Апатия-7

Место, в которое привёл Фёдор, оказалось маленьким, почти крошечным заведением, затерянным в лабиринте старых улочек, которые ещё помнили довоенную Йокогаму. Вывески не было — лишь тусклый свет, пробивавшийся сквозь матовое стекло окна, и иероглиф «чай», нанесённый чёрной тушью прямо на дверь из потрескавшегося дерева. Внутри пахло старыми книгами, влажным деревом и густым, терпким ароматом заваривающихся листьев. Воздух был тёплым и плотным. Интерьер состоял из трёх столиков, грубых, но тщательно отполированных временем, и длинной барной стойки, за которой хозяин — сгорбленный старик с лицом, испещрённым морщинами, как карта неведомой страны — медленно перебирал глиняные чайники. Он лишь кивнул Фёдору, не выражая ни малейшего удивления от вида его спутника в костюме, стоимость которого, вероятно, превышала месячную выручку этой чайной. Они сели у дальней стены, в углу, где тень была особенно густой. Свет от бумажного фонаря падал на стол, освещая лишь их руки. Дазай снял пальто, аккуратно повесив его на спинку стула. Фё дор расстегнул своё, но не снял, словно оставляя возможность для быстрого отступления. Под пальто была всё та же бордовая рубашка, и теперь Дазай разглядел тонкую серебряную цепочку, спускавшуюся от ошейника и терявшуюся в вырезе. — Они не задают вопросов, — тихо сказал Фёдор, следуя за его взглядом. — И не запоминают лиц. Это одно из немногих мест в городе, где можно быть невидимым, даже будучи на виду. — Полезное свойство, — заметил Дазай, усаживаясь поудобнее. Его поза была расслабленной, но внутренне он был собран, как струна. — Для людей вашей… профессии. — Для людей любой профессии, где есть секреты, — парировал Фёдор. Он ловко поймал взгляд хозяина и едва заметно кивнул. Через мгновение перед ними появились два простых керамических чайника и две такие же чашки без единого узора. — Я прошу заваривать корень имбиря с щепоткой корицы. Это согревает без лишнего возбуждения нервной системы. Вам я заказал сэнтя. Надеюсь, не ошибся. — Идеально, — сказал Осаму, наблюдая, как Фёдор длинными, изящными пальцами начинает ритуал заваривания. Движения его были отточенными, лишёнными суеты, полными грации. — Вы сказали, люди — системы, — начал Дазай, делая первый глоток. Чай оказался превосходным, с лёгкой горчинкой и послевкусием свежести. — Но система подразумевает цель. Какова цель вашей системы, Фёдор? Тот поднёс свою чашку к губам и сделал маленький, бесшумный глоток. Его фиолетовые глаза, казалось, вбирали тусклый свет комнаты. — Выживание, — ответил он просто. — Базовая функция любой биологической системы. Всё остальное — надстройки: эмоции, убеждения, иллюзии. Они лишь потребляют энергию, необходимую для поддержания жизнедеятельности. — Сухое определение, — усмехнулся Дазай. — Но разве работа в «Павильоне» — это оптимальная стратегия выживания? Риски для здоровья, зависимость от Мори, постоянная угроза со стороны таких, как тот парень с бритвой… — Стратегия определяется исходными данными, — перебил его Фёдор, и его голос приобрёл лекторские, почти гипнотические нотки. — В семнадцать лет, с нулевыми ресурсами, паспортом с просроченной визой и туберкулёзом в запущенной стадии, круг оптимальных решений крайне ограничен. Мори предоставил медицинскую помощь, защиту, крышу над головой и пищу. Взамен он получил объект для инвестиций. Это была чистая экономика. Моё тело стало активом. А актив необходимо поддерживать в кондиции, отсюда диета, режим, лекарства. Всё рационально. Он говорил о себе как о вещи, о предмете. И в этой отстранённости не было жалости к себе — лишь холодная, пугающая ясность. — А душа? — тихо спросил Дазай, наклоняясь вперед. — Или вы и её считаете ненужной надстройкой? Фёдор на секунду замер, его взгляд стал непроницаемым. — Душа — это термин для непознанного. Я предпочитаю понятие «сознание». А сознание… оно пластично. Его можно научить находить эстетическое удовольствие в самых противоестественных ситуациях. Можно привить ему вкус к определённому виду боли — не физической, а той, что возникает при наблюдении за разложением чужой морали. Клиенты «Павильона» приходят за телом. А я изучаю, как быстро их дух становится глиной в моих руках, когда они получают то, за чем пришли. Это мой личный эксперимент. Моё развлечение. Дазай почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Не от отвращения, а от узнавания. Он сам искал способы развлечь своё сознание, заставить его чувствовать что-то, пусть даже боль, страх, отчаяние. Но его методы были направлены на саморазрушение. А методы Фёдора… были направлены вовне. Он разлагал других, чтобы доказать себе же теорию о тщетности и греховности человеческой природы. — Вы играете с людьми, — констатировал Дазай. — А вы играете со смертью, — так же прямо ответил Фёдор. Его глаза сузились. — Шрамы на запястьях. Следы от попыток повешения на шее, тщательно скрытые высоким воротником. Вы ищете способ выйти из системы под названием «жизнь». Я же пытаюсь доказать, что система «жизнь» изначально порочна и не стоит того, чтобы в неё играть. Мы — две стороны одной медали, Дазай-сан. Тишина в чайной стала звенящей. Даже старик за стойкой замер, словно прислушиваясь к гулу, идущему от их столика. Дазай был ошеломлён. Никто, никто не читал его так с первого взгляда. Никто не осмеливался говорить об этом так прямо. И вместо гнева или смущения он почувствовал дикий, почти неприличный восторг. Он рассмеялся. Тихим, искренним смехом, который давно не звучал в его груди. — Боже, — выдохнул он, откидываясь на спинку стула. — Вы невероятны. Вы — как живое зеркало, которое показывает не отражение, а рентгеновский снимок. Фёдор впервые позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. — Рентгеновское излучение вредно для здоровья. Будьте осторожны. — Слишком поздно для предостережений, — парировал Дазай, его взгляд стал пристальным, горящим. — Итак, ваш эксперимент. Он приносит удовлетворение? — Он приносит данные, — поправил Фёдор. — Удовлетворение — это эмоция. Я наблюдаю закономерности. Самые морально устойчивые ломаются после трёх-четырёх визитов. Богатые скучают быстрее, чем те, кто пробился из низов. Религиозные люди испытывают самый острый стыд, а значит, и самый острый кайф от его преодоления. Это всё предсказуемо. Скучно. — А я? — неожиданно спросил Дазай. — Я вписываюсь в вашу схему? Богатый, скучающий… наверняка морально не слишком устойчивый. Фёдор внимательно посмотрел на него, долго, так что Дазаю стало не по себе. — Вы — аномалия. Вы пришли не за телом. Вы пришли за… смыслом. Или за его отсутствием. Вы ищете того, кто сможет понять глубину вашей скуки. Это делает вас одновременно и интересным, и опасным субъектом для исследования. — Опасным? Для кого? Для вас? — Для чистоты эксперимента, — пояснил Фёдор, отпивая ещё чая. Его бледные пальцы крепче сжали чашку, словно ища в её тепле опору. — Ваше вмешательство может внести неучтённые переменные. — А если я предложу вам новый эксперимент? — голос Дазая понизился, стал заговорщицким. — Совместный. На двоих. Без клиентов, без Мори, без правил «Павильона». Чистая игра интеллектов. Игра на выживание… или на понимание. Фёдор замер. В его глазах промелькнула быстрая, словно молния, искра — азарта? Страха? Любопытства? — Какие условия? — Пока — никаких. Только встреча. Завтра. Не здесь. Не в клубе. На нейтральной территории. Мы задаём друг другу по одному вопросу. Искренний ответ обязателен. Если кто-то солжёт или откажется — игра заканчивается. — А цель игры? — Узнать, какая из наших систем окажется более… прочной. Или более интересной в своём распаде. Долгая пауза. Фёдор смотрел в свою чашку, словла разглядывая в темноте чайных листьев некое предсказание. Потом он медленно поднял голову. — Я не выхожу за пределы территории, определённой Мори, без сопровождения. — Тогда сопровождать буду я, — мгновенно ответил Дазай. — Как деловой партнёр, заинтересованный в… эксклюзивных услугах. Мори не откажет, если сумма будет соответствовать. — Вы готовы платить за просто разговор? — в голосе Фёдора прозвучала лёгкая насмешка. — Я готов платить за то, чтобы разбить зеркало, в которое я смотрюсь каждое утро. А вы, кажется, являетесь идеальным молотком. Фёдор снова улыбнулся. На этот раз улыбка была чуть шире, обнажив идеально ровные, белые зубы. Она была красивой и пугающей. — Хорошо. Завтра. В 4 часа дня, когда «Павильон» закрыт. Я передам Мори ваше предложение. Он согласится. Сумма… пусть будет пять миллионов иен за три часа. Фёдор кивнул, как будто это было ожидаемо. Он допил свой чай и встал. Его движения были по-кошачьи плавными. — До завтра, Дазай-сан. Место встречи... я пришлю вам смс. Будьте готовы к нестандартным условиям. И помните — с этого момента мы оба становимся переменными в уравнении друг друга. Результат непредсказуем. Он надел пальто, кивнул старику за стойкой и вышел в ночь, не оглянувшись. Дазай остался сидеть, доливая в остывающую чашку горячий чай. Его руки слегка дрожали — не от холода, а от переизбытка ощущений. Скука рассеялась, словно туман под утренним солнцем. Её место заняло напряжённое, лихорадочное ожидание. Он достал телефон и одним движением перевёл десять миллионов иен на счёт анонимной фирмы, связанной, как он знал, с Мори. Плата за билет в игру. Самую интересную игру в его жизни. А Фёдор, выйдя на пустынную улицу, прислонился к холодной стене и закрыл глаза. Приступ слабости и головокружения накатил на него волной. Он достал из кармана тот самый маленький флакон, высыпал на ладонь две крошечные таблетки и проглотил их, не запивая. Физическая оболочка давала сбой. Но сознание работало с безупречной чёткостью. Он достал простой, дешёвый телефон — не тот, что для клиентов — и отправил заранее заготовленное сообщение с адресом. Затем он поднял глаза к небу, где сквозь разрывы в облаках проглядывали редкие звёзды. «Аномалия, — подумал он. — Самый опасный и самый ценный вид данных. Поживём — увидим, Дазай Осаму, кто из нас окажется более искусным хирургом, способным вскрыть душу другого, не причинив вреда… или причинив именно тот вред, который необходим для чистоты эксперимента». Он оттолкнулся от стены и растворился в темноте, направляясь обратно к своей золотой клетке, в предвкушении завтрашнего дня, который, он чувствовал, может изменить правила всего, что он знал о мире и о себе самом.