Дом цвета Индиго

Монитор светился мертвенно-белым. Рэн смотрел в него уже четвертый час подряд, и глаза высохли до рези. Он моргнул — веки сомкнулись с тихим шорохом, словно наждачная бумага. Рядом стоял флакон увлажняющих капель, купленный месяц назад. За месяц он ни разу про них не вспомнил. Перед ним плыли колонки цифр: температура питательного раствора в чанах с третьего по двенадцатый, кислотность, электрическая активность тканей. Цифры менялись медленно, и в этом была единственная отличительная черта этой ночи от предыдущей: во втором чане pH упал на ноль-три десятых. Рэн внес поправку в систему, и автоматика загудела, добавляя в раствор корректирующий состав. Он перевел взгляд на соседний экран — камеры наблюдения. Грузовой ангар был пуст и темен, ночные коридоры безлюдны. Все как всегда. Смена тянулась уже восьмой час. Еще четыре — и можно будет уйти. Принять душ, рухнуть на футон, забыться до следующего вечера. А потом — снова сюда. Рэн не помнил, когда последний раз брал отпуск. Кажется, года три назад. Или четыре. Ему некуда было ехать. В комнате отдыха наверху, наверное, еще горел свет. Там было окно, выходящее во внутренний двор, и можно было увидеть кусок неба. Иногда Рэн ходил туда в перерывах — просто стоял, смотрел на серую бетонную шахту, в которой никогда не шел дождь, и ждал, пока автомат нальет ему кофе. Сегодня он еще не поднимался. — Кимура-кун, где отчет по реагентам за ночную смену? Голос начальника отдела прозвучал не как просьба, а как данность. Как шум вентиляции или гул центрифуги в соседней лаборатории — часть фона, к которому Рэн привык за десять лет работы в «Прометей Бионике». — Готов, Ямада-сан, — ответил он, не оборачиваясь. Пальцы уже стучали по клавиатуре, отправляя файл во внутреннюю сеть компании. Ямада хмыкнул и отошел, даже не заглянув в отчет. Он знал, что ошибок там не будет. Кимура не ошибается. На этом и держится весь отдел. Рэн снял очки и принялся протирать стекла подолом лабораторного халата. Ткань была жесткой, с несмываемым желтым пятном от какого-то реактива. Очки — простые, в дешевой черной оправе, купленные четыре года назад. Денег на новые не было, да и эти пока держались: дужка, правда, давно болталась, но изолента решала проблему. Часы на мониторе показывали 7:42 утра. Его смена началась в восемь вечера вчера. Двенадцать часов почти истекли, и единственное, чего ему хотелось — добраться до своей квартиры, упасть на футон и не шевелиться ближайшие восемь часов. А потом — снова сюда. Сутки через двое, а на деле почти каждый день, потому что Такахаси вечно просит подменить, Сато вечно болеет, а начальник вечно говорит: «Кимура-кун, ты же понимаешь, ситуация критическая, бюджет отдела урезали, временные трудности...» Временные трудности длились уже пятый год. В раздевалке пахло хлоркой и чужим потом. Рэн снял халат, аккуратно повесил в шкафчик с табличкой «Кимура Р.», переоделся в свою обычную одежду, купленную в сетевом магазине еще до того, как инфляция съела половину его и без того скромной зарплаты. Сейчас он уже не мог позволить себе даже новые брюки взамен старых, еле держащихся на его тощей заднице. Он задержался у зеркала на пару секунд — ровно столько, чтобы поправить челку, падающую на лоб. Из отражения смотрел мужчина, которому можно было дать и сорок, и все пятьдесят. Осунувшееся лицо с заострившимися скулами, глубокие тени под глазами, сероватая кожа человека, который не видел солнца месяцами. Волосы — черные, прямые, слишком длинные для офисного работника, но на стрижку не было ни времени, ни лишних денег — падали на лоб и закрывали уши. Он машинально зачесал их назад, потом передумал и вернул челку на место: так спокойнее, меньше видно. Он не был уродлив. Где-то под слоями усталости и безразличия еще угадывались правильные черты, ровная линия носа, неплохой разрез глаз. Но Рэн давно перестал об этом думать. В тридцать пять оценка собственной внешности превратилась в чистую утилитарность: опрятен ли? Не пахнет потом? Не нужно ли побриться? Все остальное не имело значения. Не для него. — Кимура-сан, вы еще здесь? — в раздевалку заглянул Такахаси, молодой парень с дневной смены. Вечно крашеные волосы, вечно жвачка во рту, вечно опаздывает. — Слу-у-ушайте, вы не могли бы задержаться на пару часиков? У меня там свидание, а отчет по биоматериалам... — Нет. Слово вылетело раньше, чем Рэн успел подумать. Такахаси захлопал глазами, явно не ожидая отказа от самого безотказного сотрудника «Прометей Бионики». Рэн и сам удивился. Видимо, двенадцать часов на ногах и три ночи без сна сделали свое дело. — Извините, — сказал он тише. — Я очень устал. — А. Ну. Ладно, — Такахаси исчез так же быстро, как появился. Рэн проводил его взглядом. В груди что-то слабо шевельнулось — не то гордость за маленький бунт, не то обреченное понимание, что завтра начальник снова будет просить, и он снова согласится. Потому что не умеет отказывать. Потому что «ответственный». Потому что «на тебе все держится, Кимура-кун». Он поправил очки и вышел в коридор.

***

Улица встретила его мелкой моросью. Зонт лежал дома — утром он забыл его второпях, потому что проспал. Рэн поднял воротник и быстрым шагом направился к метро. Токио будущего мало отличалось от Токио прошлого, если смотреть на него глазами человека, у которого нет денег на будущее. Те же серые коробки зданий, та же толпа, тот же ритм: быстрее, быстрее, не задерживайся, не смотри по сторонам. Где-то над головой, на уровне пятидесятого этажа, проплывали прогулочные шатлы космических туристов — сверкающие, обтекаемые, с панорамными окнами, за которыми виднелись силуэты тех, кто мог себе это позволить. Рэн поднял голову. Шатл исчез в низких облаках. Когда-то в детстве он мечтал о космосе. В приюте у него была потрепанная книжка с картинками далеких галактик, которую он зачитал до дыр. Он помнил, как лежал на своей койке и представлял, как вырастет, станет пилотом и улетит с Земли — туда, где нет холодных полов и крикливых надзирательниц, где никто не будет называть его «подкидышем» и тыкать пальцем в дырку на свитере. Потом он вырос. Понял, что из приюта не попадают в пилоты. Понял, что мечты — это для тех, у кого есть деньги и связи. Устроился туда, куда взяли — сначала уборщиком, потом лаборантом, потом ночным смотрителем за чанами с органами. Так и остался. Мечты о космосе превратились в мечты о выходном дне и лишнем часе сна. Станция метро встретила привычным гулом. Рэн приложил карточку к турникету и втиснулся в вагон. Его прижали к поручню. Вокруг такие же уставшие лица: кто-то возвращался с ночной смены, кто-то ехал на дневную, кто-то просто дрейфовал по течению, как и он сам. Он закрыл глаза и позволил себе несколько минут забытья под мерный стук колес. На своей станции он вышел, купил в автомате онигири с тунцом и побрел к дому. Его квартира находилась в старом районе, где аренда была еще терпимой. Девять квадратных метров, включая крошечный санузел. Футон, низкий столик, плита на одну конфорку, видавший виды холодильник с гудящим компрессором. Из окна открывался потрясающий вид на стену соседнего дома. Когда-то он пытался держать на подоконнике растение в горшочке, но оно умерло — то ли от недостатка света, то ли от чего-то еще. Рэн скинул обувь, переоделся в домашнее, сел на футон и включил старенький планшет. Новости. Ничего нового: запуск очередного туристического лайнера на Альфу Центавра, рекордное число желающих, акции космо-тура подскочили на бирже. Он пролистнул дальше. Хотелось чего-то, что не напоминало бы ему о том, как он далек от этого мира. Палец машинально нажал на приложение для знакомств. По привычке, выработанной годами, проверил: настройки конфиденциальности — скрыто, без фото, без указания пола предпочтений. Анонимный профиль-призрак. Пролистал несколько анкет: мужчины его возраста, улыбающиеся, успешные, с фотографиями на фоне гор, океана или звездного неба. Кто-то искал «серьезные отношения», кто-то «просто пообщаться». Один написал: «В шкафу не интересуют». Рэн закрыл приложение. «В шкафу». Он ненавидел это слово. Словно он что-то прячет. Но что ему оставалось? В детстве его и так дразнили за все: за то, что сирота, за то, что тощий, за то, что тихий. Добавить к этому «гей» — значило бы вырыть себе могилу. Приютские мальчишки жестоки. Потом — армия (короткая, но мучительная, где он старался быть еще более невидимым). Потом — компания, где Ямада-сан на корпоративе отпускает шуточки про «педиков», а все остальные смеются. И ты смеешься вместе со всеми, потому что иначе — вопросы, взгляды, и, возможно, увольнение. «Не вписывается в корпоративную культуру», — напишут в характеристике. Он лег, уставился в потолок. По нему расползалась трещина — тонкая, как паутина, она ветвилась от угла к центру. Сколько раз он давал себе слово замазать ее и не делал? Сколько раз он давал себе слово изменить свою жизнь? За окном снова шумел дождь.

***

Вставать после короткого сна, который и сном то назвать трудно, было невероятно тяжело. Будильник на планшете запищал мерзкой трелью. 17:30. Пора собираться на ночную смену, с которой он только что вернулся. Рэн с трудом сел на футоне. Шея затекла, спина ныла. До ванны пришлось ковылять, опираясь на стену. Он умылся ледяной водой — нагреватель сломался месяц назад, а звонить в жилищную компанию было бесполезно. В очереди на ремонт он был триста двадцать восьмым. «Приносим извинения за временные неудобства», — гласило автосообщение. «Вся моя жизнь это «временное неудобство»», — невесело усмехнулся Рэн. Пока он заваривал растворимый кофе, планшет показывал утренний выпуск новостей. Диктор — голограмма стандартной внешности, симпатичная, но собранная из одобренных государством черт лица — рассказывала о запуске нового круизного лайнера «Золотая Цапля». Маршрут: Земля — Луна — Марс — пояс астероидов и обратно. Две недели удовольствий. Цена — всего лишь четырнадцать годовых зарплат такого человека, как Рэн. — Космический туризм стал доступнее! — щебетала голограмма. — Правительство субсидирует социальные путевки для граждан с высоким рейтингом! Рейтинг. Вот оно. Рэн поморщился и переключил канал. Там показывали погоду: дождь, дождь, дождь. Над Токио висела плотная пелена облаков, и солнца не видели уже неделю. Климат-контроль города работал на сорок процентов мощности: бюджеты урезали, налоги росли, а денег хватало только на центральные районы. Окраины, где жил Рэн, задыхались от сырости. Система социального рейтинга «Хоси» появилась лет двадцать назад. Идея была красивая: поощрять добросовестных граждан скидками, субсидиями и доступом к программам вроде космического туризма. На деле же она превратилась в инструмент контроля. Твой рейтинг зависел от всего: платишь ли налоги вовремя, улыбаешься ли на рабочем месте, не жалуешься ли в соцсетях, не нарушаешь ли ПДД, не опаздываешь ли, не пропускаешь ли обязательные медосмотры, не сидишь ли в приложениях для знакомств слишком долго (особенно в приложениях подозрительной направленности, которые лучше вообще не скачивать). Рейтинг Рэна был средним. Не низким, не высоким — ровно таким, чтобы не привлекать внимание. Он платил налоги, не лез в политику, не писал в блогах, не нарушал. Идеальный невидимка. Космотуризм для него был такой же абстракцией, как жизнь на другой планете — для средневекового крестьянина. Где-то далеко, у кого-то богатого, в другой вселенной. Он даже ни разу не был в космопорту, хотя тот находился в часе езды от его района. Зачем? Чтобы стоять за забором и смотреть, как взлетают чужие мечты? Легче сделать вид, что своих у тебя никогда не было. Лабораторный комплекс «Прометей Бионика» занимал целое здание — серую бетонную коробку без окон на нижних этажах. Окна были только на верхних, где сидели начальники отделов и топ-менеджмент. Им полагался естественный свет. Остальные работали при люминесцентных лампах. Рэн приложил пропуск к турникету. Система пискнула, на экране высветилось: «Кимура Рэн, лаборант 3-го разряда, отдел ночного мониторинга. Рейтинг: 5.2. Доступ разрешен». Пять и два десятых. Стабильный середнячок. Для сравнения: у Ямады-сана было 7.4, у директора комплекса — 9.1, у премьер-министра — 10.0, хотя поговаривали, что свой рейтинг он купил, а не заработал. Рэн не особо следил. Он переоделся в лабораторный халат, отметился в системе и прошел в свой отсек. Отдел ночного мониторинга располагался на минус втором этаже. Здесь было холодно, пахло формалином и озоном от работающих стерилизаторов. Вдоль стен тянулись ряды чанов — больших стеклянных емкостей, заполненных питательным раствором. В каждом чане, подвешенный на тонких трубках, рос орган. Сердце. Печень. Почка. Легкое. Поджелудочная. Роговица. Кожа. «Прометей Бионика» была лидером в области выращивания трансплантатов. Технологию купили у американцев еще в прошлом столетии и довели до совершенства. Теперь любой орган можно было вырастить под заказ — с нужной ДНК, без риска отторжения, хоть с улучшенными характеристиками. Военные заказывали сердца с повышенной выносливостью, спортсмены — легкие с увеличенным объемом, богатые старухи — молодую кожу и роговицы, чтобы видеть без очков. Разумеется, все это стоило неприличных денег. Простой рабочий вроде Рэна не мог позволить себе выращенный орган. Для таких были очереди в государственные клиники — длинные, медленные, с реальным шансом не дождаться. Рэн знал это. Когда-то, еще в первые годы работы, он видел, как уволили пожилого охранника, которому понадобилась пересадка печени. Тот подал заявку на корпоративную скидку, и через неделю его место занял кто-то моложе. Просто бизнес. Просто жизнь. Никто не спрашивал, почему Рэн продолжал работать в «Прометее». Платят мало, условия не очень, перспектив никаких. Но ему было все равно. Он давно перестал искать в работе смысл или удовольствие. Работа была просто тем, что он делал, чтобы существовать. Ночь тянулась медленно, как всегда. Часы на мониторе показывали 2:47. Рэн обходил чаны по графику — раз в час, сверяя показатели: температура раствора, кислотность, электрическая активность тканей. Все было в норме. Монотонность процедуры успокаивала. Шаг, взгляд на дисплей, отметка в планшете, следующий чан. В чане номер семь находился «Зевс-7» — экспериментальный орган, заказ военных. Сердце с повышенной регенерацией тканей, способное работать в экстремальных условиях. Секретный проект. Никаких деталей Рэну не сообщали, но он видел цифры. Сердце росло быстрее обычных трансплантатов. Слишком быстро. Это беспокоило его, но рапорт начальству он подал еще неделю назад — и ответа не получил. Обычное дело. Если проблему игнорировать достаточно долго, она либо исчезнет сама, либо станет чужой ответственностью. Он вгляделся в мутный раствор. Сердце внутри ритмично сокращалось — тук-тук, тук-тук. Звука не было слышно из-за толщи стекла, но Рэн почти ощущал его. Что-то в этом ритме казалось... не таким. Слишком быстрым? Или неровным? Он нахмурился и потянулся к планшету, чтобы сделать пометку. И тогда в грузовом ангаре что-то грохнуло. Рэн замер. Грохот повторился — глухой, тяжелый, металлический. Совсем не похожий на шум лабораторного оборудования. Звук доносился из грузового ангара, смежного с его отсеком. В три часа ночи здесь никого не должно быть. Абсолютно никого. Ночные поставки привозили по пятницам, а сегодня была среда. Система безопасности молчала. Ни тревоги, ни оповещения на планшете, ни мигания ламп. Тишина. Рэн стоял неподвижно, прислушиваясь. В голове крутились два варианта. Первый: оборудование барахлит, упала стойка или сработал погрузчик. Второй: посторонние. Грабители. Те самые, о которых ходили слухи последние месяцы — что кто-то регулярно вывозит с предприятия неучтенные трансплантаты и продает на черном рынке. Рэн не верил слухам. Вернее, не хотел верить. Он снял очки, протер подолом халата и снова надел. Сердце колотилось быстрее обычного. Можно было остаться на месте. Нажать тревожную кнопку, дождаться охрану, не лезть. Так поступил бы кто угодно на его месте. Никто бы его не осудил. Но Рэн никогда не поступал «как кто угодно». Он выругался про себя, взял планшет и открыл дверь в ангар. Внутри было темно, только аварийное освещение горело вдоль стен — редкие красные огоньки, которые не столько освещали, сколько обозначали путь к выходу. Пахло машинным маслом и холодным бетоном. Рэн сделал несколько шагов, щурясь в полумраке. У дальнего погрузочного дока он разглядел движение. Тени. Три, нет — четыре силуэта. Крупные. В темном. Они грузили что-то в неприметный фургон с выключенными фарами, припаркованный прямо у открытых ворот. Рэн инстинктивно отступил назад, но подошва кроссовка скользнула по бетонному крошеву. Звук вышел негромким, но в тишине ангара он показался оглушительным. Один из силуэтов обернулся. — Эй! — голос был низким, с хрипотцой. — Там кто-то есть. Рэн рванулся обратно к двери, но не успел. Что-то обрушилось на его затылок — тупое, тяжелое, как удар бетонной плиты. Очки слетели с лица и разбились об пол. Вспышка боли — и мир погас.

***

Сознание возвращалось толчками — как изображение на старом мониторе, которое никак не может собраться в целую картинку. Сначала — звук. Низкий, вибрирующий гул, от которого зудело в костях. Двигатель. Где-то далеко, но достаточно мощный, чтобы Рэн чувствовал его всем телом, прижатым к холодной металлической поверхности. Потом — боль. Затылок пульсировал так, словно туда вогнали гвоздь и теперь медленно проворачивали. Грузовой отсек не предназначался для перевозки людей. Здесь не было кресел, не было ремней безопасности, не было даже намека на пассажирское оборудование — только голые металлические стены, уходящие в темноту, пол, по которому гуляло эхо, и холод, который шел не от системы охлаждения, а от самого космоса, обнимающего корабль со всех сторон. Рэн лежал на боку, прижавшись щекой к металлической решетке, и холод просачивался сквозь тонкую ткань лабораторной униформы — той самой, в которой он вышел на смену. Сколько дней назад? Он не знал. Он терял сознание, а когда приходил в себя — не мог сказать, прошло десять минут или десять часов. Руки были стянуты за спиной синтетической веревкой — жесткой, с острыми краями, и при каждой попытке пошевелиться она врезалась в запястья глубже, оставляя новые порезы поверх уже запекшейся крови. Сначала было больно. Потом кисти онемели, и боль сменилась тупой, ноющей пустотой, словно руки перестали быть частью его тела. Очков не было. Последний раз он видел их на бетонном полу ангара — стекла разбиты, оправа погнута, и чей-то ботинок равнодушно отшвырнул их в сторону. Без очков мир отступил, превратившись в размытое марево: близкие предметы еще имели очертания, но все, что находилось дальше вытянутой руки, расплывалось в бесформенные цветные пятна. Рэн чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег, — оглушенной, дезориентированной, неспособной понять, где верх, а где низ. Он был один в этом отсеке. Один-единственный пленник на всем корабле, и это одиночество давило сильнее, чем боль в затекших руках, сильнее, чем голод, который постепенно переставал ощущаться, сменяясь слабостью. Рэн подумал о том, что контрабандисты вряд ли собирались брать людей. Их целью были органы, которые они выкрали в «Прометее», и еще дюжина контейнеров с биоматериалом, который можно было толкнуть на черном рынке за хорошие деньги. Он стал случайностью, досадной помехой, не вовремя вышедшим на шум лаборантом, которого следовало бы просто пристрелить на месте, но главарь — тот самый блондин с электрошокером на поясе — посмотрел на него иначе: «Мужик молодой, здоровый, без имплантов. Чистый биоматериал. На некоторых рынках за такое платят не хуже, чем за органы». И его взяли, как берут с прилавка ненужную вещь, которую в теории можно перепродать подороже. Он прокручивал этот момент снова и снова, лежа в темноте. Ночная смена. Обход чанов. «Зевс-7» — сердце, которое билось слишком быстро, с неравномерным ритмом, который беспокоил его, но не беспокоил начальство, потому что рапорт, отправленный неделю назад, так и остался без ответа. Грохот в ангаре. Зачем он пошел проверять? Почему не нажал тревожную кнопку, как того требовала инструкция? Ответ был простым и отвратительным: потому что он всегда так делал. Всегда брал на себя. Всегда был ответственным, тем, кто делает, пока остальные сидят на месте. Этому учили в приюте — будь полезным, будь незаметным, будь удобным. «Кимура-кун, ты же понимаешь, больше некому» — говорили в «Прометее», и он понимал. И теперь лежал связанный на полу контрабандистского корабля, и ирония ситуации заключалась в том, что никто на Земле не будет его искать. Он не выйдет на смену, и начальник отдела Ямада, скорее всего, просто решит, что Рэн уволился — взял и ушел, как уходят все, не выдержав переработок и мизерной зарплаты. Или что он сообщник грабителей, скрывшийся с места преступления. Или что его убили и бросили в промзоне. Никто не подаст заявление. Никто не разместит пост в соцсетях с хэштегом «помогите найти человека». Потому что у Рэна не было никого, кто мог бы это сделать. Не было ни родителей, ни братьев, ни сестер, ни друзей, ни хотя бы приятеля, с которым можно выпить после работы. Он был сиротой в тридцать пять лет — и не в переносном смысле, а в самом прямом: человек, у которого нет и никогда не было ни одной родственной души. Эта мысль должна была причинять боль. Должна была сломать его. Но вместо этого она принесла странное, горькое утешение: если никто не ждет, значит, он никого не подведет своим отсутствием. Его исчезновение не разрушит ничью жизнь. В какой-то момент дверь отсека открылась, и в проеме возник силуэт. Рэн скорее почувствовал его, чем увидел: расплывчатая тень на фоне тусклого света, шаги по металлическому полу, отдающиеся эхом. Тот самый контрабандист со светлыми крашеными волосами, который говорил, что Рэн «свеженький и без модификаций», — вошел в отсек, держа в одной руке тюбик с белковой пастой, в другой — пластиковую бутылку с водой. Он наклонился над Рэном, разглядывая его с ленивым любопытством, словно проверяя, не сдох ли товар раньше срока, и Рэн услышал его дыхание — ровное, спокойное, как у того, кто делает привычную работу и не испытывает никаких эмоций по поводу того, что на полу перед ним лежит связанный человек. — Живой? — Вопрос прозвучал риторически, он не ждал ответа. — Живой, — констатировал он сам. — Ну, давай, открывай рот. Рэн не пошевелился. Он не знал, почему — может, из остатков гордости, может, просто потому, что тело отказывалось слушаться. Контрабандист вздохнул с досадой, взял его за подбородок — пальцы были грубыми, холодными, пахли табаком и маслом, — раздвинул губы и выдавил пасту прямо в рот — липкую, безвкусную, которая тут же прилипла к небу. Потом поднес бутылку. Вода потекла по подбородку, и бандит выругался, вытирая его лицо той же рукой, которой только что трогал двигатель. Уходя, он бросил через плечо: — Ты это, не вздумай сдохнуть. Босс сказал, ты дорогой. Дверь закрылась. Рэн остался в темноте. Паста ворочалась в пустом желудке, вызывая тошноту, и ему пришлось приложить усилие, чтобы не вырвать — он знал, что если его вырвет сейчас, второго кормления не будет, хотя их выгода — его жизнь: им нужен здоровый товар, а не обезвоженный труп, и в этом было его единственное, шаткое, но спасение. Пока они хотят его продать — они будут кормить его, пусть и этим отвратительным тюбиком, пусть и раз в сутки, пусть и без капли сочувствия. Корабль жил своей жизнью. Двигатель то гудел ровно и монотонно, убаюкивая Рэна в короткие провалы забытья, то менял тональность — становился выше, напряженнее, как натянутая струна, — и тогда Рэн понимал, что они маневрируют. Входили в гиперпрыжок? Уклонялись от чего-то? Все, что он знал о космических полетах, сводилось к картинкам из новостей, которые он мельком видел на планшете: сверкающие лайнеры с панорамными окнами, улыбающиеся туристы с бокалами шампанского, стюарды в безупречной форме. Космос для таких, как Рэн, был аттракционом богатых — недоступным, чужим, не имеющим к его жизни никакого отношения. И вот теперь он летел сквозь этот самый космос в ржавом грузовом отсеке, связанный, голодный, избитый, и никто на всей Земле, Луне, Марсе и целой галактике не знал, что он здесь. Иногда до него доносились голоса. Грузовой отсек отделяла от жилого тонкая перегородка, и когда контрабандисты собирались в каюте рядом, Рэн слышал обрывки разговоров. Они говорили на смеси японского и какого-то другого языка — возможно, английского, возможно, общегалактического, которого Рэн не знал. Он напрягал слух, пытаясь уловить хоть что-то, что могло подсказать ему, куда они летят и зачем. «...маршрут на Тау-Ригель...» — донеслось однажды. «...аукцион через четыре дня...» — в другой раз. «...этот лаборант — класс А, если повезет, уйдет за пятнашку...» — в третий. «...а если не повезет — на органы разберем, все равно чистая прибыль...». Смех. Чей-то смех. Рэн лежал и слушал, как люди веселятся, обсуждая цену его тела. Он думал о Земле. О своей квартире в девять квадратных метров, о футоне, который никогда не успевал просохнуть от сырости, о трещине на потолке, которая ветвилась от угла к центру, как паутина. О планшете, оставшемся на столе в лаборатории, с неотправленным сообщением в никуда. О кофе, растворимом и дешевом, который он заваривал каждое утро, если смена была дневной, и каждый вечер, если ночной. О дожде за окном, который не прекращался неделями. Это была унылая, серая, лишенная радости жизнь, но сейчас, в холодной темноте грузового отсека, она казалась ему почти раем. Он мог бы и дальше жить так: просыпаться, работать, возвращаться домой, засыпать, просыпаться, работать. Мог бы состариться. Мог бы накопить на новые очки. Мог бы когда-нибудь, лет через десять, взять отпуск и поехать к морю — не в космос, а просто к морю, которое он никогда не видел, потому что поездка стоила как две его месячные зарплаты. Эти мысли казались теперь почти счастливыми. Почти теплыми. Спустя долгое время корабль вошел в зону турбулентности. Двигатель взвыл, стены задрожали, и с потолка посыпалась пыль и мелкий мусор. Рэна швырнуло по полу, он ударился плечом о решетку, потом головой о край какого-то ящика и на мгновение потерял сознание, а когда очнулся — вокруг все тряслось и гудело так, словно корабль разваливался на части. Ему хотелось кричать, но он не мог — горло сдавило спазмом, из легких выбило воздух. В голове билась одна мысль, простая и ясная: «Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать». Он не знал, кому адресует эту мольбу — богам, в которых не верил, судьбе, которая никогда не была к нему добра, или самому себе, но повторял ее снова и снова, пока тряска не прекратилась, и двигатель не вернулся к своему привычному, ровному гулу. После этого он долго лежал неподвижно, приходя в себя. В плече, ударившемся о ящик, разрасталась тупая боль, и Рэн знал, что завтра вскоре там будет огромный синяк, но кости, кажется, были целы. Ребро, пострадавшее еще при ударе прикладом в ангаре, ныло, но тоже не было сломано. Именно в этот момент — лежа на холодном полу, с ноющим плечом и пульсирующей болью в затылке, — Рэн впервые за все время заплакал. Не от боли, не от страха, а от внезапно нахлынувшего осознания: он стал вещью. Не человеком с именем, профессией, прошлым, а лотом на аукционе. Вся его жизнь, годы ожиданий, стараний, попыток стать хоть кому-то нужным — свелась к цифре, которую за него заплатит неизвестный покупатель где-то на краю обитаемой галактики. Слезы текли молча. Он не всхлипывал, не дрожал — просто лежал, и горячая влага собиралась в уголках глаз, скатывалась по вискам и терялась в волосах. Он вспомнил, как в приюте однажды наказали мальчика, который плакал, и с тех пор он сдерживался. Скрывал свои эмоции, загонял вглубь. Теперь печать была сломана, и слезы текли сами, не интересуясь, мужественно это выглядит или нет. Потом он уснул. Сон пришел не как облегчение, а как обморок от потери сил — резкий, глубокий, без сновидений. Очнулся, когда дверь снова открылась. На этот раз вошли двое — блондин и кто-то еще, пониже, покоренастее, с голосом, который Рэн не узнавал. Они просто стояли над ним и разговаривали, не обращаясь к нему, как разговаривают о предмете мебели, который нужно передвинуть. — Решать, конечно, будет оценщик, но не дай бог ты снизил ему цену своими побоями, — говорил тот, что пониже. — Я хочу получить за него пятнадцать тысяч как минимум. — В любом случае, я заберу большую долю. Это я его подобрал. Ладно, скоро станция. Готовь к выгрузке. Станция. Скоро станция. Рэн заставил себя запомнить это слово, хотя голова была тяжелой, а мысли вязли, как мухи в патоке. Тау-Ригель — так, кажется, они называли это место. Аукционная станция где-то в нейтральном секторе. Его повезут туда, выведут на сцену и продадут. Он попытался представить, кто может купить человека. Зачем? Для каких целей? Воображение рисовало мрачные картины: подпольные лаборатории, где ставят эксперименты на живых, рудники на далеких астероидах, где рабы умирают через месяц, богатые дома, где пришелец будет кем-то вроде диковинного зверька — сидеть на цепи и развлекать гостей экзотической внешностью. Ни одна из этих картин не обнадеживала. Дверь грузового отсека снова открылась, и в проем хлынул резкий белый свет. Рэн зажмурился, отворачивая лицо. После дней в темноте даже тусклая лампа под потолком казалась прожектором. Внутрь вошли двое. Грубые руки схватили его за плечи и рывком поставили на ноги — мир качнулся перед глазами, и Рэн едва не рухнул обратно на пол, потому что колени подогнулись, не слушаясь. Мышцы затекли, отвыкли от вертикального положения, и потребовалось несколько секунд, чтобы ноги перестали дрожать, и он смог стоять, привалившись плечом к стене. Контрабандисты не церемонились — тот, что пониже, схватил его за связанные руки и поволок к выходу, не обращая внимания на то, как Рэн цепляется ногами за пороги и едва не падает при каждом резком движении. Корабль оказался больше, чем Рэн себе представлял. Они прошли через узкий коридор, освещенный редкими лампами, мимо открытых дверей в жилую каюту — Рэн успел заметить край стола, заваленного инструментами и пустые тюбики из-под пайков. Потом был короткий трап, и он впервые за много дней вдохнул воздух, который не был переработан системой жизнеобеспечения. Но что-то показалось ему странным. Воздух пах иначе. Вокруг витала сотня разных запахов, которые Рэн не мог опознать: нагретым металлом и озоном, чем-то пряным, похожим на корицу, чем-то мускусным, похожим на звериный запах, и еще сотней оттенков, которые его нос, привыкший к стерильному воздуху лаборатории и сырому воздуху токийских улиц, не мог классифицировать. Тау-Ригель встретил его шумом. Станция гудела, как гигантский улей. Где-то гремела музыка — низкая, вибрирующая, с ритмом, который отдавался в груди и зубах. Где-то кричали на неизвестных языках — гортанных, щелкающих, звучащих как пение птиц или скрежет металла. Где-то смеялись, ругались, и все это сливалось в единый гул, который давил на барабанные перепонки, пробирался под кожу, заставлял сжиматься и втягивать голову в плечи. И повсюду были они. Пришельцы. На Земле Рэн видел инопланетян только на экранах — в новостях, в рекламе, в фильмах. В трущобный район Токио, где он жил, они не заходили. Им там было нечего делать — не на что смотреть, нечего покупать, не с кем разговаривать. Пришельцы прилетали на Землю как туристы: гуляли по центральным улицам в сопровождении гидов, фотографировались на фоне достопримечательностей, пробовали местную кухню в дорогих ресторанах. Они были экзотикой, достопримечательностью сами по себе. На них оборачивались. Их разглядывали украдкой. Их обсуждали. Но здесь было иначе. Здесь он был пришельцем. И до него никому не было дела. Рэн стоял на краю погрузочной платформы, все еще поддерживаемый конвоиром, и не мог заставить себя сделать шаг. Вокруг сновало множество разных рас — высокие и низкие, покрытые шерстью и гладкокожие, с ногами и без, с руками и щупальцами, с лицами, которые можно было бы назвать человеческими, и с мордами, которые напоминали насекомых. И он был просто еще одним пятном в этой разноцветной толпе, что было странным образом одновременно и унизительно, и облегчающе. — Чего встал? — конвоир дернул его за плечо, и Рэн пошатнулся. Они пошли через платформу. Рэн крутил головой, не в силах сдержать жадное, почти болезненное любопытство. Все вокруг было чужим, построенным по законам, которых его мозг не знал и не мог знать. Вывески на языках, которых он никогда не видел. Архитектура, в которой не было ни одной прямой линии — только изгибы, выступы, плавные переходы, словно станцию не строили, а выращивали. Цвета — яркие до рези в глазах, контрастные, не встречающиеся в природе. И все эти существа. Он не знал, как их называть, не знал, с каких они планет, не знал, дружественны они людям или враждебны. Он вообще ничего о них не знал. На секунду ему показалось, что он видит человека — высокую фигуру в темном плаще, — но когда фигура обернулась, Рэн увидел, что у нее нет глаз. Совсем. Только гладкая кожа, где должны быть глазницы. Он вздрогнул и отвел взгляд. Мимо проплыло существо, напоминающее медузу — полупрозрачное, переливающееся розовым и сиреневым, с длинными щупальцами, которые волочились за ним, как шлейф. Оно не шло, а именно плыло по воздуху, подвешенное в каком-то собственном, персональном гравитационном поле. Рэн раскрыл рот, забыв о веревках, забыв о боли, забыв обо всем. Он чувствовал себя дикарем, который выбрался из леса и впервые увидел город. Он чувствовал себя ребенком, который прилип к витрине игрушечного магазина и не может оторваться. И в то же время ему было страшно от того, насколько он чужой здесь, насколько хрупок и уязвим среди этих существ, многие из которых были вдвое, втрое крупнее его и, вероятно, вдесятеро сильнее. Конвоир тащил его дальше, не давая задерживаться. Они миновали грузовой терминал и вышли в главный коридор — широкий, как токийский проспект, только закрытый со всех сторон. Здесь было еще больше существ, еще больше шума. Рэн заметил лавку, торгующую каким-то оборудованием, — за прилавком стоял гуманоид с кожей медного оттенка и большими черными глазами без белков. Заметил закусочную, где подавали нечто дымящееся и шевелящееся на тарелках. Заметил группу вооруженных существ в униформе — охранников, вероятно, патрулирующих территорию станции. Они проводили Рэна равнодушными взглядами и отвернулись. Связанный человек среди этой толпы не был чем-то примечательным. Здесь такое, видимо, случалось часто. — Сюда, — сказал конвоир и толкнул его в боковой проход. Коридор стал уже, тише, темнее. Они отошли от главной магистрали станции вглубь — туда, где располагались аукционные залы и клетки для товара. Здесь уже не было гуляющих пришельцев, только охранники на входе и продавцы, ожидающие своей очереди. Конвоир повел Рэна вдоль ряда металлических дверей, пока не остановился у одной из них. Дверь открылась с тихим шипением, и Рэна втолкнули внутрь. Комната была маленькой, без окон, с голыми стенами и единственным источником света — панелью на потолке, излучающей холодное белое свечение. Ни мебели, ни кровати, ничего — только пол и стены. И зеркало на стене, занимавшее почти всю ее поверхность. Огромное, от пола до потолка, зеркало без рамы, в котором Рэн впервые за много дней увидел себя. Он не сразу узнал человека в отражении. На него смотрел кто-то тощий до прозрачности, с заострившимися скулами и глубокими тенями под глазами, которые без очков казались почти черными провалами. Волосы сальные и спутанные прилипли ко лбу влажными прядями. По виску тянулась запекшаяся царапина — он не помнил, где получил ее, в ангаре или позже, когда его бросили в грузовой отсек. Мятая и грязная лабораторная униформа висела мешком на плечах, обнажая выступающие ключицы — такие острые, что, казалось, кожа вот-вот порвется. На шее темнели синяки. На запястьях, стянутых веревкой, запеклась кровь. Он был похож на призрака. Рэн долго смотрел в отражение, не чувствуя ничего. Человек в зеркале был так далек от офисного клерка Кимуры Рэна, что казался кем-то другим. Может, так и было. Может, Кимура Рэн остался на Земле, в ангаре «Прометей Бионики», на бетонном полу, среди разбитых очков и капель крови, а то, что привезли на Тау-Ригель, было уже не им. Конвоир тем временем развязал ему руки. Рэн не ожидал этого и дернулся, когда веревка упала на пол. Запястья горели огнем — кровь хлынула обратно в онемевшие ткани, и он зашипел сквозь зубы, прижимая руки к груди. Кисти не слушались. Пальцы распухли и посинели. Он попытался согнуть их и не смог — суставы заклинило, мышцы свело судорогой. Конвоир равнодушно наблюдал за его попытками размять руки, потом бросил на пол сверток какой-то ткани. — Переоденься. Через час за тобой придут. И не вздумай ничего выкинуть — выйти отсюда некуда, а если попробуешь, охрана пристрелит без предупреждения. Он ушел. Дверь закрылась с тем же тихим шипением, и в комнате стало тихо, только гул вентиляции под потолком и его собственное дыхание — хриплое, неровное. Он опустился на колени, потому что стоять больше не мог, и потянулся к свертку. Это оказалась одежда — простая туника без рукавов и свободные штаны из грубой, но чистой ткани. Ни обуви. Ни белья. Только то, что нужно, чтобы товар выглядел презентабельно на сцене. Он переодевался медленно, неуклюже, потому что пальцы все еще не слушались, а каждое движение отдавалось болью в затекших мышцах. Лабораторная униформа отправилась в угол — грязная, рваная, пахнущая потом и страхом. Он натянул тунику, завязал шнурок на штанах. Ткань была непривычной — слишком легкой, слишком тонкой для его вечно мерзнущего тела. Сразу стало холодно, несмотря на теплый воздух станции. Или это был не холод, а нервное, дрожащее ощущение уязвимости — он никогда не носил одежды, которая так мало скрывала. Руки были открыты. Ключицы — открыты. Шея — открыта. Он чувствовал себя голым. Рэн сел на пол, привалившись спиной к стене, и стал ждать. Он пытался отключиться, ни о чем не думать, и это почти получалось — сознание было таким же онемевшим, как его запястья. Он просто сидел, уткнувшись лицом в колени, и ждал, когда за ним придут. Вскоре внутрь зашли те же двое в компании маленького, ссохшегося пришельца. Оценщик. Его кожа была серой, а глаза без зрачков — два молочно-белых пятна, которые, казалось, смотрели сквозь Рэна, видели не его тело, а набор характеристик: возраст, вес, мышечную массу, генетические дефекты, заболевания, пригодность к продаже. Он передвигался на механических ходулях, которые цокали по полу, и держал в тонких четырехпалых руках планшет, куда заносил данные. Он обошел Рэна по кругу, не говоря ни слова, заглянул в рот, ощупал мышцы на руках и плечах, измерил рост и вес каким-то прибором, который тихо пищал, считывая показатели. Потом отступил на шаг и произнес — переводчик на его поясе транслировал слова на японский с легким акцентом: — Лот класса А. Возраст — тридцать пять. Без модификаций. Без заболеваний. Следы истощения и обезвоживания, но это некритично. Симметричное лицо, правильные пропорции тела. Начальная цена — десять тысяч кредитов. И ушел, цокая ходулями по полу, не оставаясь внутри дольше положенного. Он сделал свою работу — поставил цену. Теперь оставалось только продать. — Слышал? — блондин ухмыльнулся, глядя на Рэна. — Десять штук минимум. А я говорил, что ты особенный. Его повели по коридору — теперь уже другим путем, через служебные переходы, минуя главные залы. Мелькали стены, двери, лица охранников, таких же равнодушных, как все на этой станции. Коридор кончился, и Рэна вытолкнули в просторное помещение, которое поначалу показалось ему складом. Вдоль стен стояли клетки. Десятки клеток всех размеров и форм, в которых сидели, лежали или стояли живые существа. Кто-то спал, свернувшись клубком, кто-то смотрел перед собой пустыми глазами, кто-то бился о прутья, крича что-то на неизвестном языке. Запах стоял тяжелый — смесь пота, страха и дезинфекции. Товар, такой же, как Рэн. Его подвели к маленькой клетке, рассчитанной на одного. Охранник открыл дверь, и Рэн вошел внутрь, пригибаясь. Дверь закрылась за ним с металлическим лязгом, и он остался стоять, держась за прутья, потому что сесть было не на что — голый пол, голые стены, никакой подстилки, никакого угла, где можно укрыться от чужих взглядов. Вокруг кишели покупатели — те, что пришли пораньше, чтобы успеть осмотреть товар до начала торгов, — и они разглядывали пленников в клетках без всякого стеснения. Рэн видел, как они ходят от клетки к клетке, останавливаются, обсуждают, прицениваются. На него тоже смотрели. Двое — высокие, мускулистые, с зеленоватой кожей и жесткими гребнями на головах — прошли мимо его клетки, задержались, и один что-то сказал другому на языке, похожем на бульканье воды. Рэн не понял слов, но понял интонацию — холодную, деловую, с которой обсуждают цену на скотину. Он отвел взгляд и уставился в пол. Аукцион еще не начался, но он уже чувствовал себя униженным до предела. Никто — ни один из этих существ — не видел в нем человека. Живое существо, со своими мыслями, желаниями и надеждами, которые вскоре будут навсегда растоптаны. Для них он был телом с определенными характеристиками, оценивавшийся в кредитах. Где-то через полчаса — или через час, время снова потеряло смысл, — зазвучал гонг. Низкий, вибрирующий звук, который разнесся по всему аукционному залу, отражаясь от стен, заставляя вибрировать металл клеток. Гул голосов стал тише, потом громче — толпа перемещалась в главный зал, где начинались торги. Вокруг сновали охранники, выводили пленников из клеток — одного за другим — и уводили в сторону сцены, откуда они уже не возвращались. Рэн стоял, держась за прутья, и слушал, как из главного зала доносятся голоса аукционистов, выкрикивающих лоты, и ответные крики покупателей, поднимающих ставки. Кого-то уже продали. Кого-то покупали сейчас, а вскоре купят и его, и тогда начнется новая жизнь. Или просто закончится. Клетки пустели. Соседнюю, где сидел кто-то покрытый шерстью и тихо скулил в углу, освободили — пленника увели, а на его место никого не поставили. Аукцион поглощал товар, как прожорливое чудовище, и очереди ждать оставалось все меньше. Потом подошли к его клетке. Двое охранников в униформе станции — высокие, с лицами, скрытыми за шлемами. Один открыл дверь, другой жестом приказал выходить. Рэн повиновался — он не мог не повиноваться, ноги несли его сами, а мысли где-то далеко, в стороне от тела, наблюдали за происходящим с холодным отстранением, словно это был не он, а кто-то другой шел сейчас по узкому коридору навстречу десяткам чужих глаз. Его подвели к чему-то вроде кулис — узкого пространства за сценой, где стояли несколько существ, ожидающих своей очереди. Никто не смотрел на него, никто не заговаривал — каждый был занят своим страхом, своей обреченностью. — Следующий — ты, — сказал охранник, и его голос прозвучал глухо из-под шлема. — Когда объявят лот — выходишь. Идешь в центр сцены, останавливаешься, стоишь спокойно. Не дергаешься. Не кричишь. Не пытаешься сбежать — бежать некуда, а за попытку пристрелят без предупреждения. Понял? — Понял, — ответил Рэн. Голос его не дрожал. Это было странно. Внутри у него дрожало все — мелкой, непрерывной дрожью, как натянутая струна, — но внешне он оставался спокойным, почти равнодушным. Наверное, сработала та самая апатия, защитная реакция психики, когда реальность становится слишком невыносимой. Или просто кончились силы на страх. Из-за перегородки доносился голос аукциониста — громкий, звучный, с профессиональными модуляциями, — объявляющий очередной лот. Толпа шумела, делала ставки. Потом удар гонга — продано. Следующий. Еще один удар — продано. Следующий. Очередь двигалась быстро. — Сорок седьмой! — раздалось из зала, и охранник толкнул Рэна в плечо. — Давай, иди. Рэн вышел на сцену. Свет ударил в глаза — ослепительный, безжалостный, выхватывающий его из темноты, как насекомое из щели. Он зажмурился, но заставил себя открыть глаза. Сцена была круглой, с высоким потолком, и вокруг нее полукругом поднимались ярусы для покупателей. Сотни глаз смотрели на него сверху вниз. Он не мог разглядеть их, не мог сфокусироваться, видел только смутные силуэты, плывущие перед глазами, как тени в тумане, но кожей ощущал их пристальное внимание и похотливые взгляды. Он стоял в центре освещенного круга — маленький, тощий, с синяками на запястьях и затравленным взглядом человека и чувствовал, как чужая одежда липнет к телу, как воздух станции холодит открытую кожу, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Он был единственным человеком в этом зале. Единственным землянином. Единственным представителем своего вида среди разных рас, и впервые в жизни осознал, что значит быть чужим. Не иностранцем в другой стране — это было привычно, — а чужим по определению. Существом, которое не принадлежит этому месту, этой галактике, этой реальности. Аукционист — высокий, с фиолетовой кожей и рогами, загнутыми назад, одетый в ярко-красный балахон, — простер руку в его сторону и заговорил. Перевод транслировался через динамики зала на несколько основных языков галактики, включая общегалактический, который Рэн начал узнавать по интонациям, хотя слов не понимал. На японский перевода не было, но один из охранников сунул ему в ухо маленькое устройство — наушник, через который зазвучал механический голос переводчика, переводящий слова аукциониста. — Лот сорок семь! Землянин, самец, тридцать пять стандартных лет. Без генетических модификаций, без имплантов, без заболеваний. Полное медицинское заключение прилагается. Необученный, но здоровый и в хорошей физической форме. Класс А. Идеален для домашней прислуги, физического труда или личного обслуживания. Начальная цена — десять тысяч кредитов! Гул в зале усилился. Рэн слышал, как переговариваются покупатели, обсуждая его, но слов разобрать не мог — наушник транслировал только голос аукциониста, а остальное оставалось фоновым шумом, из которого вырывались отдельные фразы на неизвестных языках. — Десять тысяч! — выкрикнул кто-то слева. — Одиннадцать! — Двенадцать! Цена росла быстро. Голоса выкрикивали ставки один за другим. Кто-то поднял до двадцати, и в зале на секунду стало тихо — аукционист уже занес молоток, — но новый голос перебил тишину. Голос раздался не из зала, а сверху, из одной из приватных лож за тонированным стеклом, которые были не видны с того места, где стоял Рэн. Голос был низким, глубоким, с рычащими нотками, которые даже через динамики перевода звучали как музыка. — Тридцать тысяч. Зал ахнул. Аукционист подался вперед, вглядываясь в ложу: — Тридцать тысяч от гостя в ложе номер семь! Кто даст больше? Тридцать тысяч — раз! Тридцать тысяч — два!.. Три! Удар молотка прозвучал как приговор. — Продано! Лот сорок семь продан гостю в ложе номер семь. Рэн стоял, все еще глядя в зал, все еще не видя лиц, и чувствовал, как внутри что-то обрывается — последняя нить, связывающая его с прошлой жизнью. Он больше не принадлежал себе. Он принадлежал тому, кто сидел в ложе номер семь и заплатил за него тридцать тысяч кредитов, кого он еще не видел, но с кем ему предстояло встретиться уже через несколько минут. Охранники взяли его под руки и повели прочь со сцены. Он шел, не сопротивляясь, не оборачиваясь, не пытаясь запомнить лица. Даже если бы он хотел — без очков он все равно не разглядел. Его привели в небольшой кабинет. Здесь было тихо после шума аукционного зала — мягкий свет, обитые тканью стены, пол, устланный ковром. Несколько кресел, стол, на столе — графин с жидкостью, похожей на воду, но голубоватой, чуть светящейся изнутри. Контраст был настолько резким, что Рэн замер на пороге, не решаясь войти. И тогда он увидел того, кто его купил. В кресле у окна сидело существо. «Сидело» — неподходящее слово. Он занимал собой пространство, заполнял его, как грозовая туча заполняет горизонт. Огромный — Рэн не мог определить точный рост, пока он сидел, но было очевидно, что он выше любого человека, которого Рэн когда-либо видел. Кожа глубокая, насыщенная, цвета индиго, такого оттенка, какой Рэн видел только на старых гравюрах с изображением ночного неба. По лицу — высокие скулы, твердая линия челюсти, прямой нос — рассыпались маленькие светящиеся точки. Бирюзовые. Как звезды, проступившие сквозь небесную синеву. Волосы черные, с синим отливом, спускались ниже плеч — густые, тяжелые, собранные в сложную косу с одной стороны, с вплетенными металлическими кольцами. Одежда была странной — что-то среднее между военным мундиром и церемониальным одеянием: золотые наплечники, широкий пояс, свободные складки ткани, ниспадающие до пола. И глаза. Вертикальные зрачки на фоне золотой радужки. Глаза хищника. Глаза, которые смотрели прямо на Рэна, в упор, и в этом взгляде не было ни холода, ни жестокости, ни равнодушия — только внимание. Интерес. Только что-то, что Рэн не мог назвать, но что заставило его замереть на месте, не в силах отвести взгляд. Существо склонило голову набок — уши его, заостренные кверху, чуть дернулись, — и заговорило. Голос был именно таким, каким Рэн его запомнил: низкий, рокочущий, с рычащими нотками на заднем плане, как у большого зверя, который мурлычет и угрожает одновременно. — Ты не похож на раба. Кто ты? Рэн облизал пересохшие губы, собираясь с силами. Слова давались с трудом, голос был хриплым после дней молчания, но он заставил себя ответить. — Никто. Просто… человек. Существо наклонило голову в другую сторону, продолжая разглядывать его. В золотых глазах промелькнуло что-то — не насмешка, нет, но тень усмешки, теплой и почти человеческой, хотя перед Рэном был кто угодно, только не человек. — Ты больше не просто «человек», — произнес синий гигант. — Теперь ты принадлежишь дому Каррах. Как тебя зовут? Рэн колебался долю секунды — а потом назвал свое имя. Возможно, единственное, что у него осталось. — Кимура Рэн. И синие губы дрогнули, пробуя незнакомое имя на вкус, как пробуют экзотический фрукт, пытаясь понять его природу. — Р-р-рэн, — пророкотал гигант, и рычание в его голосе растянуло единственный слог имени, сделало его глубже, весомее, словно имя вдруг обрело плоть и заняло место в пространстве. — Меня зовут Рхазар-эн-Каррах. Я правитель планеты, на которую ты отправишься. Добро пожаловать. Он поднялся во весь свой невероятный, немыслимый рост, на две головы выше Рэна, заполнив собой все пространство кабинета, — и направился к двери. У порога остановился и бросил через плечо два коротких слова, которые решили судьбу маленького человека, стоящего посреди чужого мира: — Идем со мной.