Апатия-7

На следующий день в 15:30 Дазай стоял перед массивной дверью своей пентхаус-квартиры на верхнем этаже небоскреба «Мира Тауэр». Вид из панорамных окон был ошеломляющим: Йокогама лежала у его ног, как игрушечный город из хрома и стекла, а залив отсвечивал свинцовыми бликами под низким, тяжёлым небом. Но сегодня он не видел ни города, ни залива. Его внимание было приковано к смс-сообщению, пришедшему на зашифрованный номер час назад. Неизвестный отправитель: Адрес: складской комплекс №7, док 12, порт Минато-Мирай. Ключ-карта в нише под пожарным щитом у ворот С. Приходите одни. Время: 16:00. F. Коротко, сухо, без намёка на эмоции. Место было идеальным для чего угодно: убийства, похищения, секретной встречи. Или для игры. Дазай ощутил приятный холодок по спине. Он проверял пиджак, в потайном кармане которого лежал компактный, но мощный электрошокер, а в другом — складной нож с клинком из дамасской стали. Он не был наивен. Фёдор, как бы интеллектуален он ни был, оставался питомцем Мори, а Мори не был тем, кто отпускает свои активы гулять без присмотра. В 15:45 его серебристый Rolls-Royce Phantom тихо подкатил к заброшенным воротам склада №7. Район был мёртвым: ржавые контейнеры, разбитые бутылки, крики чаек, режущие плотный, солёный воздух. Дазай вышел из машины, оставив её незапертой — демонстрация либо безрассудства, либо абсолютной уверенности. Он нашёл щит, отодвинул его с лёгким скрежетом ржавого металла и достал простую пластиковую карту-ключ. Ворота С открылись с тихим шипением пневматики, поразившей его своей исправностью в этом царстве запустения. За ними открылся длинный, плохо освещённый коридор, ведущий внутрь огромного ангара. Воздух пах морской водой, мазутом и сыростью камня. Он вошёл внутрь. Первое, что поразило его — тишина. Гул порта остался снаружи, словно ангар был звуконепроницаемым. Второе — свет. Неяркие, направленные вниз светодиодные лампы освещали лишь узкие дорожки в море полумрака. Они вели к центру зала, где на возвышении стояли два кресла — современные, эргономичные, контрастирующие с грубым бетоном пола. И в одном из них, спиной к нему, сидел Фёдор. Он был одет не в свой обычный «рабочий» наряд, а в простые чёрные хлопковые брюки и свободную белую рубашку с длинными рукавами, застёгнутую на все пуговицы. Волосы были убраны в низкий хвост. Он выглядел моложе, хрупче и… чище. Но когда он повернулся, Дазай увидел те же самые бездонные фиолетовые глаза и бледность, которая казалась ещё более болезненной в этом холодном свете. — Пунктуальность — добродетель тех, у кого есть выбор, — произнёс Фёдор. Его голос эхом разнёсся под высокими сводами. — Проходите. Это место безопасно. Камер нет. Звукоизоляция — 100%. Мори не знает о нём. Это… моя личная лаборатория. Дазай медленно подошёл, его шаги гулко отдавались в тишине. Он осмотрелся. В тени у стен стояли стеллажи с книгами, много книг — философия, теология, труды по психологии, математике, анатомии. Рядом — простой раскладной стол с ноутбуком, микроскопом и аккуратными рядами пробирок и химических реактивов. Это было не убежище. Это было логово учёного-отшельника. — Удивительно, — искренне сказал Дазай, опускаясь в кресло напротив. Оно оказалось на удивление удобным. — Как вам удалось всё это организовать? — Обмен, — просто ответил Фёдор. — Иногда клиенты хотят не тела, а информации. Компромат на конкурентов, взлом баз данных, психологические портреты. Я предоставляю услуги. Оборудование и книги — моя плата. Мори считает это моим хобби и разрешает, так как это повышает мою ценность. Он не знает масштабов. Он говорил об этом так же спокойно, как о погоде. Раб системы нашёл в её щелях пространство для манёвра. Но рабом он оставался — каждый предмет здесь был оплачен унижением, каждую книгу он, возможно, покупал, выполняя чью-то извращённую прихоть. — Почему здесь? — спросил Дазай, оглядывая мрачное пространство. — Потому что бездна смотреть в бездну должна в подходящей обстановке, — ответил Фёдор, и в его глазах мелькнула искра. — А теперь — правила. Три часа. Три круга. В каждом круге — по одному вопросу от каждого. Ответ должен быть исчерпывающим и правдивым. После каждого круга — право на один комментарий или уточнение. Если вопрос слишком интимный или опасный, можно заменить его на выполнение физического действия. Согласны? — Согласен, — кивнул Дазай, чувствуя, как адреналин начинает сладкой дрожью разливаться по венам. — Кто начинает? — Я, — без колебаний сказал Фёдор. Он сложил руки на коленях, его поза была абсолютно прямой, почти неестественной. Его первый вопрос прозвучал тихо, но отчётливо, как удар лезвия по стеклу: — Что является самым отвратительным проявлением человеческой природы, которое вы наблюдали лично, и почему оно заставило вас продолжать жить, а не окончательно свести счёты с этим миром? Дазай ахнул внутренне. Вопрос был не просто интимным. Он был хирургическим, направленным прямо в ядро его экзистенциальной боли. Он откинулся в кресле, закрыв глаза на секунду, позволив памяти выплыть из самых тёмных глубин. — Самый отвратительный… — начал он медленно, голос слегка хриплый. — Это не жестокость. Не алчность. Жестокость и алчность — это просто животные инстинкты, доведённые до абсурда. Самое отвратительное — это равнодушие, возведённое в ранг добродетели. Рациональное, холодное, безупречно логичное равнодушие. Он открыл глаза и уставился в пространство перед собой, но видел не склад, а кабинет в роскошном офисе несколько лет назад. — Мой первый крупный проект. Поглощение семейной компании, которая держалась на плаву три поколения. Старый владелец, ему было за семьдесят, умолял, предлагал любые условия, лишь бы сохранить дело жизни своего отца и деда. Я… я выполнил задачу. Провёл сделку безупречно с юридической и финансовой точки зрения. Компания была разорвана на активы и продана по частям. Старик… он не выдержал. Инсульт прямо в здании биржи, когда объявили итоги торгов. Я стоял в нескольких метрах. Видел, как он падает. Видел панику вокруг. Я подошёл. Проверил пульс. Вызвал скорую. И пока ждали врачей, я… я достал калькулятор и на смартфоне начал просчитывать, как это событие может повлиять на котировки и не вызовет ли задержек с оформлением документов. Я просчитывал. Его жизнь, его смерть были для меня лишь переменной в уравнении. И в тот момент я не чувствовал ни вины, ни ужаса. Я чувствовал… удовлетворение от эффективности процесса. Вот это — самое отвратительное. Когда человечность полностью вытравливается, и остаётся лишь безупречный, бездушный механизм. Он сделал паузу, его голос сорвался. — И это… это заставило меня продолжать жить, потому что я понял, что уже мёртв. Самоубийство — это для живых. Для тех, у кого есть что терять. У меня внутри была, нет, есть — пустота. И я живу, чтобы… чтобы найти что-то, что сможет либо заполнить её, либо доказать, что заполнить её невозможно в принципе. Это мой эксперимент. Тишина после его слов была оглушительной. Фёдор не шевелился, лишь его глаза, казалось, впитывали каждую деталь, каждую микротрещину на лице Дазая. Потом он кивнул, один раз, коротко. — Спасибо за искренность. Равнодушие как высшая форма греха… интересная теологическая концепция. Мой комментарий после этого круга: вы ошибаетесь, считая себя мёртвым. Мёртвые не ищут заполнения пустоты. Они и есть пустота. Вы — живая, дышащая пустота. Это гораздо интереснее. Дазай усмехнулся беззвучно, чувствуя странное облегчение, будто гнойник вскрыли. — Теперь мой вопрос, — сказал он, и его голос приобрёл остроту. — Вы сказали, что научили своё сознание находить удовольствие в наблюдении за разложением других. Какой был самый сладкий, самый ценный для вас момент такого падения, и что вы почувствовали, когда он случился? Не как исследователь, а как человек, если в вас ещё что-то от него осталось. Фёдор не дрогнул, но его пальцы слегка сжали ткань брюк. Он смотрел куда-то поверх головы Дазая, в темноту ангара. — Самый сладкий… — он произнёс это слово с нежностью, от которой стало холодно. — Был священник. Молодой, фанатично верующий, приехавший в Японию с миссией. Он пришёл в «Павильон» случайно, его привёл «друг», желавший испытать его веру. Сначала он читал мне проповеди. Плакал. Молился за мою душу. Я… играл роль кающегося грешника. Позволял ему чувствовать себя спасителем. Потом… позволил себе быть спасённым. Физически. Он сделал паузу, и Дазай заметил, как его зрачки расширились, словно он вновь переживал тот момент. — Пик был не в постели. А после. Он лежал и плакал, называя себя исчадием ада. А я сидел рядом, обняв его, и шептал на ухо цитаты из его же проповедей, слегка искажая их, подводя к мысли, что его падение было предопределено, что Бог отвернулся от него ещё до рождения, что его вера — это фарс. Я наблюдал, как в его глазах рушится вся вселенная. Как убеждения, державшие его на плаву двадцать пять лет, рассыпались в пыль за один час. Он сошёл с ума. Не клинически. Экзистенциально. Перестал быть священником. Стал бомжом где-то в трущобах Нагои. И когда я узнал об этом… я не почувствовал триумфа. Я почувствовал… тихую, абсолютную гармонию. Подтверждение теории. Самый сладкий момент — это не эмоция. Это понимание. Понимание того, что любая добродетель, любая вера, любая человеческая святыня — это карточный домик. И дуновения достаточно, чтобы он упал. Я почувствовал себя… чистым. Как будто снял пелену с глаз всего человечества. Но как человек… я почувствовал холод. Такой холод, что никакой имбирь уже не может согреть. Он закончил и перевёл на Дазая свой ледяной, пронзительный взгляд. — Ваш комментарий? Дазай долго молчал, переваривая услышанное. Жестокость Фёдора была не эмоциональной, а интеллектуальной. Это была жестокость истины, обнажённой до костей. — Вы называете это гармонией, — наконец сказал он. — Я называю это отчаянием, доведённым до уровня философской концепции. Вы не сняли пелену с глаз человечества. Вы просто убедили себя, что пелена — это и есть реальность. Это не чистота. Это капитуляция. Фёдор улыбнулся. Это была первая по-настоящему эмоциональная улыбка, которую видел Дазай — улыбка, поленная болью и странной благодарностью. — Возможно. Но капитуляция — это тоже форма свободы. Когда нечего терять, ты свободен делать что угодно. Даже… быть рабом по собственному выбору. — Это и есть ваш выбор? — резко спросил Дазай. — Время для второго круга, — уклонился Фёдор, его взгляд снова стал непроницаемым. — Теперь я. Он выпрямился, и его следующий вопрос прозвучал ещё тише, но от этого стал ещё более опасным. — Что является самым большим страхом в вашей жизни сейчас, в этот самый момент? Не абстрактным, а конкретным. Чего вы боитесь больше всего, сидя здесь, со мной? Дазай почувствовал, как сердце ударило ребра. Вопрос был ловушкой. Признать страх — значит показать слабость. Солгать — нарушить правила игры. Он вдохнул медленно, ощущая вкус металла на языке. — Сейчас? Сидя здесь? Я боюсь… что вы окажетесь всего лишь галлюцинацией. Очередной сложной, прекрасной конструкцией моего сознания, придуманной, чтобы развеять скуку. И когда игра закончится, я очнусь в своей пустой квартире, и окажется, что никакого Фёдора, никакого эксперимента не было. И скука вернётся, но уже в стократном размере, потому что я узнаю вкус чего-то иного. Вот мой самый большой страх на данный момент. Что вы — мираж. Он сказал это и понял, что это — чистая правда. Фёдор стал для него точкой отсчёта, искрой в кромешной тьме. Брюнет слушал, не двигаясь, но его глаза смягчились на долю секунды, став почти человеческими. — Интересно. Страх небытия перед лицом потенциального бытия. Мой комментарий: я не мираж. Я — тень. И тени существуют только пока есть свет. Ваш интерес — мой свет. И пока он горит, я реален. Для вас. Теперь очередь Дазая. Он задал вопрос, который жёг его изнутри с момента их первой встречи: — Почему крест? — он указал взглядом на тонкий серебряный крестик на ошейнике. — Вы носите символ веры, которую сами же называете фарсом, на ошейнике, символе рабства. Это цинизм? Насмешка? Или что-то ещё? Фёдор коснулся пальцами холодного металла. Его лицо стало совершенно безразличным, маской. — Это напоминание, — сказал он так тихо, что Дазаю пришлось податься вперёт. — Напоминание о том, что даже Сын Божий был предан, подвергнут пыткам и убит теми, кого пришёл спасти. Что высшая жертва может быть воспринята как слабость и использована против жертвующего. Это символ того, что любая чистота будет осквернена. Любая любовь — предана. Любая вера — обращена в свою противоположность. Я ношу его, чтобы никогда не забывать, в каком мире я живу. И чтобы мои клиенты, целуя его в порыве страсти или покаяния, целовали символ собственной духовной смерти. Он говорил без пафоса, констатируя факт. И в этом было что-то бесконечно одинокое и страшное. — Мой комментарий, — голос Дазая был хриплым. — Вы превратили символ надежды в символ отчаяния. Это не напоминание. Это самоистязание. Вы пытаетесь распять себя на этом кресте каждый день, снова и снова. — Возможно, — согласился Фёдор, и вдруг он пошатнулся. Легко, почти незаметно. Но Дазай уловил это. Бледность стала мертвенной, на лбу выступила испарина. — Но это… моя форма существования. Третий круг. Быстро. У меня… не так много времени. — Что с вами? — резко спросил Дазай, начиная вставать. — Сидите! — в голосе Фёдора впервые прозвучала сталь, командная нота. Он вынул из кармана флакон, проглотил таблетку, запивая глотком воды из бутылки, стоявшей рядом. — Побочные эффекты. Ничего серьёзного. Мой последний вопрос. Он глубоко вдохнул, собравшись, и его взгляд снова стал острым, пронзительным. — Если бы у вас была власть, прямо сейчас, вырвать меня из этой жизни, из-под власти Мори, дать мне свободу — сделали бы вы это? И если да, то что бы вы потребовали взамен? Мир сузился до этого вопроса. До двух мужчин, сидящих в пустом ангаре, окружённых книгами и химикатами. Дазай понимал, что это не гипотетический вопрос. Это предложение. Крик о помощи, завёрнутый в философскую оболочку. Или ещё одна ловушка. Он ответил не задумываясь, исходя из той пустоты, которую он только что обнажил. — Да. Сделал бы. Не задумываясь. А взамен… — он посмотрел прямо в фиолетовые глаза, полные боли и вызова. — Взамен я бы потребовал, чтобы ты перестал быть тенью. Чтобы ты стал моим… противовесом. Моим оппонентом в этой игре под названием жизнь. Моим единственным другом. Или врагом. Не важно. Главное — чтобы ты был реальным. Чтобы твой свет горел не от моего интереса, а от твоего собственного. Вот моя цена. Свобода в обмен на то, чтобы ты перестал быть призраком. Тишина. Фёдор смотрел на него широко раскрытыми глазами. В них плескалась буря — недоверие, надежда, страх, насмешка. И что-то ещё, давно похороненное и забытое. Его губы дрогнули. — Вы… идиот, — прошептал он, и голос его сорвался. — Вы предлагаете сделку, в которой заведомо в проигрыше. Я — сломанный механизм. Я не могу быть тем, о чём вы просите. — Мой последний вопрос, — перебил его Дазай. — Чего ты хочешь, Фёдор? Не как система выживания. Не как исследователь. А ты. Сейчас. Самый сокровенный, самый нерациональный, самый человеческий твой порыв. Скажи. Фёдор замер. Казалось, он остановил дыхание. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. В его глазах боролись демоны, которых он так тщательно держал взаперти. И когда он заговорил, это был сломанный, хриплый шёпот, полный стыда и отчаяния: — Я хочу… чтобы эта игра никогда не заканчивалась. Я хочу, чтобы эти три часа растянулись на вечность. Я хочу, чтобы кто-то смотрел на меня так, как ты смотришь сейчас — не как на вещь, не как на эксперимент, а как на… загадку, которую стоит разгадывать, даже если отгадка убьёт. Я хочу, чтобы ты спас меня, даже если я не верю в спасение. Я хочу… — его голос окончательно сорвался, и он отвернулся, пряча лицо в тени. — Я хочу перестать быть тем, кто я есть. И это самое ужасное желание, потому что оно невозможно. После этих слов в ангаре воцарилась тишина, более громкая, чем любой звук. Дазай почувствовал, как что-то в нём сдвинулось, перевернулось, встало на место. Он видел не холодного манипулятора, а мальчика, которого в семнадцать лет продали в рабство и который построил себе крепость из цинизма, чтобы выжить. И который теперь, впервые за много лет, сделал в этой крепости брешь. Он медленно встал, подошёл к Фёдору и опустился перед его креслом на одно колено, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Он не прикасался к нему. — Тогда слушай, — тихо, но чётко сказал Дазай. — Игра только началась. Эти три часа — всего лишь пролог. Я не знаю, как вырвать тебя из этой системы. Но я знаю, что буду пытаться. Потому что ты стал для меня реальностью. И я не намерен терять единственную реальность, которая имеет для меня значение. Мы оба — сломанные механизмы. Может быть, из наших обломков можно собрать что-то новое. Что-то не идеальное, но… живое. Фёдор поднял на него глаза. Они были влажными. Ни одна слеза не скатилась, но влага блестела на ресницах, делая фиолетовый цвет ещё более глубоким и пронзительным. — Мори никогда не отпустит меня. Я его самый ценный актив. И он знает все мои слабости. Все мои болезни. Он… как учёный, который любит своё изобретение только до тех пор, пока оно работает. — Тогда мы найдём способ сломать его машину, — сказал Дазай, и в его голосе зазвучали стальные нотки дельца, сокрушавшего компании. — Мы будем действовать медленно. Осторожно. Ты остаёшься там. Но отныне ты не один. У тебя есть я. И у меня… есть ты. Он протянул руку, не для рукопожатия, а ладонью вверх — предложение, приглашение, клятва. Фёдор смотрел на эту руку, на длинные, изящные пальцы, на тонкие бледные шрамы на запястье. Он смотрел долго. Потом медленно, будто преодолевая невидимую силу, поднял свою. Его пальцы были холодными, как лёд, и слегка дрожали. Он положил свою ладонь на ладонь Дазая. Контакт. Первый настоящий контакт, не как клиента и проститута, не как экспериментатора и субъекта, а как двух одиноких душ, нашедших друг друга в кромешной тьме. — Это опасно, — прошептал Фёдор. — Для нас обоих. — Вся моя жизнь — это поиск опасности, которая наконец-то сможет меня убить или оживить, — ответил Дазай, мягко сжимая его пальцы. — А твоя? Фёдор впервые за всю встречу позволил себе слабую, неуверенную, но настоящую улыбку. — Моя жизнь — это тюрьма. А ты предлагаешь побег. Даже если он приведёт к гибели… это будет мой выбор. В этот момент где-то далеко, за стенами ангара, прозвучал гудок корабля, глухой и протяжный, как крик какого-то доисторического существа. Он напомнил им, что внешний мир существует. Что время идёт. Что игра вышла на новый, непредсказуемый уровень. Дазай помог Фёдору подняться. Тот всё ещё был слаб, но держался прямо. — Тебе нужно назад, к Мори? — Да. До вечернего приёма. Меня уже, наверное, ищут. — Фёдор отпустил его руку, и его лицо снова стало маской, хотя в глазах ещё теплилось что-то новое, хрупкое. — Я свяжусь с тобой. Через безопасный канал. Не пытайся искать меня первым. — Я буду ждать, — просто сказал Дазай. Они молча пошли к выходу, каждый погружённый в свои мысли, в свои планы, в свой новый, общий страх и надежду. У ворот они разошлись, не оглядываясь. Дазай сел в свой Rolls-Royce и долго сидел, глядя на заброшенный склад, где только что произошло что-то, что изменило всё. А Фёдор, выйдя на набережную, достал свой клиентский телефон и набрал номер. — Сенсей, — сказал он голосом, в котором не было ни капли той хрупкости, что была минуту назад. — Всё прошло хорошо. Клиент доволен. Деньги поступили?.. Хорошо. Я возвращаюсь. Через двадцать минут. Он положил трубку и посмотрел на свою ладонь, где ещё оставалось эхо тепла от прикосновения Дазая. Потом сжал её в кулак, спрятав это тепло внутрь, в самое сердце, где оно должно было согревать его в предстоящие часы фальшивых улыбок и чужих прикосновений. Игра началась. И ставки стали неизмеримо выше. Теперь на кону была не просто истина или спасение от скуки. На кону была свобода. И, возможно, душа. Или то, что от неё осталось.