятно. — Всё же это странно, — заметила Надежда, стряхивая пепел в пепельницу. — Я же говорю вам! Почему вы мне не верите?! — встрепенулась Лера, стукнув по столу ладонью. — От осинки не родятся апельсинки, — хрипло хмыкнула женщина, лукаво посмотрев на Матвея, — сынок, зачем ты её привёл? — Да вы издеваетесь, что ли?! — возмутилась Боярина, — пока вы и дальше сомневаетесь, дети умирают! — Девочка моя, — качнув головой, прорезала голосом Ротенберг, — ты ещё так молода и наивна… многое не знаешь о своём отце. — Вы о чём? — растерянно спросила она, скользнув взглядом по компании, собравшейся за столом в светлом зале ресторана. Светлый-то он светлый, но с  жёлтым оттенком от старых ламп, казался  каким-то выцветшим. Надежда чуть подалась вперёд, оперевшись локтями о стол, и прищурилась, разглядывая Леру, сканируя, отмечая мысленно что то про себя.  — Ты думаешь, мы можем тебе поверить? — тихо, спросила она. — Думаешь все так просто? — Мне плевать, если надо, то я вам докажу, — выдохнула Лера, — я не собираюсь закрывать на это глаза. — Поздно прозрела,— спокойно отрезала Надежда.  — Еще увидим, — после минуты молчания процедила Боярина и вскочила из-за стола, идя к выходу. — Вот, блять, порода Бояринская, — хмыкнула Ротенберг, качнув головой. — Проследите за ней… Не доверяю я всё-таки ей. — Я тоже, — кивнул Матвей, смотря вслед уходящей девушке. — А чего ж привел? — хмыкнула женщина, насмешливо смотря на парня. — Не вижу, что она тебе приглянулась… вернуться решил? — Нет, — отрезал парень, вставая из-за стола, — у меня свои интересы. — Ну-ну, — усмехнулась Надежда, но уже серьёзнее добавила: — Он волнуется за тебя… На это Матвей ничего не ответил, а просто пошёл к выходу, чувствуя на себе взволнованные взгляды Каши и Ротенберг, которые остались сидеть за столом. Свою выгоду он из этого извлёк, но нормальность жизни терять не хотел. Даже если эта нормальность перестала быть нормальностью, превратилась в какую-то извращённую, одержимую реальность, с одним лишь желание обладать. У всех свои цели, которые они хотят достигнуть… и у него есть своя. На улице стоял лютый мороз, а он сидел на скамейке, как идиотская девочка из сказки Андерсена. Упала бы звезда что ли, Глеб бы, может, загадал своё желание. Но звезды не было, а единственный огонёк — это зажатая сигарета между пальцев. Очередная. А ведь бросил курить, как он думал. Просто понял, что, в сущности, ему некуда идти, и ноги привели сюда. Домой идти не хотелось, просто… да хуй знает почему. Просто не хотел. Но ебейшее, клокочущее желание увидеть одного человека было. До одури хотелось увидеть Матвея. Всё-таки друг был прав. Но признаваться себе и ему в этом не хотелось. Хуй знает, может, просто было стыдно? Может. А всё равно сидит у подъезда парня на скамейке, куря одну сигарету за другой. — Давно ждешь? — скрипя подошвой по снегу, раздался вместе с ним и вопрос, заставляя поднять голову и тут же смущённо отвести взгляд. — Я не жду, — соврал Глеб как-то машинально и сам не знал почему. Но соглашаться не было желания… Даже пожалел, что пришёл. — Ну-ну, — ухмыльнулся непонятно чему Матвей. — Пошли, холодно пиздец. Вот и всё. Никаких расспросов, никаких упрёков. А просто молчаливая поддержка, которая сейчас нужна. Всегда была, видимо, нужна… Поддержка друга и его плечо. Все так же, не задавая вопросов, Матвей налил чай, наложил картошки и просто молча сел рядом, как-то задумчиво наблюдая, как Глеб, с жадностью волка, поглощал еду. И, бля, это было так необходимо сейчас — эта тишина, которая не напрягала, а успокаивала. — Ну и? — наконец задал этот короткий вопрос Матвей, которого Глеб как и ждал, так и боялся. Поэтому, кашлянув, отложил ложку, сканируя взглядом каждую трещинку на столе. — Ты был прав… — сдался парень, вздохнув, прикрыл глаза, а потом и вовсе закрыл лицо ладонями, — тоже мне… Лера королева. У Матвея была привычка есть в комнате, кухню он старательно игнорировал, заглядывая туда лишь к холодильнику. Вот и Глеба он накормил в комнате, усадив на диван возле стола, что стоял сбоку. А сам парень сел на стул рядом, которым скрипнул, отодвинув, чтобы тут же опуститься на диван рядом. Неожиданно тёплые руки сжали плечи, притягивая к горячему телу, которое так было кстати. Хотелось согреться… Может, Глеб так сильно продрог за всё время, сидя на улице, а может, просто в душе было так погано. Но вот эта близость была как никогда нужна… Человеку нужен человек. — Я тебя люблю, Глеб, — произнёс очень тихо Матвей. А значение этих слов не сразу дошло до разморённого разума Глеба… Просто не дошло. — Не знаю, как так въебался… но люблю. В жизни бывает разное, и не всё мы понимаем сразу. Покажи пещерному человеку велосипед — он его испугается. Потому что он не понимает, что это. Вот и сейчас это заявление воспринималось настолько иррациональным, абстрактным, сюрреалистическим, что невозможно понять, о чём идёт речь. Может, Глеб заболел, и это всё бред уставшего и больного разума? Да, скорее всего, у него сейчас температура? Но вроде всё реально… а в то же время и нет. Чувствует собственные руки на лице, которые боится оторвать. Чувствует горячее дыхание в районе виска и терпкий запах одеколона. — Ээ, братан… да, я тебя тоже… мы ж друзья, — неловко засмеялся Глеб, всё же убрав руки с лица, не смело смотря на Мотю, который смотрел глазами тигра. Как тогда в зале… Сверкнувший, гипнотизирующий, пугающий, нереальный медово-горчичный взгляд. И хищный, очень хищный… виноватый, испуганный, отчаянный, но очень пугающий. Пульсирующее желание в чёрных зрачках яркими вспышками сменялось голодом, неуверенностью, страхом и слабой надеждой… — Нет, Глеб, — сказал он и чуть подтолкнул Глеба, не сильно наваливаясь сверху, — я тебя хочу. Похоже, заболел как раз таки Матвей. Ага, голову надуло, вот и мозги все сдулись. Нехуй без шапки ходить. — Так не бывает, — заметил на это парень, чуть отодвигаясь в бок, пытаясь уйти от горячего тела. Нет, он не боялся Матвея. С чего его бояться? Ведь это же глупо, да? — Знаю. — Мотя чуть дрогнул одними губами, — Сам в ахуе… Хуй знает, как так получилось. — Ты угораешь ведь? — с нескрытой надеждой спросил Глеб, заглядывая в глаза напротив… в которых горело что-то. Говорят, на костёр можно смотреть долго, ведь он так и тянет… Так вот, в этот костёр мёда смотреть не хотелось. Страшно обжечься. — Я похож на клоуна? — прошептал Матвей одними губами и резко коснулся ими же онемевшего рта парня… Быстро, мимолётно, скользнул языком по нижней губе и тут же отстранился. Мгновение жеста, который не сразу можно понять, но точно осознать. Встать бы и въебать, но тело буквально окоченело под чужим напором. — Я это… домой пойду, мама волнуется, — выдохнул Глеб, соскальзывая на пол, резко вставая на ноги. Хотелось очутиться как можно дальше отсюда. Если до этого ноги сами привели в этот дом, то, оказавшись в нём, Глеб вдруг осознал, что залез в клетку тигра. Тигр этот резко вскочил с дивана, дёрнул на себя, вжимая спиной к своей груди. — Я тебя разве принуждаю к чему-то? — тихо спросил Матвей, обдавая дыханием висок, щекоча волосами. — Я терпеливый… подожду. Глеб и сам не знает, почему ничего не сделал. Почему не ударил его, почему не устроил поучительные лекции о неправильности действий. Кажется, он и сам не понял ничего. Просто до разума не дошло это всё. Просто всё это кажется настолько нереальным, что в это не верится. Не было страха, не было злости, не было вообще ничего. В шоковом состоянии мозг отключается, чтобы не сойти с ума. Вот и у него, похоже, отключился. А Матвей, кажется, расслабился, явно ожидал другой реакции… Ждал взбучки? Истерики? Но, не получив ничего из этого, видимо, надумал себе чего-то. — Давай спать, я устал пиздец, — как ни в чём не бывало сказал Мотя и, отпустив парня, повернулся к дивану, дёрнув его, раскладывая, параллельно рассказывая как провел день. Вот только Глеб так и остался стоять, плывя где-то на волнах непонимания. Где он? Да что происходит-то? Матвей дурак? Пьяный? Накурился? Может, реально фляга начала свистеть? Ну бывают же в боксе травмы. Стукнули по голове — вот и извилины там не так начали работать. Отказал головной мозг и начал работать костный? — Харе слюной на пол капать, — хохотнул Матвей, кинув на диван вторую подушку, этим и приводя Глеба в себя. Что он делает? Что вообще, блять, происходит? Не очень-то и хотелось спать рядом… Пиздец, как не хотелось. Лучше и вправду свалить отсюда. Видимо, это Мотя и прочитал во взгляде и как-то странно улыбнулся, садясь на разложенный диван. — Не ссы, приставать не буду… — хмыкнул он, ложась и закидывая руки за голову, прикрыв глаза, тише добавил, дёрнув уголками губ: — пока что… — Я… домой всё-таки, — вздрогнул Глеб, намыливаясь в сторону коридора. Нужно просто уйти, нужно это переварить… нет, не хотелось об этом думать. — Лег, пока я тебя не связал, — донеслось в спину жёсткое предупреждение… или угроза? Наверное, и у Глеба тоже начал работать костный мозг. А может, он просто поверил в эти слова? Но проверять не хотелось. Как-то всё равно было… страшно? А возможно ли бояться Матвея? Глеб никогда его до этого момента не боялся. Но всё же неуверенно подошёл к дивану, косясь на парня, лёг неловко рядом, не рискнув раздеваться. Да кто вообще после такого разденется? Да кто вообще после этого останется и ляжет спать? Но Глеб лёг, только вот глаза не закрывались, а разум так и не понял, что, блять, вообще произошло? Тусклый свет уличного фонаря, проходящий через окно, отбрасывал желтоватое пятно, цепляясь за трещины в штукатурке. Эти трещины почему-то казались сейчас важнее всего происходящего — их можно было разглядывать, считать, искать какие-то узоры, лишь бы не возвращаться мыслями к тому, что произошло пару минут назад. Рядом тихо скрипнул диван, и Матвей перевернулся на бок, опаляя ровным дыханием… Реально спит? Так просто, словно ничего не сказал, ничего не сделал? Но это «просто» видимо только у него работает. У Глеба все не так «просто». Тепло тела минутами ранее, чужое дыхание у виска, короткое прикосновение губ. Настолько короткое, что можно было бы списать на случайность… если бы не взгляд, от которого внутри что-то неприятно сжималось. Сглотнув, Глеб перевернулся на бок, спиной к Матвею. Так хотя бы появлялась какая-то иллюзия границы. — Спи давай, — тихо бросил Матвей, уже почти сонно. Давящая тишина постепенно заполняла комнату, а за окном хрустнул снег, в подъезде хлопнула дверь… Обычные звуки, но все равно как будто нереально. Страх? Если честно, он так и не смог поймать это чувство. Скорее… растерянность. «Я тебя люблю». Мантрой повторялись слова в голове, от чего парень вжался в подушку лицом. «Я тебя люблю». Нет. Все не правда. Бред… Любит… Как это вообще? Это же… не правда. Не может быть так…  — Бред какой-то… — едва слышно пробормотал он себе под нос. — Угу, — так же тихо отозвался Матвей, который видимо тоже не спал… И это осознание прошло по коже холодом, табуном мурашек, которые решили устроить миграцию по телу Глеба.  Может стоило уйти?