Апатия-7

Вечер в «Кристальном Павильоне» достиг своего пика. Воздух был густ от аромата жасмина и сандала, смешанного с дорогим табаком и запахом человеческих тел, надушенных, чтобы скрыть истинную природу. В центре главного зала, на небольшой эстраде, обитой тёмно-бардовым бархатом, шло живое шоу — двое танцоров в золотых масках исполняли сложную, почти акробатическую пантомиму, рассказывающую историю Икара. Их тела, обнажённые и покрытые позолотой, изгибались под траурные струны виолончели. Дазай сидел в том же самом ложе, что и неделю назад. На этот раз он был один. Рядом стоял недопитый бокал виски «Yamazaki 50 Years Old». Его пальцы медленно водили по холодному хрусталю, но глаза не следили за танцем. Они были прикованы к дальнему углу зала, к барной стойке. Фёдор был там. Он выглядел иначе. Его чёрные волосы были идеально уложены, лицо слегка подкрашено, чтобы скрыть смертельную бледность. На нём был не кожа, а тончайший чёрный шёлк — костюм-тройка, сшитый так, что облегал каждую линию его истощённого тела, превращая худобу в эстетическую изысканность. На шее, поверх белоснежного воротничка рубашки, лежал тот же серебряный ошейник с крестом. Он стоял, прислонившись к стойке, и слушал пожилого мужчину в дорогом, но безвкусном костюме. Мужчина жестикулировал, что-то оживлённо рассказывал, и его рука то и дело касалась руки Фёдора, его плеча, его спины. Фёдор улыбался. Это была не та ледяная улыбка из ангара и не хрупкая, настоящая. Это была профессиональная маска — тёплая, заинтересованная, немного загадочная. Он кивал, изредка что-то отвечал, и каждый его жест, каждый наклон головы был выверен, как па в балете. Это было искусство. Искусство соблазна, искусство иллюзии. Дазай наблюдал, и внутри него бушевала странная, незнакомая буря. Он не ревновал. Это было нечто иное — острое, физическое отвращение к тому, что он видел. К этому спектаклю, в котором Фёдор играл роль живого товара. К тому, как его пальцы, те самые, что дрожали в его ладони всего несколько часов назад, теперь лежали безвольно на барной стойке, терпя прикосновения чужих, жирных рук. Он видел, как мужчина что-то сказал, и Фёдор кивнул, его улыбка стала чуть шире, но глаза… глаза оставались пустыми, как два куска фиолетового стекла. Мужчина обвёл рукой его талию и повёл в сторону алькова, скрытого тяжёлыми шёлковыми портьерами. Дазай неосознанно сжал бокал так сильно, что тонкая ножка хрусталя хрустнула. Он едва не раздавил её. Он опустил взгляд, заставив себя дышать медленно и глубоко. Он раб системы. Он делает то, что должен, чтобы выжить. Чтобы сохранить свою «лабораторию». Чтобы иметь шанс. Но рациональные доводы не помогали. Перед его глазами стоял образ: Фёдор в ангаре, сломанный, признающийся в своём самом человеческом желании. И тот же Фёдор, ведущий под руку чужого мужчину на продажное свидание. В этот момент рядом с его ложем возникла тень. — Дазай-сан. Как приятно видеть вас снова. И в одиночестве на этот раз. Дазай поднял глаза. Перед ним стоял доктор Мори Огай. Он был в своём безупречном смокинге, с красной гвоздикой в петлице. Его улыбка была профессионально-радушной, но глаза за очками в тонкой золотой оправе наблюдали, сканировали, оценивали. — Доктор Мори, — кивнул Дазай, с трудом возвращая себе маску безразличия. — Просто решил насладиться атмосферой. И вашим… представлением, — он кивнул в сторону эстрады, где танцоры замирали в финальной позе — один лежал, изображая тело Икара, другой стоял над ним с пустыми руками. — Ах, да, наша интерпретация мифа, — Мори сделал легкий жест рукой. — Трагедия не в том, что Икар упал. А в том, что Дедал создал ему крылья, но не дал карты. Красиво, не правда ли? Но, если позволите, я присяду? Не дожидаясь ответа, Мори опустился в кресло рядом. Его присутствие было плотным, подавляющим. — Вы проявили серьёзный интерес к одному из наших эксклюзивных активов, — начал он, не глядя на Дазая, а следя за тем, как официант тут же, словно из-под земли, поставил перед ним бокал с красным вином. — Фёдор. Необычный выбор для такого человека, как вы. — А какой выбор был бы обычным? — парировал Дазай, делая глоток виски. — О, большинство предпочитает… менее сложный материал. Фёдор — для гурманов. Для тех, кто ценит не только тело, но и интеллектуальную игру. Он, знаете ли, мой личный проект. Я нашёл его на помойке, в буквальном смысле. Туберкулёз, истощение, сепсис. Полтора года интенсивной терапии, диет, тренировок, образования. Я вложил в него состояние. И не только деньги. Я вложил душу. — Мори повернулся к Дазаю, и в его глазах заиграл странный, почти отеческий свет. — Я сделал из грязного, умирающего иммигранта произведение искусства. И, как любой коллекционер, я очень привязан к своим лучшим работам. Это было предупреждение. Чёткое и ясное. «Он мой. Не трогай». — Я ценю искусство, — осторожно сказал Дазай. — И понимаю стоимость инвестиций. Десять миллионов за три часа беседы — это, я полагаю, справедливая цена за доступ к такому… произведению. Мори улыбнулся, удовлетворённо. — Более чем справедливо. И Фёдор, кажется, остался доволен общением. Он даже проявил несвойственную ему… оживлённость по возвращении. Это интересно. Обычно после сеансов с клиентами он уходит в свою комнату и часами сидит в тишине. А после вашей встречи — он попросил доступ в библиотеку. Искал какие-то старые трактаты по экзистенциальной философии. Вы, должно быть, затронули какую-то струну. Дазай почувствовал, как сердце ёкнуло. Значит, их разговор не прошёл бесследно. Фёдор думал о нём. Искал ответы. Или вопросы. — Мы говорили о скуке, — сказал Дазай, пожимая плечами. — Общей для многих успешных людей болезни. — Скука… — протянул Мори, отпивая вина. — Да, страшная вещь. Она приводит людей в такие места, как моё. В поисках острых ощущений. Но с Фёдором… нужно быть осторожнее. Его ум — это не игрушка. Это бритва. Он может заставить вас усомниться во всём, что вы знаете. Или во всём, чем вы являетесь. Он разлагает. Это его природа. Я его этому научил. — Научили? — Естественно. Когда я взял его, в нём была только дикая, животная воля к жизни. И ненависть. Ко всему миру. Я направил эту ненависть в конструктивное русло. Превратил её в интеллектуальное превосходство, в холодную аналитику. Я дал ему инструменты — философию, психологию, логику — и показал, как их можно использовать, чтобы видеть сущность людей. Чтобы видеть их грязь. Это сделало его бесценным. И… зависимым. От моей воли. От моих лекарств, которые поддерживают его хрупкое здоровье. От моей защиты. Мы с ним — симбиоз, Дазай-сан. Он — мой шедевр, а я — его творец и единственный зритель, который понимает всю глубину картины. Мори говорил с болезненной, почти сладострастной гордостью. Он не скрывал, что Фёдор — его собственность, его творение, его животное. И что узы, связывающие их, крепче любых цепей. В этот момент портьера у алькова приоткрылась. Оттуда вышел тот самый мужчина. Его лицо было странным — растерянным, почти испуганным. Он быстро поправил галстук и почти побежал к выходу, не оглядываясь. Через мгновение появился Фёдор. Он шёл медленно, поправляя манжеты рубашки. Его лицо было бесстрастным. Он подошёл к барной стойке, взял свой бокал с водой и снова занял свою позицию. Но теперь его взгляд, скользнув по залу, на секунду задержался на ложе, где сидели Дазай и Мори. Их глаза встретились. Всего на долю секунды. В глазах Фёдора не было ничего — ни призыва, ни упрёка, ни признания. Была только пустота. Но Дазай, к своему ужасу, увидел в этой пустоте что-то новое — усталость. Такую глубокую, что её казалось возможным измерить только световыми годами. Мори тоже заметил этот взгляд. И его улыбка стала чуть уже, чуть острее. — Видите? — тихо сказал он. — Он уже отработал свою программу. Разложил ещё одного праведника на составные части. Теперь этот человек будет неделями мучиться, пытаясь понять, кто он такой. А Фёдор… он уже забыл о его существовании. Перезагрузился. Ждёт следующего клиента. Это машина, Дазай-сан. Самая совершенная, какую я создал. И, как любая машина, она требует квалифицированного обслуживания. Неправильное обращение может привести к поломке. А я ненавижу, когда ломаются мои вещи. Он поднялся, отряхнув несуществующую пылинку с лацкана. — Наслаждайтесь вечером. И помните: искусство нужно ценить на расстоянии. Слишком близкий контакт может обжечь. Или… разочаровать. С этими словами Мори удалился, растворившись в полумраке зала, как хищник, вернувшийся в свою стихию. Дазай остался один. Он смотрел на Фёдора, который снова втянулся в беседу, на этот раз с парой — мужчиной и женщиной, явно состоятельными и явно ищущими острых ощущений. Он видел, как Фёдор улыбается, как его губы шевелятся, произнося какие-то слова, от которых женщина засмеялась, а мужчина наклонился ближе. Ярость, холодная и тихая, поднялась в Дазае. Но не на Фёдора. На Мори. На эту систему. На этот театр марионеток, где его… его Фёдор был главной куклой, танцующей на невидимых нитях. Он больше не мог здесь находиться. Он встал, бросил на стол несколько крупных купюр и направился к выходу. Проходя мимо барной стойки, он не смотрел на Фёдора. Не мог. Боялся, что его маска треснет, что он сделает что-то непоправимое прямо здесь, среди этого праздника разложения. Но когда он проходил в трёх шагах от него, его телефон, лежащий во внутреннем кармане пиджака, тихо завибрировал один раз. Один короткий, едва ощутимый сигнал. Дазай вышел на улицу, вдохнул холодный ночной воздух и достал телефон. На экране было одно слово от неизвестного номера, того самого, что присылал адрес ангара: «Скорпион». Он понял мгновенно. Это был код. Сигнал бедствия. Или сигнал к действию. Он сел в машину, но не завёлся. Его мозг работал с бешеной скоростью. Мори дал понять, что Фёдор — его собственность, его хрупкий, зависимый проект. Система контроля была тотальной: лекарства, психологическая зависимость, физическая охрана. Но в этой системе была трещина — сам Фёдор. Его интеллект. Его воля. И его новое, опасное желание — желание быть спасённым. Дазай набрал номер своего личного помощника, человека, чья лояльность была куплена не только деньгами, но и спасением из подобной же кабалы много лет назад. — Акутагава, — сказал он, когда на том конце взяли трубку. — Мне нужна вся информация о докторе Мори Огае. Всё. От его легального бизнеса до самых тёмных дел. Особенно интересуют его медицинские проекты. И ещё: найди всё, что можно, о несовершеннолетних иммигрантах, попавших в Японию около четырёх лет назад. В частности, из России. Ищи в больницах, моргах, неофициальных приютах. Бюджет не ограничен. Используй любые ресурсы. Он положил трубку и посмотрел на светящуюся вывеску «Кристального Павильона». Теперь это был не просто клуб. Это была крепость. И ему предстояло её штурмовать. Но не лобовой атакой. Мори был слишком умён для этого. Нужно было найти слабое место в фундаменте. Разрушить его изнутри. Его телефон снова завибрировал. Новое сообщение. На этот раз длиннее. «Лекарство. Синий флакон, этикетка с иероглифом «покой». Хранится в сейфе в его кабинете, за картиной «Больная Венера». Ключ — отпечаток его правого мизинца. Еженедельная доза. Без неё — отказ за 72 часа. Боль. Затем кома. Это мой шантаж. И мой якорь. F.» Дазай прочитал сообщение дважды, запоминая каждую деталь. Это была не просто информация. Это была передача власти. Фёдор доверял ему самую страшную тайну — ключ к своей зависимости. И своему выживанию. Он написал ответ, короткий и ясный: «Понял. Ищи союзника внутри. Кого-то, кто тоже боится или ненавидит его. Я начинаю работу снаружи. Будь осторожен. D.» Ответ пришёл почти мгновенно: «Есть горничная. Чио. Её сестра. Он использовал её, затем выбросил. Она ненавидит его. Но боится больше. Я попробую. Время истекло. Мне нужно вернуться к… представлению.» Дазай откинулся на спинку кожаного сиденья, сжав телефон в руке так, что корпус затрещал. В его голове складывался план. Грязный, опасный, аморальный. План, достойный самого Мори. Чтобы победить монстра, нужно было самому на время стать монстром. Он завёл двигатель и тронулся, увозя с собой тяжесть нового знания и новую, чёткую цель. Он больше не был просто скучающим бизнесменом. Он стал заговорщиком. Воином в войне за душу, которую, возможно, уже было не спасти, но которую он был обязан попытаться вытащить. А в «Кристальном Павильоне» Фёдор, закончив разговор с парой и оставшись на секунду один, снял со стойки крошечную, почти невидимую капсулу-передатчик, замаскированную под запонку, и незаметно раздавил её под каблуком. Риск был огромен. Если бы Мори обнаружил жучок… Но риск был необходим. Дазай должен был услышать тот разговор. Должен был понять, с чем имеет дело. Он поправил ошейник с крестом, чувствуя, как металл холодно жжёт кожу. Игра вступила в новую фазу. Фазу войны. И он, раб системы, вдруг почувствовал вкус странной, запретной свободы — свободы иметь союзника. Свободы бороться. Даже если эта борьба вела в пропасть. Он увидел, как Мори снова появился в зале и жестом подозвал его к себе. Маска немедленно вернулась на его лицо. Он улыбнулся и пошёл на зов, каждый шаг отдавался в его усталой голове глухим эхом. Но теперь в этом эхе был новый ритм. Ритм надежды. Или ритм приближающейся катастрофы. Он ещё не знал, что из этого окажется сильнее. Но знал, что игра стоила свеч. Потому что в ней на кону была не просто его жизнь. А нечто большее — возможность в последний раз почувствовать себя человеком, прежде чем окончательно стать призраком или обрести свободу.