Апатия-7

Обратный путь в клинику прошёл в густом, почти осязаемом молчании. Фёдор, прислонившись к холодному стеклу, казалось, спал с открытыми глазами, но Дазай видел, как его длинные ресницы время от времени вздрагивали, выдавая внутреннюю бурю. Он сам сидел, сжав кулаки на коленях, проигрывая в голове каждый момент встречи с Кафкой, слыша заново тот холодный, сладкий голос, который использовал Фёдор. Это было мастерски. Это было ужасающе. Это было его оружие. И Дазай только что заставил его снова взять его в руки. Когда они въехали в подземный гараж клиники и лифт плавно понёс их вверх, тишина стала ещё плотнее. Она висела между ними, как стена из льда, которую никто не решался пробить. Войдя в свою временную комнату, Фёдор машинально потянулся к горлу, к месту, где раньше был ошейник, и, не найдя его, опустил руку. Простой жест, но в нём было столько привычки, столько боли, что Дазай почувствовал, как что-то внутри него сжимается. — Ты хочешь… поесть? Или принять душ? — неуверенно спросил он, останавливаясь у порога. — Душ, — монотонно ответил Фёдор, не глядя на него. — Мне нужно смыть с себя всё это. Дазай кивнул и хотел уйти, чтобы дать ему побыть одному, но Фёдор вдруг обернулся. Его фиолетовые глаза, обычно такие пустые или холодные, сейчас были огромными и уязвимыми, как у загнанного зверя. — Ты слышал, что я ему говорил, — не спросил, а констатировал Фёдор. — Ты слышал, как я манипулировал им. Как играл на его страхах. На его боли. Ты всё это слышал. — Я слышал, — тихо подтвердил Дазай, делая шаг внутрь комнаты. Дверь за ним автоматически закрылась. — И что ты почувствовал? — голос Фёдора дрогнул. — Отвращение? Страх? Дазай медленно подошёл ближе, пока между ними не осталось пары шагов. — Я почувствовал боль. За тебя. Потому что ты делал это не потому что хотел. Потому что ты должен был. Потому что это единственный язык, на котором ты умеешь вести войну. — Это мой единственный язык, — прошептал Фёдор, и вдруг его тело содрогнулось, как от внутреннего удара. Он закашлялся — сухим, надрывным кашлем, который вырывался из самых глубин его истощённых лёгких. Он схватился за грудь, сгибаясь пополам. Дазай мгновенно оказался рядом, поддержал его, не давая упасть. — Фёдор! Дыши. Спокойно. Всё хорошо. Он вёл его к кровати, усаживал на край, одной рукой поддерживая за спину, другой нащупывая стакан с водой на тумбочке. Фёдор пил маленькими глотками, его пальцы так дрожали, что вода расплёскивалась. Приступ кашля прошёл, но его трясло — мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Это была реакция — на стресс, на напряжение, на выход из роли. — Прости, — выдохнул он, отстраняя стакан. — Это… побочный эффект. Слишком много адреналина. А потом… спад. — Ничего, — сказал Дазай, и его голос был тёплым и твёрдым. Он не отпускал свою руку с его спины. — Ничего страшного. Фёдор сидел, опустив голову, его чёрные волосы падали на лицо, скрывая его. Его плечи под тонкой тканью рубашки всё ещё подрагивали. — Мне нужно… смыть с себя его запах. Запах страха. И кожи. И… себя того, каким я был там. — Пойдём, — Дазай встал и, не спрашивая больше, взял его под локоть, помогая подняться. Он повёл его в небольшую ванную комнату, примыкавшую к спальне. Она была стерильно-белой, с душем за матовым стеклом. Фёдор стоял посреди комнаты, словно не зная, что делать дальше. Его пальцы беспомошно теребили пуговицы на рубашке, но они не слушались. — Давай я помогу, — тихо предложил Дазай. Он не ждал разрешения, но и не действовал нагло. Его движения были медленными, чёткими, давая Фёдору время отстраниться, если захочет. Он расстегнул первую пуговицу на изящной, теперь уже мятой рубашке. Потом вторую. Кожа под ней была бледной, с лёгким голубоватым оттенком, с синяками от грубых пальцев Мори на подбородке и свежими, точечными следами от иголок Бородина на предплечье. Дазай видел, как Фёдор зажмурился, когда его пальцы коснулись кожи у ключицы. Не от боли. От стыда. От того, что его снова видят таким — обнажённым, уязвимым, испещрённым следами насилия. — Не смотри, — прошептал Фёдор, и в его голосе звучала почти детская мольба. — Я должен смотреть, — так же тихо ответил Дазай, снимая с него рубашку. — Потому что это — часть тебя. И я принимаю её. Всю. Он опустился на колени, чтобы развязать шнурки на его туфлях, снять их, затем носки. Потом встал и расстегнул ремень, помог стянуть брюки. Всё это он делал с клинической, почти медицинской аккуратностью, без намёка на вожделение. Это был не раздевание. Это был ритуал очищения. Снятие доспехов после битвы. Фёдор стоял перед ним в одних боксерах, его тело было воплощением хрупкости и выносливости одновременно — тонкое, почти андрогинное, с резко очерченными рёбрами и ключицами, но с длинными, жилистыми мышцами на руках и ногах. И шрамы. Повсюду шрамы — старые и новые, тонкие белые линии и багровые следы недавних травм. Дазай отвернулся, чтобы включить воду в душе и отрегулировать температуру. Когда он обернулся, Фёдор уже снял последнюю часть одежды и стоял, отвернувшись к стене, его поза была напряжённой, словно он ждал удара. — Вода готова, — сказал Дазай, отодвигая стеклянную дверцу. — Я буду ждать снаружи. Если что — позови. Он сделал шаг к выходу, но тонкая, холодная рука схватила его за запястье. — Останься, — прозвучало так тихо, что Дазай почти не расслышал. — Просто… не уходи. Закрой глаза, если хочешь. Но не уходи. Осаму замер. Потом медленно кивнул. — Хорошо. Он отвернулся, прислонившись к раковине спиной к душевой кабине, скрестив руки на груди. Он слышал, как стеклянная дверца открылась и закрылась, как вода зашумела, падая на тело. Он слышал, как Фёдор сначала просто стоял под струями, потом начал тереть кожу, сперва медленно, потом всё яростнее, как будто пытаясь стереть её до костей. Послышался прерывистый вздох, похожий на рыдание, но без слёз. — Он… он всё ещё здесь, на коже, — прозвучал из-за стекла сдавленный голос. — Его прикосновения. Его дыхание. Я чувствую их. — Это не так, — твёрдо сказал Дазай, не оборачиваясь. — Это память тела. Она пройдёт. — А если не пройдёт? — в голосе Фёдора снова появилась та самая трещина, что была у Кафки. — Если я навсегда останусь грязным? — Тогда мы будем мыть тебя каждый день, пока грязь не смоется, — ответил Дазай, и в его голосе не было ни капли насмешки. Была только непоколебимая уверенность. — Но ты не грязный. Ты — жертва. И жертва не бывает грязной. Грязными бывают те, кто причиняет боль. Из-за двери душа не последовало ответа. Только шум воды. Потом она выключилась. Дазай взял с полотенцесушителя большое, мягкое полотенце и протянул его назад, через плечо. Мокрая рука взяла его. Через несколько минут Фёдор вышел. Он был завёрнут в полотенце до подмышек, волосы были мокрыми и тёмными, как водоросли. Его лицо, очищенное от косметики, казалось ещё моложе и беззащитнее. Он не смотрел на Дазая. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — ответил Осаму. Он почувствовал странное, щемящее чувство в груди — смесь защиты, боли и чего-то ещё, чего он не мог назвать. — Теперь ложись. Тебе нужно спать. Он подошёл к кровати, откинул одеяло. Фёдор молча лёг, всё ещё закутанный в полотенце. Дазай накрыл его, поправил одеяло, затем выключил верхний свет, оставив только мягкий ночник в углу. — Я буду в соседней комнате, если что, — сказал он, отходя к двери. — Дазай. Он остановился. — Расскажи мне что-нибудь. Что угодно. Только не о сегодняшнем дне. Не о Мори. О чём-то… обычном. Дазай задумался. Обычное? В его жизни не было ничего обычного. Только бизнес и скука. Но он вспомнил. — Когда мне было лет десять, — начал он, возвращаясь и садясь на стул у кровати, в тени, чтобы не быть на виду, — я пытался вырастить бонсай. Украл саженец из сада соседа. Поливал его, подрезал, разговаривал с ним. Я хотел создать что-то прекрасное и хрупкое, что полностью зависело бы от меня. Но я… я перестарался. Перерезал слишком много корней во время формирования. Он засох. Я сидел и смотрел на это засохшее деревце и думал: вот оно, моё будущее. Я буду либо уничтожать всё, к чему прикасаюсь, либо буду слишком бояться прикоснуться, чтобы вообще что-то делать. Он замолчал, удивляясь самому себе. Он никогда никому этого не рассказывал. — А что было потом? — тихо спросил Фёдор из темноты. — Потом? Потом я пошёл и купил себе перочинный нож и стал резать себе руки, чтобы почувствовать что-то, кроме этой пустоты. Это тоже не помогло. В комнате повисла тишина, но теперь она была другой — не ледяной, а тёплой, объединяющей. Это была тишина двух людей, которые наконец-то перестали играть роли и показали друг другу свои самые страшные шрамы. — Я никогда не пробовал выращивать растения, — наконец сказал Фёдор. Его голос был сонным. — Мне не разрешали иметь ничего живого. Только книги. И пробирки. Иногда мне казалось, что я и есть одна из этих пробирок. Стеклянная, заполненная чем-то ядовитым, закупоренная пробкой. — Ты не пробирка, — возразил Дазай. Его голос прозвучал почти сердито. — Ты — тот, кто держит пробирку. И смотрит, что внутри. И решает, вылить её или сохранить. Фёдор не ответил. Его дыхание стало ровным и глубоким. Он заснул. Дазай ещё долго сидел в темноте, наблюдая за смутным силуэтом под одеялом. Он думал о том бонсай, о пробирках, о пустоте, которая больше не казалась такой абсолютной. Она была заполнена чем-то новым — ответственностью. Страхом за другого. Желанием защитить. Он осторожно потянулся и поправил одеяло на плече Фёдора. Его пальцы на секунду коснулись мокрых волос. Они были мягкими и холодными. Уходя, он оставил дверь приоткрытой. Он не хотел, чтобы Фёдор проснулся один в темноте. Вернувшись в свою временную комнату, он не лёг спать. Он сел за стол, где уже ждал ноутбук с зашифрованным соединением. Завтра предстояло главное сражение. Нужно было всё проверить. Каждую деталь. Каждую зацепку. Но перед тем как начать, он достал из кармана маленький, тонкий листок бумаги — копию медицинской карты Фёдора. Он посмотрел на химическую формулу «Апатии-7». Её нужно было нейтрализовать. Найти противоядие. Или создать новую формулу, которая позволила бы отучить организм от зависимости без смертельного синдрома отмены. У него были ресурсы. Были учёные, которые работали на него. Это был его следующий проект. Самый важный проект в его жизни. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В ушах ещё стоял голос Фёдора: «Расскажи мне что-нибудь… обычное.» И впервые за многие годы Дазай подумал, что, возможно, «обычное» — это не скучно. Возможно, «обычное» — это когда ты сидишь в темноте рядом с тем, кому ты нужен, и слушаешь, как он дышит. И чувствуешь, что твоя собственная пустота потихоньку заполняется не адреналином или болью, а этим тихим, простым звуком. И этого достаточно. Больше чем достаточно.