Дом цвета Индиго

Трон давил на плечи. Не физически — Рхазар был достаточно силен, чтобы вынести вес любого трона, любой короны, любого церемониального одеяния, которое на него навешивали слуги. Давило знание, что каждое его слово теперь — закон. Каждый жест — политический акт. Каждый взгляд, брошенный в сторону или задержавшийся на ком-то дольше положенного, — сигнал, который советники растолкуют, разберут, используют. Прошел год с тех пор, как он победил в поединке, когда тело старшего брата унесли с арены — живого, но поверженного, с переломанными ребрами и яростью, которая до сих пор жгла ему глаза при каждой случайной встрече во дворце. Год с тех пор, как Дракан, лежа на песке и сплевывая кровь, прошипел: «Ты еще пожалеешь, мальчишка». Рхазар не сомневался, что так и будет. Дракан не умеет прощать. Но пока старший брат зализывал раны и плел интриги в тени, Рхазар делал то, ради чего взял власть не по праву рождения, а по праву силы: он открывал Каррах. Это было его мечтой с юности. Пока отец, старый Карраан-Мудрый, еще сидел на троне, Рхазар часами просиживал в дворцовой библиотеке, изучая древние хроники. Тысячелетия назад Каррах не был закрыт. Тогда их мир торговал с другими планетами, принимал послов, отправлял собственные корабли к далеким звездам. Потом пришла война. Хроники умалчивали о том, с кем именно воевали предки, — страницы были вырваны, файлы повреждены, — но исход описывали ясно: Каррах победил, но дорогой ценой. Потери были так велики, что тогдашний правитель, Карр-Раан Затворник, объявил Великое Закрытие. Никаких гостей. Никаких контактов. Никаких полетов за пределы системы. Орбитальная защита, активированная в тот год, с тех пор не отключалась ни разу. Тысячи лет изоляции, и за это время Каррах из процветающей державы превратился в легенду — планету-призрак, о которой знали только по старым картам. Рхазар считал это ошибкой. Не просто ошибкой — преступлением против собственного народа. Они варились в собственном соку тысячелетиями, пока галактика шла вперед. Их технологии, некогда передовые, теперь устарели. Их культура, открытая и гибкая, затвердела в ритуалах и запретах. Их народ, смотревший на звезды с надеждой, теперь смотрел на них со страхом. Рхазар хотел это изменить. И теперь, когда трон был его, он мог действовать. Первые шаги были осторожными. Разведывательные миссии — крошечные корабли, отправленные за пределы системы с заданием вернуться и доложить. Потом — дипломатические сигналы, направленные ближайшим цивилизациям. Ответы пришли не сразу, и не все были дружелюбными: кто-то не поверил, что Каррах все еще существует, кто-то предпочел держаться подальше от планеты с репутацией «закрытой и агрессивной». Но некоторые откликнулись. В основном — торговцы, дельцы нейтральных секторов, те, кто видел в новом рынке выгоду. Одним из таких дельцов был человек по имени Оррин — низкорослый, лысый, с вечно прищуренными глазами и улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего, но и ничего угрожающего. Оррин представлял интересы нескольких торговых гильдий нейтрального сектора и предложил Рхазару сделку: он обеспечит каррахийцам выход на галактический рынок, а Рхазар взамен предоставит доступ к ресурсам планеты. И для заключения сделки Оррин пригласил Рхазара на личную встречу. На Тау-Ригель. Рхазар знал, что такое Тау-Ригель. Гигантская станция в нейтральном секторе, которая официально называлась «торговым хабом», а неофициально — «рынком всего». Там продавали технологии, информацию, услуги. И живых существ. Аукционы на Тау-Ригеле были знамениты на всю галактику, и слава эта была дурной. Но Оррин настаивал: такова культура их гильдии, все крупные сделки заключаются именно там, на нейтральной территории, в непринужденной обстановке, за бокалом хорошего алкоголя и наблюдением за лотами. Если Рхазар хочет партнерства — он должен принять правила игры. Теперь, сидя в приватной ложе, скрытой тонированным стеклом, он думал, что это было ошибкой. Не политической — с политической точки зрения все было верно, Оррин и его партнеры были довольны, сделка близилась к подписанию, и Каррах уже выигрывал от первых договоренностей. Ошибка была личной. Рхазару было тошно. Аукционный зал гудел, как гигантский улей. Сотни существ теснились на ярусах, выкрикивали ставки, размахивали руками, щупальцами, конечностями всех форм и размеров. На сцене, залитой ослепительным светом, одного за другим выставляли лоты: редкие минералы, конфискованное оружие, произведения искусства сомнительного происхождения, живые существа. Последних Рхазар старался не разглядывать. Не потому, что был брезглив или равнодушен, — наоборот. Каждый раз, когда на сцену выводили очередного пленника и аукционист начинал перечислять его характеристики, как перечисляют характеристики скакуна или боевого дрона, Рхазар чувствовал, как внутри что-то сжимается. Он почти не смотрел на сцену. Почти не слушал. Вместо этого он крутил в пальцах бокал с местным вином — слишком сладким, слишком приторным, — и думал о том, что скажет совету, когда вернется. Оррин что-то говорил о торговых маршрутах. Кто-то из его партнеров, сидевший справа, — Рхазар не запомнил его имени, только то, что он был покрыт чешуей и пах рыбой, — поддакивал. Сделка шла своим чередом. Рхазар ждал, когда все закончится. Аукционист объявил очередной лот. Рхазар не расслышал номера и не стал переспрашивать. Сцена была далеко, а он, хоть и обладал острым зрением, не хотел всматриваться. Он отпил еще глоток вина и отвернулся к Оррину, чтобы задать какой-то ничего не значащий вопрос. И в этот момент один из партнеров — тот самый, чешуйчатый, — подался вперед и издал странный звук, нечто среднее между свистом и цоканьем языка. Это, видимо, выражало одобрение, потому что второй партнер, гуманоид с зеленоватой кожей и жесткими гребнями на голове, тоже посмотрел вниз и кивнул. — А этот ничего, — сказал он. — Высшее качество. Давно не видел таких. — И не говори, — чешуйчатый прищелкнул языком. — Земляне вообще редко попадают на аукционы, а этот смотри, какой чистый. Без модификаций. Без имплантов. Естественный, дикий почти. Такой товар на вес золота. — Да ладно, — отмахнулся Оррин. — Земляне сейчас везде. Туристы, торговцы, наемники. Девять из десяти кораблей в секторе — с Земли. Подумаешь. — Не скажи, — чешуйчатый покачал головой, и его рыбьи глаза блеснули. — Этот не турист. Ты посмотри на него. Такие не путешествуют. Такие где-то работают, пока не попадут в переплет. И посмотри, как он стоит — не дрожит, не плачет, не кричит. Гордый, наверное. В любом случае — высший класс. Оррин, ты должен уговорить нашего синего друга купить его. — Что? — Оррин удивленно поднял брови. — С чего бы? — Традиция, — чешуйчатый растянул рот в подобии улыбки, показав два ряда острых зубов. — Когда заключаешь крупную сделку, нужно купить сувенир. На удачу. А что может быть лучше, чем экзотический раб? Будет напоминать о сегодняшнем дне. Рхазар хотел ответить, что в его культуре не торгуют живыми людьми, но сдержался. Политика. Дипломатия. Он здесь не для того, чтобы читать морали местным дельцам. Он здесь, чтобы заключить сделку, выгодную для Карраха. И если для этого нужно купить какого-то землянина — он купит. Он повернулся к сцене — и замер. Внизу, в круге слепящего света, стоял человек. Маленький, тощий до хрупкости, с острыми ключицами, выступающими над вырезом грубой туники. Кожа бледная, с желтоватым оттенком, какой бывает у долго болеющих или долго не видевших солнца. На запястьях — следы от веревок, красные, воспаленные, кое-где запекшаяся кровь. Волосы черные, чуть вьющиеся, спутанные, падали на лоб, закрывая половину лица. Рхазар заметил, как человек щурится, пытаясь разглядеть зал, и понял: он плохо видит. Беззащитен. Дезориентирован. И он стоял посреди сцены, под взглядами сотен существ, которые оценивали его, как товар, и не дрожал. На его лице не было страха, который Рхазар привык видеть у пленников. Было что-то другое. Пустота? Смирение? Или, может быть, отстраненность — как у человека, который уже принял свою участь и не видит смысла бороться. И вместе с тем — что-то еще. Что-то, что Рхазар не мог назвать, но что заставило его податься вперед, вглядываясь. Даже с такого расстояния Рхазар видел его глаза, темные, усталые, окруженные тенями недосыпа. В них стояла странная, глубокая печаль, что живет в человеке годами, становится частью его лица, его осанки, его дыхания. Но там, на дне этой печали, был огонек упрямства человека, который всю жизнь прожил без света, но не разучился видеть в темноте. Рхазар смотрел на него и не мог оторваться. Он видел много красивых существ. В его гареме были мужчины и женщины с совершенными телами и лицами, от которых захватывало дух. Он привык к красоте. Но этот человек не был красив — во всяком случае, не той красотой, которую ценят на Каррахе. Он был бледным, изможденным, избитым. И все же что-то в нем притягивало. — Что, понравился? — голос Оррина вывел его из задумчивости. — Сколько за него дают? — спросил Рхазар, не оборачиваясь. — Сейчас ставки поднимутся, — чешуйчатый ухмыльнулся. — Смотрите. В зале действительно разгоралась борьба. Цена росла быстро: десять тысяч, одиннадцать, двенадцать. Когда кто-то выкрикнул двадцать в зале на секунду стало тихо. Аукционист занес молоток, объявляя последнюю ставку. Рхазар не знал, зачем ему землянин. У него не было привычки покупать рабов, тем более с других планет. В дворцовый гарем мечтали попасть многие, это был статус — оказаться подле правителя и иметь право родить от него наследника. Рхазар не знал ни одного случая, когда в гарем Карраха попадали пришельцы, и именно это он сейчас собирался сделать. Привезти на свою закрытую планету первого иноземца в качестве нового наложника. Наверное, советники будут в ярости. Рхазар хищно ухмыльнулся. — Тридцать тысяч, — сказал он. Голос прозвучал громче, чем он ожидал. Чешуйчатый партнер присвистнул — тот самый присвист, который Рхазар слышал раньше. Оррин удивленно поднял брови. Аукционист на сцене подался вперед, вглядываясь в ложу, и его голос разнесся по залу: — Тридцать тысяч от гостя в ложе номер семь! Кто даст больше? Тридцать тысяч — раз! Тридцать тысяч — два! Рхазар смотрел на человека внизу. Тот стоял все так же неподвижно, глядя перед собой, и Рхазару на мгновение показалось, что их взгляды встретились. Глупость, конечно. С такого расстояния человек не мог его видеть, даже если бы он не сидел за тонированным стеклом. Но все равно — этот неподвижный, печальный взгляд вонзился в него, как игла, и остался там, внутри. — Три! Удар молотка. Продано. — Вот и сувенир, — чешуйчатый хлопнул Рхазара по плечу. — Поздравляю. Рхазар не ответил. Он смотрел, как охранники уводят человека со сцены и чувствовал себя странно. — Приведите его ко мне, — сказал он, вставая. — Сделку обсудим позже. Сейчас я хочу увидеть покупку. И он вышел в смежный кабинет, оставив партнеров переглядываться за его спиной. Сердце билось быстрее обычного — глупость, он же воин, он привык к стрессу, он выдержал бой с тремя сиблингами и не дрогнул. А теперь не мог успокоиться от взгляда человека, который даже не мог его видеть. Рхазар сел в кресло и стал ждать. В кабинете было тихо. Мягкий свет, обитые тканью стены, ковер на полу — островок покоя после шума аукционного зала. Он смотрел на дверь и мысленно перебирал все, что знал о землянах. Их планета была далеко, в другом секторе галактики. Они были молодой расой — всего несколько десятилетий как вышли в дальний космос. Физически слабые, недолговечные, но упрямые и быстро размножающиеся. Их корабли бороздили все известные сектора, их туристы совали нос в каждую дыру, их торговцы торговали всем подряд. Некоторые считали их угрозой, другие — досадной помехой. Рхазар не имел предубеждений. Он вообще старался судить о людях по поступкам, а не расам. Но сейчас, ожидая, когда приведут его землянина, он чувствовал нечто иное. Любопытство. Почти детское — такое, какого он не испытывал с тех пор, как стал правителем. Дверь открылась. Охранники втолкнули человека внутрь и исчезли, закрыв за собой дверь. В кабинете повисла тишина. Землянин стоял на пороге, щурясь, пытаясь разглядеть комнату. Рхазар видел, как он напряжен, — плечи подались вперед, руки сжаты в кулаки, хотя дрожь в пальцах выдавала страх, который он так старательно скрывал. В тусклом свете кабинета, без слепящих прожекторов, Рхазар наконец смог разглядеть его как следует. Он был еще более хрупким, чем казался со сцены, — кожа да кости, острые углы, множество синяков на теле. Туника висела мешком, открывая ключицы — такие острые, что Рхазару захотелось немедленно накормить это существо. Волосы были грязными, но под слоем пыли угадывался красивый черный цвет. Лицо — узкое, с правильными чертами, только слишком бледное, изможденное. И глаза — темные, глубокие, смотрящие прямо на него, несмотря на то, что человек явно почти ничего не видел. Рхазар заговорил первым. Не потому, что хотел показать власть, — наоборот, ему хотелось, чтобы этот напряженный, дрожащий человек перестал бояться, — когда молчание затянулось и стало неловким. — Ты не похож на раба. Кто ты? Землянин ответил не сразу. Обвел взглядом комнату — наверное, пытался понять, где находится и кто с ним говорит. Его голос был тихим, хрипловатым, но не слабым — в нем слышался стержень. — Никто. Просто… человек. Рхазар посмотрел на плечи, которые явно не привыкли к физическому труду, и понял, что землянин говорит правду. Это действительно был не воин, не наемник, не путешественник. Это был обычный, заурядный человек, каких миллиарды на Земле. И он каким-то образом оказался здесь — на станции Тау-Ригель, в клетке, на сцене, под прицелом сотен взглядов. — Ты больше не просто «человек», — сказал Рхазар. Ему хотелось, чтобы он понял: все изменилось. Его старая жизнь кончилась, и началась новая. — Теперь ты принадлежишь дому Каррах. Как тебя зовут? Пауза. Потом — тихий, но твердый ответ. Человек, стоящий перед ним, назвал свое имя: два слога, легкие, как дыхание. Рхазар повторил их — и на его языке они прозвучали тяжелее, глубже, как камень, брошенный в воду. — Р-р-рэн. Он увидел, как человек вздрогнул. Едва заметно — просто дрогнули ресницы, — но Рхазар заметил и отложил в памяти: этому существу небезразлично, как произносят его имя. Он встал, представляясь, — мельком, словно это не имело значения, словно он не был правителем целой планеты, — и направился к двери. У порога обернулся, потому что нужно было что-то сказать. Что-то, что закрепит момент. — Идем со мной. И землянин пошел, как идут за тем, кого решили признать проводником. Рхазар смотрел на него и чувствовал странное тепло в груди.

***

Корабль, на который Рэна привели после аукциона, отличался от контрабандистского судна так же сильно, как императорский дворец отличается от придорожной лачуги. Здесь не было ржавых перегородок, не было оголенных проводов под потолком, не было запаха машинного масла и застарелой рвоты. Вместо этого — широкие коридоры с мягким освещением, стены, обитые тканью глубокого синего цвета, полы, устланные чем-то вроде ковра, только более плотного, гасящего шаги. Воздух был теплым, но не душным, и пах чем-то похожим на хвою и мускатный орех — тот самый запах, который Рэн впервые ощутил, войдя в кабинет после аукциона. Он шел за Рхазаром, едва переставляя ноги. Туника, выданная на станции, была слишком тонкой для прохладного воздуха корабля, и он зябко поводил плечами, но не жаловался. Ему вообще не хотелось сейчас говорить. Не хотелось думать. Организм, до этого державшийся на адреналине и страхе, постепенно сдавал: веки наливались тяжестью, перед глазами плыло, а каждый шаг давался с таким трудом, словно к ногам привязали гири. Он спотыкался на ровном месте, и пару раз ему казалось, что он сейчас упадет, — но какая-то сила внутри заставляла его идти дальше. Упрямство? Или просто привычка не показывать слабость? Рхазар шагал впереди — огромный, прямой, с распущенными волосами, которые колыхались при каждом шаге, доставая почти до пояса. Рэн смотрел на эту спину, плечи, синюю кожу, испещренную бирюзовыми точками, и не мог отвести взгляд. Ему все еще казалось, что это сон. Что он сейчас проснется в своей квартире, под шум дождя за окном, и поймет, что никакого аукциона не было, никакого синего гиганта не было, — просто переработал, перенервничал, уснул прямо на футоне, не раздеваясь. Но холодный воздух корабля был слишком реальным. И инопланетянин, — шагавший впереди, был самым реальным из всего, что Рэн когда-либо ощущал. Они вошли в кабину управления — просторное помещение с огромным панорамным иллюминатором, за которым простиралась бесконечная чернота космоса. В центре кабины стояли два кресла — массивные, обитые темной кожей, явно рассчитанные на существ ростом с Рхазара. Рядом с ними, ближе к стенам, располагались посты управления — приборы, экраны, панели с кнопками, — которые Рэн не мог разглядеть их в деталях. Да и не хотелось ему рассматривать технику. Хотелось сесть. Лечь. Закрыть глаза. Но он стоял, переминаясь с ноги на ногу, не зная, куда себя деть. Рхазар обернулся и посмотрел на него сверху вниз, с высоты своего немыслимого роста. — Садись, — сказал он и указал на одно из кресел. Рэн посмотрел на кресло. Оно было огромным. Подлокотники находились на уровне его груди, сиденье — где-то на уровне пояса. Он представил, как карабкается в него, неуклюже, с дрожащими от усталости руками, и почувствовал, как к горлу подкатывает нелепый, истерический смех. Он — тридцатипятилетний офисный клерк, который никогда не покидал Землю, — сейчас стоит в рубке инопланетного космического корабля и не может забраться в кресло, потому что оно рассчитано на существо вдвое выше и втрое тяжелее его. Все происходящее было настолько абсурдным, что на секунду ему показалось: он действительно спит. Рхазар, видимо, что-то понял по его лицу. Что именно — Рэн не знал: может, колебание, может, усталость, которая проступила сквозь маску спокойствия, — но гигант издал тихий, низкий звук, похожий на смешок. В этом звуке не было издевки. Скорее — удивление, смешанное с сочувствием. А потом он наклонился, подхватил Рэна под мышки — легко, как подхватывают ребенка, — и усадил в кресло. Рэн замер. Прикосновение было мимолетным, но его хватило, чтобы кожа покрылась мурашками. Руки у Рхазара были огромными, прохладными и сухими, с длинными пальцами, которые почти полностью обхватили его грудную клетку. Он почувствовал силу этих рук, что в любой момент может стать разрушительной, но пока остается спокойной и сдержанной. Кресло оказалось невероятно удобным. Оно было слишком большим для него, но это почему-то не мешало. Наоборот — Рэн утонул в нем, как в коконе, и впервые за много дней его тело перестало быть сжатым, напряженным, готовым к удару. Подлокотники поддерживали руки на нужной высоте. Спинка прогибалась под поясницу так, словно кресло подстраивалось под форму тела. Даже подголовник оказался там, где надо, — хотя по логике он должен был находиться на полметра выше. Рэн откинулся назад и закрыл глаза. Несколько секунд он просто дышал, наслаждаясь отсутствием боли. Когда он открыл глаза, Рхазар сидел в соседнем кресле и смотрел на него. Взгляд был прямым, изучающим — заинтересованным. Так смотрят на загадку, которую хочется разгадать, или на диковинного зверька, который случайно забрел в дом и теперь хлопает глазами, пытаясь понять, куда попал. Рэн встретился с этим взглядом — насколько мог, учитывая, что видел он сейчас только смутные очертания лица и два золотых огонька на месте глаз. — Тебе нужно поесть, — сказал Рхазар. Это было утверждением, в котором звучала забота — или что-то, что Рэн счел заботой, потому что отвык от нее так давно, что уже не различал оттенков. Он хотел ответить, что не голоден, — но желудок, услышав слово «поесть», немедленно скрутило спазмом, и Рэн вспомнил, что последний раз ел, кажется, еще на контрабандистском корабле, и это была та самая безвкусная паста, которую выдавливали ему в рот дважды в сутки. Сейчас, когда адреналин схлынул, голод вернулся с утроенной силой. Рхазар что-то сказал в переговорное устройство, и через минуту появился слуга. Худой синекожий каррахиец с коротко стриженными волосами. Он поставил перед Рэном поднос с едой и удалился. Еда была странной: какие-то плоды, похожие на фиолетовые груши, ломти темного хлеба с синеватым отливом, чаша с прозрачным бульоном, от которого шел пряный пар. Рэн смотрел на все это и не решался притронуться, не зная, что из этого можно есть. Плоды? Хлеб? Бульон? Вдруг у него аллергия на местную пищу? Вдруг его желудок не примет чужую еду? Рхазар, казалось, снова что-то понял без слов. Он взял с подноса один из плодов и поднес к губам. Откусил небольшой кусочек, прожевал и проглотил. — Не отравлено, — сказал он, и в голосе снова послышался тот самый низкий, рокочущий смешок. — Ешь. Рэн кивнул и взял плод. Тот оказался мягким, сочным, с кисло-сладким вкусом, который напоминал одновременно и грушу, и киви, и что-то еще, чему он не знал названия. Бульон был солоноватым, пряным, согревающим, а хлеб — плотным и сытным. Рэн ел медленно, осторожно, маленькими кусочками, потому что от голода его слегка подташнивало, и он боялся, что желудок отвык от нормальной еды. Но организм принял пищу с благодарностью. Постепенно внутри разлилось тепло, и это, вкупе с удобным креслом и мерным гулом двигателя начало делать свое дело. Веки налились свинцом. Голова потяжелела. Мысли, до этого судорожно метавшиеся, замедлились и стали путаться. Он отчаянно боролся со сном, как утопающий борется за глоток воздуха. Нельзя спать. Нельзя терять бдительность. Он еще не знает, кто этот синий гигант. Не знает, куда его везут. Не знает, что с ним будет. Он должен оставаться начеку. Должен быть готовым к чему угодно. Годы офисной паранойи, помноженные на дни, проведенные в грузовом отсеке, кричали ему об опасности из каждого угла сознания. Но кресло было слишком удобным, гул двигателя — слишком ровным, а тепло от съеденной еды — слишком усыпляющим. — Спи, — произнес Рхазар тихим, почти мягким голосом, и в этом «спи» не было приказа. Скорее — разрешение. И Рэн сдался. Последнее, что он увидел, прежде чем веки сомкнулись окончательно, — два золотых огонька, горящие на синем лице. Сознание погасло, как гаснет лампочка, и он провалился в глубокий, темный сон без сновидений — первый спокойный сон за все время с момента похищения. А может, первый за долгие годы работы в «Прометее». Рхазар остался сидеть в кресле, глядя на спящего землянина. Тот свернулся в огромном кресле калачиком — насколько это было возможно, — подтянул колени к груди и уткнулся в них лицом, как ребенок, который заснул не в своей постели, но уже не боится чужого дома. Дышал ровно, спокойно, без тех судорожных всхлипов, которые Рхазар слышал от него в первые минуты после аукциона. На бледном лице проступило что-то беззащитное, что-то, отчего Рхазару захотелось накрыть это существо одеялом и никуда не отпускать. Он одернул себя. Глупости. Это просто покупка. Очередной наложник в его гареме. Но глаза не отводил. За иллюминатором проплывали звезды, и корабль уносил их все дальше от Тау-Ригеля, все ближе к планете под названием Каррах — планете, которой не было на земных картах и на которой вот-вот должна была начаться совершенно новая жизнь.

***

Посадка прошла мягко — настолько, что Рхазар едва заметил момент, когда корабль коснулся земли. Пилоты знали свое дело, а дворцовый космодром был оборудован по последнему слову каррахийской техники: гравитационные компенсаторы, мягкие посадочные опоры, система наведения, которая не ошибалась ни на сантиметр. Рхазар поднялся с кресла, размял затекшие плечи и бросил взгляд на соседнее кресло, где все еще спал его землянин. Рэн не пошевелился. Он лежал все в той же позе — свернувшись клубком в огромном кресле, подтянув колени к груди, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Грязные волосы разметались по обивке, туника задралась, открывая острые колени и синяки на голенях. Он выглядел так, словно его выбросило на берег после кораблекрушения. Дышал тихо, едва слышно, и эта тишина встревожила Рхазара сильнее, чем он ожидал. — Эй, — позвал он, склонившись над креслом. Землянин не ответил. Рхазар осторожно коснулся его плеча. Реакции не было — только слегка дрогнули ресницы. Слишком глубокий сон для простого утомления. Так спят те, кто не просто устал, а исчерпал все резервы организма до последней капли. На границе между сном и обмороком. Он наклонился, подсунул одну руку под согнутые колени Рэна, вторую — под спину, и поднял его. Землянин оказался до отвращения легким. Рхазар, привыкший к весу каррахийцев — крупных, мускулистых, с плотными костями, — почти не почувствовал нагрузки. С таким же успехом он мог нести охапку сухой травы. Это ему не понравилось. От землянина остались кожа да кости, и Рхазар мысленно дал себе слово, что это изменится. Его собственность не будет выглядеть, как жертва голодомора. Он вышел из корабля, неся Рэна на руках, и шагнул под бирюзовое небо Карраха. Двойная звезда, вокруг которой вращалась планета, уже поднялась над горизонтом, и ее лучи заливали космодром зеленовато-золотистым светом. Влажный, теплый воздух, пахнущий мускатным орехом и нагретой медью, окутал их обоих. Рхазар вдохнул полной грудью — запах дома, родной, успокаивающий, — и направился к дворцу, возвышающемуся впереди. Белые стены, увенчанные золотистыми куполами, сияли в утреннем свете, и дворец казался не зданием, а живым существом, которое приветствовало своего правителя. Стражники у ворот замерли. Они не ожидали увидеть своего правителя с неизвестным существом на руках. Кожа не синяя, волосы не черные отливом, глаза закрыты, лицо бледное и маленькое, одежда — жалкая тряпка, какие не носят даже самые бедные слуги во дворце. Один из стражников невольно подался вперед, разглядывая пришельца, но встретился взглядом с Рхазаром и тут же отступил. Никто не задал ни одного вопроса. Взгляд правителя был красноречивее любого приказа. Рхазар прошел через ворота в главный двор, и гул голосов, доносившийся из открытых галерей, мгновенно стих. Слуги, спешившие по своим делам, замирали на месте, кланялись и провожали процессию взглядами. Весть о том, что правитель вернулся, разносилась по дворцу быстрее ветра. Весть о том, что он вернулся не один, — еще быстрее. В главном холле его ждали. Советники выстроились полукругом, и их лица выражали ту особую смесь почтительности и неодобрения, которую Рхазар хорошо изучил за прошедший год. Они всегда так смотрели на него: уважали его силу, признавали его власть, но не принимали его идей. Сейчас к привычному неодобрению добавился ужас — откровенный, неприкрытый, застывший в их глазах. Первым заговорил лорд Корван, глава Совета Старейшин, самый старый из собравшихся и самый влиятельный. Его длинные волосы, как и положено члену династической ветви, были заплетены в сложную церемониальную косу с серебряными кольцами, но лицо кривилось так, словно он съел что-то тухлое. — Мой правитель, — его голос был сухим и скрипучим, как старая древесина, — мы получили известие о вашем возвращении. Но мы не получили известия о том, что вы привезете... это. Он указал дрожащим пальцем на Рэна, лежащего на руках у Рхазара. — Что это? — поддержал его второй советник, лорд Тарим, который всегда соглашался с Корваном. — Это, очевидно, не каррахиец. Это даже не гуманоид из известных нам рас. Это... — Землянин, — ответил Рхазар. Слово повисло в воздухе, как брошенный камень. Землянин. Представитель расы, с которой Каррах не контактировал никогда — потому что Каррах не контактировал ни с кем последние несколько тысяч лет. Представитель мира, который для советников был таким же мифом, как древние боги их предков, но сейчас он был здесь. Во дворце. На руках у правителя. Лорд Корван побледнел так сильно, что его синяя кожа приобрела почти серый оттенок. — Мой правитель, — начал он, сдерживаясь из последних сил, — вы помните древние законы? Вы помните Завет Затворника? Ни один чужак не должен ступать на землю Карраха. Это закон, который защищал нас тысячелетиями. И вы нарушили его. Вы привезли сюда это существо, и... Он не договорил. Рхазар зарычал. Его низкий, вибрирующий рык, зародившийся где-то в груди и вырвавшийся наружу, звучал как звериный рокот. Такой звук не нужно переводить ни на один язык. Он означает одно: я — правитель. Я сказал. Вы слушаете. Советник Корван осекся. Лорд Тарим сделал шаг назад. Остальные советники опустили глаза и склонили головы. В холле повисла звенящая тишина, нарушаемая только дыханием: их — учащенным, испуганным, и его — ровным, спокойным, как у хищника, который знает свою силу и не нуждается в том, чтобы постоянно ее доказывать. Рхазар заговорил, не повышая голоса: — Этот человек присоединится к моему гарему немедленно. Отныне он член моего дома. И каждый, кто посмеет причинить ему вред, ответит передо мной. Это понятно? Советники молчали. — Я спросил, понятно ли это, — повторил Рхазар, и в его голосе снова послышался рык, теперь уже предупреждающий. — Да, мой правитель, — выдавил лорд Корван, не поднимая глаз. Остальные закивали, зашептали согласия и закланялись, пятясь назад. Рхазар не стал задерживаться. Он прошел сквозь расступившийся полукруг советников и направился в восточное крыло дворца, где располагался больничный покой. Он шел быстро, но осторожно, стараясь не трясти свою ношу. Землянин лежал у него на руках все так же без сознания, и его голова безвольно покоилась на плече Рхазара. Темные, грязные волосы щекотали шею правителя. Дыхание оставалось тихим, едва заметным. Рхазар чувствовал тепло, исходившее от этого хрупкого тела, и внутри него поднималась странная, незнакомая волна — нечто среднее между тревогой и решимостью. Больничное крыло встретило его запахом трав и стерильной чистоты. Лекари — трое каррахийцев в светлых одеяниях — склонились в поклоне, едва он переступил порог. Главный лекарь, пожилая женщина по имени Иррана, служившая еще его отцу, выпрямилась первой и встретила взгляд правителя без страха. Она была достаточно стара и достаточно опытна, чтобы позволить себе эту вольность. — Мой правитель, — произнесла она, и ее взгляд упал на Рэна. Брови ее поползли вверх. — Это... — Землянин, — ответил Рхазар, предвосхищая вопрос. — Я приобрел его на Тау-Ригеле. Он был в плену у контрабандистов, несколько дней без нормальной еды и воды. Сейчас он без сознания. Осмотри его и сделай все, что нужно. Иррана подошла ближе, разглядывая Рэна со смесью профессионального интереса и личного изумления. Она никогда не видела людей. Никто из присутствующих не видел. Но она была лекарем с пятидесятилетним стажем, и ее руки, когда она потянулась к Рэну, были твердыми и уверенными. — Положите его сюда, — она указала на одну из кроватей — широкую, низкую, с чистым белым бельем. — И расскажите подробно: что с ним случилось, сколько времени он провел в плену, чем его кормили, чем поили. Рхазар опустил Рэна на кровать — осторожно, словно тот был не человеком из плоти и крови, а драгоценной вазой, — и выпрямился. Землянин застонал во сне, но не проснулся. Его голова скатилась набок, волосы разметались по подушке, и в резком свете больничных ламп он выглядел еще более хрупким, чем прежде. Кожа отливала желтизной. Синяки на запястьях проступили отчетливее. Под глазами залегли такие глубокие тени, будто он не спал неделями. Что, вероятно, было недалеко от истины. Рхазар коротко пересказал все, что знал. Иррана слушала, не перебивая, и в ее глазах, по мере рассказа, разгоралось что-то похожее на гнев. Она была лекарем, а лекари на Каррахе не любили, когда с живыми существами обращались хуже, чем со скотом. — Я поняла, — сказала она, когда Рхазар закончил. — Истощение, обезвоживание, возможно, недоедание еще до плена. Следы физического насилия — ушибы, ссадины, веревочные ожоги на запястьях. — И еще он много щурится. — Значит, проблемы со зрением. Я проверю, что можно сделать. — Она повернулась к своим помощникам и начала отдавать приказы: — Приготовьте питательный раствор внутривенно. Проверьте уровень гидратации. Обработайте раны. И подготовьте диагностический сканер — я хочу проверить состояние внутренних органов. Помощники засуетились. Рхазар остался стоять у кровати, глядя на спящего землянина. Он не знал, почему до сих пор не ушел. Ему следовало вернуться в тронный зал, разобраться с советниками, которые наверняка уже рассылали панические сообщения по всему дворцу. Ему следовало встретиться с Оррином — тот прибыл на Каррах вместе с делегацией и ждал подписания договора. У него были дела. У него всегда были дела. Но он стоял и смотрел. Иррана, закончившая раздавать указания, подошла к нему и мягко тронула за локоть: — Мой правитель. Я позабочусь о нем. Вам не о чем беспокоиться. Рхазар моргнул, словно очнувшись от забытья. Да. Ему не нужно здесь оставаться. — Когда он проснется, — сказал он, — немедленно сообщи мне. В любое время дня и ночи. — Будет исполнено, — Иррана поклонилась. Рхазар бросил последний взгляд на спящего и вышел из больничного покоя.

***

Сознание возвращалось медленно, неохотно, как прилив, который никак не может добраться до берега. Рэн медленно открыл глаза. Мир встретил его размытыми пятнами, но все же более четкими, чем он привык за последние дни. Предметы обрели очертания, и это было такое облегчение, что Рэн чуть не задохнулся. Он лежал на мягкой кровати в просторном помещении с высоким потолком и стенами, выложенными светлым камнем. Рядом стояли какие-то приборы, от которых тянулись тонкие трубочки к его руке. На диагностическом экране бежали непонятные символы, не похожие ни на буквы, ни на кардиограмму. В углу комнаты двое слуг в светлых одеяниях переговаривались шепотом, и когда Рэн пошевелился, они одновременно повернули головы. — Очнулся, — сказал один. — Иди, — бросила другая, входя в поле зрения. Она была уже немолода — Рэн не мог точно определить возраст каррахийцев, но видел сеточку морщин вокруг золотистых глаз, видел серебристые пряди в коротко стриженных волосах — и двигалась с уверенностью человека, который провел в этой комнате больше времени, чем где бы то ни было. Она склонилась над Рэном, проверяя показатели на диагностическом экране, и удовлетворенно кивнула. — Хорошо. Уровень гидратации почти в норме. Питательные вещества усваиваются. Сердцебиение стабильное. — Она перевела взгляд на Рэна и заговорила медленнее, четче, явно помня о том, что он не знает язык. — Ты понимаешь меня? Устройство, которое тебе дали, работает? Рэн потянулся к уху и нащупал маленький наушник — он и забыл о нем, потому что тот был легким, почти неощутимым. Должно быть, его надели заново, пока он спал. Переводчик тихо зажужжал, транслируя слова старушки на японский. — Да, — ответил Рэн. Голос прозвучал хрипло, слабо, но он хотя бы мог говорить. — Понимаю. — Меня зовут Иррана, — представилась она. — Ты находишься в больничном крыле дворца, на планете Каррах. Ты провел без сознания почти двое суток. Твое состояние было тяжелым: сильное истощение, обезвоживание, множественные ушибы и ссадины. Мы ввели питательные растворы и провели процедуру коррекции зрения — неполной, потому что твои глаза отличаются от наших, но видеть ты должен лучше, чем раньше. Рэн выслушал все это молча, переваривая. Он пролежал без сознания двое суток. Перед глазами всплыли обрывки воспоминаний: аукцион, синее лицо, кресло, в которое его усадили, просьба — или приказ? — «спи». И он уснул, а очнулся уже на другой планете. — Спасибо, — произнес он наконец, потому что не знал, что еще сказать. Иррана кивнула — просто, по-деловому, но в ее золотистых глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Возможно, ей редко говорили спасибо. Возможно, она просто не ожидала услышать это от инопланетянина, которого привезли во дворец как покупку. Она проверила иглу капельницы, поправила проводки от диагностического экрана и принялась объяснять, что именно делали с ним эти двое суток: полное сканирование организма, очистка крови от токсинов — «продуктов распада, которые накопились из-за голода и стресса», — введение витаминных комплексов и аминокислот, регенерация тканей на запястьях, где веревки оставили глубокие порезы, проверка органов. Все работало нормально, хотя печень была слегка увеличена, а желудок раздражен. Последствия долгого недоедания еще до похищения. — Ты вообще нормально питался? — спросила Иррана тоном, в котором профессиональная строгость мешалась с чем-то почти материнским. — Последние несколько лет. Не только в плену. Рэн отвел глаза. Ответ был очевиден и без слов. Растворимый кофе на завтрак, онигири из автомата на обед, иногда — рамэн быстрого приготовления на ужин. Готовить ему было некогда, денег на нормальную еду не было, а желания заботиться о себе — тем более. Иррана тяжело вздохнула. — Ясно. Мы скорректируем диету. Пока будешь есть то, что я назначу. И спать. Много спать. В этот момент дверь открылась, и один из слуг, тот самый, которого отправляли с докладом, вернулся и тихо объявил: — Правитель идет. Иррана кивнула и отошла от кровати, поправляя складки своего одеяния. Слуги вытянулись по струнке. Рэн инстинктивно попытался сесть прямее, хотя тело все еще было ватным и слабым. На пороге его палаты появился Рхазар. Он был одет иначе, чем на станции, — не в дорожный мундир, а более легкое одеяние, подходящее для дворца: свободные складки темно-синей ткани, перехваченные золотым поясом, и все те же наплечники с солнечным знаком. Волосы были по-прежнему распущены, лишь заплетенная с одной стороны косичка с металлическими кольцами украшала его прическу. Правитель пересек комнату в несколько широких шагов и остановился у кровати, глядя на Рэна сверху вниз. Золотые глаза изучали его лицо, словно выискивая малейшие признаки улучшения. — Ты проснулся, — произнес он, и зрачки его резко расширились. Рэн кивнул. Говорить было все еще трудно — горло пересохло, хотя капельница и делала свое дело. Рхазар повернулся к Ирране: — Каково его состояние? — Стабильное, мой правитель, — ответила она. — Самое страшное позади. Теперь ему нужен покой, усиленное питание и сон. Через несколько дней он сможет вставать, через неделю — вернется к нормальной жизни. Зрение мы частично скорректировали. Полное восстановление займет больше времени, но пока он видит достаточно, чтобы ориентироваться. — Хорошо, — Рхазар бросил взгляд на дверь, и этого оказалось достаточно: Иррана коротко поклонилась и вышла, уводя за собой слуг. Дверь закрылась с тихим щелчком. Рэн и Рхазар остались одни. В комнате повисла тишина, но больше не напряженная, как была в кабинете на Тау-Ригеле. Рхазар сел на край кровати — та прогнулась под его весом, — и оказался ближе, чем когда-либо. Рэн видел его лицо теперь отчетливее: веснушки, рассыпанные по скулам и уходящие к вискам, тонкую сеточку бирюзовых точек, которые едва заметно светились в полумраке. Золотые глаза смотрели на него в упор, и в них больше не было того оценивающего, изучающего выражения, как в первый раз. Было что-то другое. Теплое. — Я знаю, что у тебя много вопросов, — заговорил Рхазар. Его голос звучал тихо, ниже, чем обычно, и рычащие нотки в нем были почти не слышны. — Ты не знаешь, где находишься. Не знаешь, кто я, и что с тобой будет дальше. Я отвечу на все твои вопросы. Но не сейчас. Он сделал паузу, давая словам улечься. — Сейчас ты должен думать только о том, чтобы восстановиться. Ты истощен сильнее, чем, возможно, сам понимаешь. Твое тело работало на последних резервах, и если ты не дашь ему отдохнуть, последствия могут быть серьезными. Иррана — лучший лекарь на Каррахе. Она поставит тебя на ноги. Все остальное подождет. Рэн открыл рот, чтобы возразить. У него действительно были вопросы — десятки, сотни вопросов, — и он не привык откладывать их на потом. Он привык разбираться с проблемами сразу, по мере поступления, потому что если не разобраться сразу, потом они свалятся на голову все вместе. Так было в «Прометее». Так было в приюте. Так было всегда. Но Рхазар поднял руку — не властно, а мягко, останавливая его, — и Рэн замолчал. — Я понимаю, что тебе страшно, но уверяю — тебе больше не нужно бороться. Ты в безопасности. Рэн хотел сказать, что это не так. Что он никогда не был в безопасности. Что безопасность — это иллюзия, в которую верят только те, кому повезло. Но прежде чем он успел произнести хоть слово, Рхазар протянул руку и коснулся его головы. Огромная синяя ладонь легла на волосы — невесомая, осторожная, словно Рэн был фарфоровой куклой, которая может разбиться от малейшего давления, — и медленно, очень медленно провела от лба к затылку. Движение было долгим, мягким, почти ласкающим. Пальцы чуть задержались на виске, ощущая тепло кожи, а затем соскользнули с волос и исчезли. Рэн перестал дышать. Он не помнил, чтобы кто-то когда-нибудь касался его так. Не в медицинских целях, не случайно в толпе, не с насилием — а именно так: нежно, осторожно, как прикасаются к тому, кем дорожат. В приюте их не гладили по голове. В армии — тем более. В офисе к нему прикасались только для того, чтобы передать документы. И вдруг — это. Синий гигант, правитель целой планеты, сидит на краю его кровати и гладит по голове, как ребенка. Это было настолько неожиданно, настолько выбивалось из всего, что Рэн знал о мире, что у него защипало в глазах и перехватило горло. Он заморгал, прогоняя непрошеную влагу, и отвернулся, надеясь, что Рхазар ничего не заметит. Рхазар заметил, но ничего не сказал. Только убрал руку — медленно, словно нехотя — и поднялся с кровати. — Отдыхай, Рэн, — произнес он, и имя прозвучало все с тем же глубоким, рычащим «р», которое делало его тяжелее и весомее. Он ушел. Дверь закрылась за ним, оставляя Рэна одного в больничной палате, в тишине, нарушаемой только писком диагностического экрана. Он смотрел в потолок. Мысли путались. Все происходящее казалось сюрреалистичным — как сон, который продолжается слишком долго, чтобы оставаться сном. Еще неделю назад он лежал на холодном футоне в Токио, а теперь лежит в дворцовой больнице на чужой планете, и ее правитель только что гладил его по голове. Это неправильно, сказал он себе. Так не бывает. В его мире никто не спасал сирот. Никто не заботился о клерках, работающих за гроши. Никто не покупал их на аукционе — разве что для того, чтобы пустить на органы. Расслабляться рано. Доверять — глупо. Скорее всего, за этим последует что-то плата за доброту. Цена, которую он пока не знает, сможет ли заплатить. Рхазар не казался плохим. Эта мысль прокралась в голову тихо, без спроса, и Рэн попытался ее прогнать. Не получилось. Рхазар не казался плохим. Он казался... странным. Непонятным. Иным. Но не плохим. Его прикосновение, его голос, его взгляд — все это было слишком не похоже на то, чего Рэн ожидал от хозяина. Он купил его, но не обращался как с собственностью. Он привез его на свою планету, но не бросил в клетку. Он сидел на краю его кровати и говорил с ним так, словно Рэн был важным, ценным, достойным заботы. «Это ничего не значит», — убеждал себя Рэн. «Он просто хочет, чтобы я быстрее поправился. Для каких-то своих целей. Может быть, для работы. Может быть, для гарема». Рхазар упомянул гарем, и это слово до сих пор отдавалось в голове холодной тревогой. Может быть, для экспериментов. Кто знает, что у него на уме. Но даже эта мысль не вызывала того страха, который должна была. Потому что пальцы, касавшиеся его волос, были прохладными и приятными. Потому что голос, говоривший «спи», был мягким. Потому что в золотых глазах не было жестокости. И это путало больше всего. Рэн закрыл глаза. Усталость накатывала снова — мягкая, убаюкивающая, как волна. Организм требовал сна, и бороться с ним больше не было сил. «Я разберусь с этим позже», — подумал он. Когда поправится. Когда встанет на ноги. Когда узнает ответы на все вопросы, которые Рхазар обещал дать. А пока — спать. Просто спать.