Дом цвета Индиго

Неделя прошла медленно и вместе с тем быстро — как это бывает, когда дни наполнены однообразными процедурами, а силы возвращаются постепенно, по капле. Рхазар больше не приходил. Рэн ловил себя на том, что прислушивается к шагам за дверью, ждет низкого голоса, разглядывает проем каждый раз, когда дверь открывалась, — но в палату входили только Иррана и двое слуг, приставленных ухаживать за ним. Он не спрашивал о правителе. Не хотел показаться навязчивым или… Заинтересованным? Благодарным? Он сам не знал, какое слово подобрать, и от этого было еще более неловко, потому он молчал. Пил назначенные настойки, позволял делать диагностику и ждал, когда тело перестанет быть чужим и немощным. Слуги приходили трижды в день. Оба были молодыми каррахийцами, все еще выше его на голову, но заметно ниже самого Рхазара. Их короткие волосы были собраны в хвостик на затылке, а цвет кожи отличался от кожи их правителя — был более светлым и местами пятнистым, без россыпи веснушек по всему телу. Рэн с трудом их различал, до того они были друг на друга похожи. И все же, чем больше он находился в больничном крыле, тем легче становилось понять, кто стоит перед ним. Тот, что был немного выше, казался суровее и молчаливее; тот, что пониже, был более мягким в движениях и чаще улыбался. Они смотрели на Рэна с нескрываемым любопытством — так, словно он был диковинным зверем, случайно забредшим во дворец. Даже молчаливый слуга то и дело бросал на него короткие взгляды исподлобья, и в этих взглядах Рэн читал один и тот же невысказанный вопрос: «Кто ты? Откуда ты? Почему правитель приказал заботиться о тебе, как о члене семьи?». Рэн не отвечал. Не потому, что не хотел, — просто не знал, что говорить. Иррана заходила каждый день, иногда дважды. Она проверяла показатели на диагностическом экране, меняла капельницы (которые к третьему дню сняли, потому что организм начал усваивать пищу самостоятельно), задавала вопросы о самочувствии. В отличие от слуг, она не разглядывала Рэна с любопытством. Она смотрела на него как на пациента — и это было почти приятно. Хотя бы один человек во дворце не считал его экзотическим экспонатом. Еда была странной. В первый день после пробуждения Иррана велела принести жидкую кашу из местного злака, который назывался «тари». Каша была синеватого цвета и пахла чем-то похожим на кардамон. Рэн ожидал, что она будет безвкусной, как все диетическое, но ошибся: тари оказалась чуть сладковатой. После первого же глотка он почувствовал, как тепло разливается по всему телу, и съел все до последней ложки. На следующий день к каше добавили плоды, которые он уже пробовал на корабле, — фиолетовые, мягкие, с кисло-сладким вкусом. Потом появились супы, густые и наваристые, с кусочками овощей, названия которых Рэн не знал: что-то хрустящее, похожее на водяной орех, что-то красное, напоминающее по вкусу тыкву, только более пряное. Мясо появилось позже — тонкие ломти, почти прозрачные, тающие на языке. Иррана сказала, что это мясо местной птицы, которая называется «арра», и добавила, что для каррахийцев оно считается деликатесом. Рэн хотел спросить, почему в таком случае его им кормят, но промолчал — вдруг перестанут. Питье тоже было необычным. Вместо воды ему давали травяные настои — теплые, горьковатые, но не неприятные. Один из них, темно-зеленый и пахнущий чем-то вроде мяты, Иррана называла «восстанавливающим» и следила, чтобы Рэн выпивал его до дна. Другой, золотистый и прозрачный, подавали на ночь — он действовал как легкое снотворное и помогал уснуть без сновидений. Тело отзывалось на лечение медленно, но верно. На третий день Рэн впервые смог сесть на кровати без посторонней помощи — голова не закружилась, стены не поплыли перед глазами. На четвертый — встал и прошел несколько шагов, держась за спинку кровати. После долгой неподвижности мышцы затекли, ноги слушались плохо, и каждый шаг давался с трудом. Иррана одобрительно кивала: главное, что он начал двигаться, остальное восстановится само. На пятый день ему разрешили выйти из палаты. — Только недалеко, — предупредила Иррана, все еще хмурясь. — В восточном крыле есть небольшой сад, он примыкает к больничному покою. Воздух там теплый, но не жаркий, а дорожки ровные — подойдет для прогулок. Далеко не уходи. Если почувствуешь головокружение — сразу возвращайся. Рэн кивнул и впервые за все время вышел за пределы палаты. Рэн ожидал увидеть коридор, по которому его несли на руках, — смутные обрывки воспоминаний подсказывали, что это было большое пространство с высокими потолками, — и действительно, когда он впервые переступил порог палаты, перед ним открылся широкий проход, залитый зеленовато-золотистым светом, льющимся из высоких окон. Стены из светлого камня были украшены резными панелями с изображениями каких-то сцен — битвы, праздники, звездные карты. Рэн скользнул по ним взглядом, но не задержался. Ему не терпелось увидеть небо. Слуга — тот, что был пониже и помягче, — проводил его до выхода из восточного крыла и указал на дверь, ведущую в сад, а сам отошел в сторону, деликатно давая понять, что мешать не будет, но и одного не оставит. Сад оказался небольшим, но густым. Дорожки из гладкого синеватого камня петляли между клумбами, на которых росли растения всех мыслимых оттенков: от глубокого синего до нежно-лилового, от ярко-красного до бледно-золотого. Некоторые цветы были похожи на земные — что-то вроде роз, только с лепестками, светящимися изнутри, — другие не имели аналогов: высокие стебли с гроздьями полупрозрачных шариков, которые покачивались на ветру, кусты с темными, почти черными листьями и гроздьями ягод, похожих на маленькие сапфиры. Пахло одновременно и сладко, и пряно — запахи мешались, перетекали один в другой, создавая аромат, который Рэн не мог сравнить ни с чем, что знал раньше. Он замер на пороге сада, не в силах сделать шаг. Небо над головой было именно таким, каким он его запомнил с корабля, — бирюзовым, зеленоватым у горизонта и более глубоким, синим в зените. Два солнца уже не висели в небе — одно, большее и золотистое, клонилось к закату, второе, меньшее и белое, стояло высоко и заливало сад ровным мягким светом. Тени от растений ложились на дорожки двумя слоями — темным и светлым, — и от этого сад казался нарисованным, нереальным, словно сошедшим с гравюры. Он медленно пошел по дорожке, разглядывая растения. Остановился у куста с сапфировыми ягодами — они блестели на солнце, как драгоценности, и от них исходил тонкий, сладкий запах. Протянул руку, но не тронул — мало ли, вдруг ядовитые. Потом подошел к цветам, похожим на розы, и склонился над ними. Светящиеся лепестки пульсировали — медленно, ритмично, словно дышали. Рэн смотрел на них, не в силах оторваться, и чувствовал, как внутри что-то разворачивается то, что было сжато в тугой узел все эти дни. Красота. Просто красота — без всякой цели, без утилитарного смысла. Он не думал, что когда-нибудь снова сможет ее увидеть, а теперь стоял посреди инопланетного сада и смотрел на цветы, которые светятся, и на небо, которое никогда не видел, и чувствовал себя странно — почти хорошо. Словно все, что случилось до этого, осталось в параллельной реальности, за непроницаемой стеной. Он дошел до каменной скамьи в центре сада и сел. Солнце — то, что золотистое, — уже коснулось горизонта, и тени стали длиннее. Второе солнце все еще висело высоко и, вероятно, должно было зайти позже. Рэн не знал, сколько длятся сутки на Каррахе, сколько времени проходит между закатом одного светила и другого, — но сейчас это не имело значения. Он сидел и смотрел, как меняется свет, как гаснут и загораются лепестки, как легкий ветер колышет листву. Впервые за долгое время он никуда не спешил. Мысли вернулись к Рхазару. Он не приходил всю неделю, и Рэн не знал, что это значит. Может быть, правитель потерял к нему интерес. Может быть, был занят государственными делами. Может быть, сам жалел о том, что купил его на аукционе, потому что Рэн оказался таким болезненным. Он не знал и боялся спрашивать, потому что ответ может оказаться не тем, который он хочет услышать. Он вздохнул и откинулся на спинку скамьи. Слуга, видя, что он устроился надолго, подошел ближе и положил рядом на скамью накидку — легкую, но теплую, из местной ткани, — и снова отступил в тень. Рэн кивнул в знак благодарности, и слуга улыбнулся в ответ — впервые за все время не настороженно, а почти дружелюбно. Это была маленькая, но важная перемена. Сад жил своей жизнью. Где-то в листве щебетали местные птицы — их голоса были ниже, мелодичнее земных. В кустах шуршало что-то мелкое. Ветер приносил запахи цветов, и они мешались в голове, создавая странное чувство опьянения. Воздух в саду был теплым — теплее, чем Рэн привык за свою жизнь, проведенную в умеренном климате токийских предместий, где лето было влажным и душным, а зима сырой и промозглой. Здесь влажность чувствовалась иначе: не как липкая пленка на коже, а как мягкое, обволакивающее тепло, похожее на пар в горячем источнике. Ветра почти не было, только легкие дуновения, которые приносили запахи цветов и нагретой листвы. Рэн сидел на скамье, подставив лицо лучам заходящего солнца, и думал о том, что даже не знает, какое сейчас время года на Каррахе. Лето? Весна? Бывает ли здесь зима — или планета, вращающаяся вокруг двух солнц, не знает холода? Мысль о том, как много ему еще предстоит узнать об этом месте, была одновременно и пугающей, и волнующей. Он вспомнил обещание Рхазара ответить на все его вопросы. Тогда, в больничной палате, после пробуждения, это прозвучало утешительно. Сейчас, спустя неделю, Рэн уже не был так уверен. Правитель не приходил. Возможно, он забыл. Возможно, передумал. Возможно, вопросы Рэна были для него слишком незначительными, чтобы тратить на них время. В конце концов, он был правителем целой планеты, а Рэн всего лишь... — Ты все еще щуришься. Голос раздался так близко и так неожиданно, что Рэн вздрогнул. Он повернул голову и увидел Рхазара. Он стоял у входа в сад, заслоняя собой дверной проем. Золотистые глаза смотрели на Рэна все с тем же пристальным, изучающим вниманием, но в уголках губ пряталось что-то похожее на усмешку. — Иррана сказала, где тебя искать, — добавил он, приближаясь. Шаги его были мягкими, почти неслышными на каменных плитах дорожки. — Она говорит, ты удивительно быстро восстанавливаешься. Для землянина. Рэн не знал, комплимент это или констатация факта, но почувствовал, как теплеют щеки. Он отвел взгляд, надеясь, что синеватый сумрак сада скроет его смущение. Сердце забилось быстрее — и он не мог понять почему. Рхазар не сделал ничего особенного, но присутствие его заполнило сад до краев, так что Рэну стало трудно дышать. — Можно? — спросил Рхазар, указывая на место рядом с Рэном. Рэн моргнул. Ему показалось, что он ослышался. Правитель целой планеты спрашивал у него разрешения сесть. Это было настолько неожиданно, что он смог только кивнуть, не доверяя голосу. Рхазар опустился на скамью — та жалобно скрипнула под его весом — и вытянул длинные ноги, скрестив их в лодыжках. Некоторое время они сидели молча, глядя на сад. Два солнца теперь оба клонились к заказу: золотистое уже наполовину скрылось за стеной, белое висело низко над горизонтом и окрашивало небо в нежные персиковые тона. Цветы с пульсирующими лепестками засветились ярче, словно приветствуя наступающие сумерки. — Здесь красиво, — произнес Рэн. Это было первое, что пришло ему в голову, и он тут же пожалел о сказанном: до того банально это прозвучало. Но Рхазар не засмеялся. — Да, — согласился он. — Этот сад был разбит еще моим прадедом. Он любил растения, особенно те, что светятся в темноте. Говорил, что они напоминают ему звезды. Рэн посмотрел на цветы, чьи лепестки пульсировали мягким, ритмичным светом, и попытался представить себе прадеда Рхазара — такого же огромного, такого же синего, с такими же веснушками на скулах, — сажающего эти цветы своими руками. Картина получилась до странного умиротворяющей. — А здесь везде так? — спросил он. — Так... красиво? Рхазар повернул голову и посмотрел на него. Усмешка в уголках губ стала заметнее, и вертикальные зрачки чуть расширились, ловя угасающий свет. — Ты видел пока только больничное крыло и этот сад, — сказал он. — Подожди, пока я покажу тебе Зеркальные озера на севере. Или Ущелье Поющих Камней. Или тропические леса в южном полушарии, где деревья вырастают выше дворцовых башен и в листве живут создания, похожие на живые огоньки. Когда ты здесь освоишься, я покажу тебе все это. Рэн повернулся к нему и замер. Обещание, прозвучавшее в голосе Рхазара, было слишком щедрым и неожиданным. Так обещают другу. Или кому-то... еще. Точно тому, кем Рэн не является. Он отвел глаза, чувствуя, как смущение возвращается, и уставился на светящиеся цветы, хотя сейчас он вряд ли смог бы описать, как они выглядят. Все мысли спутались. Солнце — то, что белое, — почти зашло, и сад погрузился в сиреневые сумерки. Второе солнце уже скрылось за стеной, и только его отсветы еще окрашивали горизонт в бледно-золотой цвет. Воздух стал заметно прохладнее, и Рэн, сам того не замечая, повел плечами. Рхазар заметил. — Становится прохладно, — сказал он. — На Каррахе ночи теплые, но для тебя, боюсь, наша «теплая ночь» может оказаться прохладной. Ты еще слишком слаб. Он снял с себя накидку — длинную, из тонкой, но плотной ткани глубокого синего цвета — и прежде чем Рэн успел возразить, набросил ему на плечи. Накидка была теплой, и Рэн инстинктивно закутался в нее, хотя ему вовсе не было холодно. Совсем. Наоборот — по телу разливалось странное, непривычное тепло, которое началось где-то в груди и теперь расходилось волнами. Накидка пахла грозой и хвоей, и Рэн подумал, что этот запах, кажется, начинает ему нравиться. — Уже поздно, — сказал Рхазар, поднимаясь. — Иррана будет недовольна, если я задержу тебя здесь дольше положенного. Я провожу тебя. Они пошли по дорожке обратно — Рхазар чуть впереди, Рэн за ним, кутаясь в чужую накидку и чувствуя себя странно маленьким рядом с этим гигантом. Слуга, все это время ожидавший у входа в сад, вытянулся при виде правителя и поклонился так низко, что едва не коснулся лбом колен. Рхазар кивнул ему и продолжил идти. До палаты дошли в молчании. У двери Рхазар остановился и повернулся к Рэну. Лицо его в тусклом свете коридорных ламп казалось высеченным из темно-синего камня, и только веснушки мерцали бирюзовыми искрами. Выражение лица было спокойным, почти торжественным. — Завтра ты покинешь больничное крыло, — сказал он. — Раз ты поправился, нет смысла держать тебя здесь дольше. Ты отправишься в гарем. Радость, которая еще мгновение назад грела Рэна изнутри, исчезла, как пламя свечи на ветру. Гарем. Это слово, прозвучавшее так буднично, так по-деловому, ударило его под дых, и он вдруг вспомнил — с жестокой ясностью, — кто он здесь. Не турист и не гость. Не важный человек, которого принимают со всеми почестями. За время своего прибывания здесь он успел забыть, что был выкуплен не более как вещь, с которой могут обращаться как душе угодно. Он перестал улыбаться. Лицо его застыло, плечи напряглись, и он опустил взгляд, пряча глаза. Рхазар заметил. Перемены в настроении Рэна были слишком очевидны. Он помолчал, словно взвешивая слова, потом заговорил снова. Голос его звучал мягче, чем раньше, словно он пытался его успокоить. — К тебе будет приставлен наставник, — сказал он. — Он всему тебя обучит: нашим обычаям, правилам дворца, всему, что тебе нужно знать. Тебе не придется разбираться во всем в одиночку. Рэн кивнул — коротко, не поднимая глаз. Слова застряли в горле, и он не был уверен, что сможет произнести хоть звук, не сорвавшись. Рхазар постоял еще мгновение, глядя на него сверху вниз, потом протянул руку — и коснулся его щеки легким, почти невесомым прикосновением. Огромная синяя ладонь легла на бледную кожу, как теплый шелк, и большой палец медленно, почти задумчиво провел по скуле — от уголка глаза до подбородка. Один раз. Два. Движение было нежным и до странности интимным, оно не вязалось с тем, что только что прозвучало, и Рэн замер, не в силах пошевелиться. Потом рука исчезла. Рхазар отступил на шаг. — Отдыхай, — сказал он и ушел. Рэн остался стоять в дверях палаты, завернутый в чужую накидку, с пылающей щекой и свинцовой тяжестью в груди. Он смотрел в темноту коридора, где только что исчезла широкая синяя спина, и пытался разобраться в собственных чувствах. Это было похоже на попытку собрать пазл, в котором половина деталей была от другой картинки. Сегодня думать было бесполезно. Рэн все еще не знал ни своих обязанностей, ни прав, если они у него вообще были. Несколько он понял, чужеземцы здесь не частное явление, а значит во многом их права еще не определены. Это могло сыграть ему на руку. Впрочем, многое будет зависеть от того, какой наставник ему попадется — пойдет ли он на контакт, или как в «Прометее» бросит разбираться со всем самостоятельно. Ну, ему не привыкать. Возможно, вся жизнь готовила его именно к этому моменту. Рэн всегда выживал, что в приюте, что во взрослой жизни. Ему лишь нужно сделать то же самое на другой планете.

***

Коридор, ведущий в гарем, отличался от больничного крыла так же сильно, как дворец отличался от контрабандистского корабля. Здесь не было стерильной белизны и запаха трав. Вместо этого стены были украшены мозаикой из синих и золотых плиток, складывающихся в сложные геометрические узоры, а воздух был напоен дурманящими ароматами. Где-то в глубине здания звучала музыка: переливчатая, струнная, неуловимо напоминавшая что-то восточное. Рэн шел за слугой, которого прислали проводить его из больничного крыла, и чувствовал, как с каждым шагом нарастает напряжение. Он не знал, чего ожидать. Слово «гарем» вызывало в голове смутные образы из земной культуры: полуобнаженные красавицы, шелковые подушки, фонтаны, пряности, восточная нега. Но гарем каррахийского правителя явно не собирался соответствовать этим стереотипам. Уже одно то, что его наставником будет мужчина — главный наложник, — говорило о том, что здесь все устроено иначе. Впрочем, Рэн и сам был геем, так что наличие мужчин в гареме мужчины-правителя его не удивило. Удивило другое: когда слуга распахнул перед ним высокие резные двери и он впервые увидел общую гостиную гарема, он не увидел ни одной женщины. Совсем. Просторный зал был наполнен синекожими фигурами. Они сидели на низких диванах и подушках, разбросанных по ковру; некоторые играли в какую-то настольную игру в углу, другие тихо переговаривались, третьи просто отдыхали, вытянувшись на мягких ложах. Все как один были одеты в легкие туники и свободные штаны, и все как один были мужчинами — по крайней мере, так показалось Рэну при беглом взгляде. Высокие, мускулистые или жилистые, с коротко стриженными волосами, с плоской грудью и широкими плечами. Он обвел зал взглядом, ища хоть одну женскую фигуру, более мягкую, более округлую, с более длинными волосами — и не нашел. Эта мысль отвлекла его ровно на секунду, потому что в следующее мгновение он осознал, что все взгляды в зале направлены на него. Разговоры стихли. Игроки замерли с фишками в руках. Даже музыка, казалось, стала тише, хотя наверняка это была иллюзия. Пятьдесят с лишним пар глаз с вертикальными зрачками смотрели на Рэна, и в этих взглядах читалось все сразу: любопытство, настороженность, удивление, презрение. Он стоял в дверях — маленький, бледный, с растерянным выражением лица, все еще в той же простой одежде, которую ему выдали в больничном крыле, и чувствовал себя так, словно его выставили голым на всеобщее обозрение. Шепотки начались почти сразу. Тихое шипение голосов, которое каррахийцы издавали вместо шепота — более резкий, более свистящий, чем человеческий. Рэн не разбирал слов, но интонации улавливал прекрасно. «Это он?» — «Тот самый землянин?» — «Смотри, какой мелкий.» — «И бледный.» — «Какой странный цвет.» — «А что у него с глазами?» — «Правитель купил это?» Он стоял и терпел. Это было знакомое чувство — быть не таким, как все, и ловить на себе оценивающие взгляды. В приюте на него так смотрели, потому что он был тихим и слабым. В школе — потому что у него не было родителей, которые могли бы прийти на собрание. В армии — потому что он не мог подтянуться нужное количество раз. На работе — потому что он был тем, на ком можно ездить. Он привык. Это не значило, что ему было все равно, но он умел держать лицо. Вперед выступил один высокий каррахиец — даже выше большинства присутствующих — с неестественно прямой спиной и поджатыми губами. Его одежда была богаче, чем у остальных: темно-синяя, с золотой каймой по вороту и рукавам, а на запястьях и лодыжках поблескивали металлические обручи — такие же Рэн заметил у многих в зале, но у этого они были массивнее и, кажется, из более дорогого металла. Волосы, коротко стриженные, как у всех, были уложены с особой тщательностью. Лицо — узкое, с резкими чертами, — выражало крайнюю степень неодобрения. Он смотрел на Рэна сверху вниз, хотя тот стоял в нескольких шагах от него, и в этом взгляде ясно читалось — ты здесь лишний. — Значит, это и есть новое приобретение правителя, — произнес он. Голос был сухим и холодным, а интонация такой, словно он только что обнаружил на своем драгоценном ковре грязный след. — Я — Лорриан, главный наложник этого гарема. Правитель распорядился, чтобы я стал твоим наставником и объяснил тебе устройство нашего дома. Он выдержал паузу, давая Рэну прочувствовать, что слово «дом» прозвучало с нажимом. Это его дом, и Рэн здесь чужак. — Я не просил этой чести, — продолжил Лорриан, и в его голосе отчетливо слышалось, что «честь» это обуза, которую ему навязали, — но приказы правителя не обсуждаются. Следуй за мной. Я покажу тебе покои и объясню правила. Постарайся запомнить с первого раза — у меня нет времени повторять. Он развернулся и пошел вглубь зала, не оглядываясь. По пути он ловил на себе множество взглядов и старался не обращать на них внимания. Лорриан вел его через анфиладу помещений, и по дороге Рэн успел разглядеть, как устроен гарем изнутри. Общая гостиная, где они только что были, оказалась лишь первым залом. За ней следовал обеденный зал с длинным столом, способным вместить всех обитателей гарема разом, — Рэн заметил, что места за столом явно не равноценны: ближе к дальнему концу стояли простые тарелки и кувшины с водой, тогда как ближе ко входу — блюда побогаче и приборы поизящнее. Дальше был коридор, из которого расходились двери в личные покои. Лорриан на ходу указывал на них, не замедляя шага. — Покои наложников, — говорил он. — Чем ближе к гостиной, тем выше статус. Твои — в конце коридора. Ты пока никто, так что не рассчитывай на большее. Рэн молча кивнул. Он и не рассчитывал. Затем они миновали купальни. Дверь была открыта, и Рэн мельком увидел большую комнату с тремя бассейнами, в которых плескались несколько каррахийцев, от которых он поспешно отвел взгляд. — Купальни общие, — прокомментировал Лорриан, заметив его взгляд. — Моешься согласно графику, который я составляю. Опоздаешь — останешься грязным. Здесь никто не будет ждать. Они прошли дальше — мимо библиотеки, тренировочного зала, выхода в сад. Лорриан перечислял: здесь занимаешься духовными практиками, здесь — физическими упражнениями, здесь — работаешь на благо дворца. Расписание висит на стене в гостиной. Не опаздывать. Не пререкаться. Не нарушать тишину после отбоя. Правила сыпались, как сухие листья, и Рэн запоминал их механически, не вникая. Его мучил другой вопрос: все эти люди — мужчины? Тогда почему у них у всех округлые бедра? Почему их тела так похожи? Наконец Лорриан остановился у двери в самом конце коридора. — Твои покои, — объявил он, открывая дверь. Комната была небольшой, но уютной — больше, чем его квартира в Токио. Кровать, низкая и широкая, застеленная светлым бельем. Стол, стул, шкаф для одежды. Окно выходило в сад, и сквозь него лился мягкий зеленовато-золотистый свет. Ничего лишнего, но и ничего убогого. Рэн шагнул внутрь и обернулся к Лорриану. — Я могу задать вопрос? Лорриан чуть приподнял бровь, словно сама идея того, что новичок осмеливается задавать вопросы, была ему неприятна. — Задавай. Но не обещаю, что отвечу. — В гареме... — Рэн замялся, подбирая слова. — Здесь есть женщины? В первый раз за все время Лорриан посмотрел на него не с презрением, а с недоумением. Потом усмехнулся — коротко, сухо, недобро. — Женщины? — переспросил он. — Здесь их полно. Ты что, не заметил? Рэн моргнул. — Но... — он запнулся. — Я видел только мужчин. Лорриан издал короткий звук — нечто среднее между смешком и фырканьем. — Ты слеп? Или у землян настолько плохое зрение? В гостиной было девять женщин и двенадцать мужчин. В купальне — трое мужчин и одна женщина. Ты их не отличил? Рэн открыл рот и закрыл его. Он пытался вспомнить лица и не мог найти ни одного отличия. Та же плоская грудь. Тот же рост. Те же плечи. Он покраснел — медленно, мучительно, чувствуя, как краска заливает щеки и шею. — Я... не заметил разницы, — признался он. Лорриан покачал головой. — Чужаки, — произнес он с таким видом, словно это слово объясняло все недостатки Рэна разом. — Запомни: у нашего народа мужчины и женщины почти не различаются внешне. Грудь у женщин появляется только на время кормления, а в остальном телосложение одинаковое. Если не знаешь, кто перед тобой, — смотри на кадык. У мужчин он есть, у женщин нет. Это единственное, что ты можешь заметить, не раздевая человека. Привыкай. И, не дав Рэну времени переварить эту информацию, он развернулся и вышел, оставив его одного в новой комнате. Рэн стоял посреди покоев и пытался собрать мысли в кучу. Женщины здесь выглядят как мужчины. У всех округлые бедра, ни у кого нет груди. Он в гареме, где пятьдесят шесть обитателей, и почти все они принадлежат к pace, которую он не знает и не понимает. Его наставником назначили главного наложника, который его откровенно презирает. Остальные перешептываются за его спиной. Ему предстоит делить с этими людьми купальни, обеды и бесконечные дни. И он до сих пор понятия не имеет, зачем Рхазар купил его и что ему здесь делать. Он сел на кровать и закрыл лицо руками. Просидел так несколько минут, слушая, как в коридоре затихают шаги Лорриана и вновь нарастает отдаленный гул голосов — обитатели гарема обсуждали новичка. Потом выпрямился, потер глаза и обвел комнату взглядом. Она была маленькой, но она была его. Впервые за много дней у него было свое пространство. Своя кровать. Свое окно. Рэн просидел внутри до самого вечера. Он не знал, можно ли ему выходить. Лорриан не сказал об этом ни слова — только перечислил правила, швыряя их через плечо, как бросают объедки собаке. Идти в общую гостиную? А если новичкам туда нельзя? Выйти в сад? А если это привилегия высокостатусных наложников? Он понятия не имел, что ему позволено, а что нет, и страх нарушить негласное правило — нарушить и нарваться на насмешку, на окрик, на презрительный взгляд Лорриана — держал его в четырех стенах крепче любого замка. Он был хорош в этом: ждать, пока станут ясны границы дозволенного, прежде чем сделать шаг. В приюте это называли застенчивостью, а в «Прометей Бионике» — исполнительностью. Сам Рэн называл это выживанием. День тянулся долго. Дважды за дверью раздавались шаги — кто-то проходил по коридору, и голоса на мгновение становились громче, — но в его дверь никто не стучал. Один раз где-то в глубине гарема зазвучала музыка: струнная, переливчатая, совсем не похожая на земную, но по-своему красивая. Рэн подошел к окну и стал смотреть в сад. В саду цвели те же растения, что он видел у больничного крыла, — пульсирующие цветы, кусты с сапфировыми ягодами, высокие стебли с гроздьями полупрозрачных шариков. Два солнца медленно ползли по небу: сначала зашло золотистое, и сад залило мягким белым светом; потом, спустя пару часов, начало садиться и белое, и тени стали длиннее, а небо окрасилось в сиреневые тона. Никто не пришел за ним ни на обед, ни на ужин. Рэн не знал, должен ли он был явиться сам. Возможно, его отсутствие заметили — и сочли за оскорбление. Или, наоборот, не заметили вовсе, потому что новичок, сидящий в самой дальней комнате, не стоит ничьего внимания. Вторая мысль была почти утешительной. Незаметность — его привычная среда обитания. Когда за окном начало смеркаться окончательно и второй, белый диск солнца наполовину скрылся за стеной сада, Рэн наконец решился. Голоса за дверью стихли; гарем, судя по всему, устраивался на ночь. Если он хочет осмотреться, не привлекая внимания, лучше момента не найти. Он тихо приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Пусто. Он освещался редкими лампами, вмонтированными в стены на уровне пояса. Их свет был мягким, зеленоватым, и он не столько разгонял темноту, сколько обозначал путь. Рэн крался вдоль стены, стараясь ступать бесшумно — босиком, потому что никакой обуви ему не выдали, а местные полы были устланы чем-то вроде плотного ковра, гасящего звук шагов. Он миновал несколько дверей, из-за которых доносились приглушенные голоса, и свернул в боковой проход, который заметил еще днем, когда шел за Лоррианом. Проход привел его в небольшую дверь, которая оказалась не заперта. Рэн толкнул ее и вошел. Это была библиотека. Небольшая, но уютная: вдоль стен тянулись стеллажи, заполненные книгами и свитками, а в центре стояли несколько низких столов с мягкими креслами вокруг. Свет давали те же зеленоватые лампы, что и в коридоре, но здесь их было больше, и они создавали атмосферу спокойного, уединенного полумрака. Пахло старой бумагой и чем-то сладковатым — может быть, деревом, из которого были сделаны полки. Рэн замер на пороге, и на его лице медленно расцвела улыбка. Книги. Здесь были книги. В приюте библиотека была его единственным убежищем. Там он прятался от крикливых сверстников, от суровых воспитателей, от холода и голода — забирался в дальний угол, брал книгу и исчезал в ней на несколько часов. Чтение было единственной роскошью, которую он мог себе позволить, и единственным способом сбежать от реальности, не покидая ее. С годами эта привычка только укрепилась: даже в своей крошечной квартире, после двенадцатичасовой смены, он читал перед сном — новости, статьи, старые романы, что угодно, лишь бы дать мозгу отвлечься от серости будней. Он подошел к ближайшему стеллажу и потянулся к первой попавшейся книге. Та была увесистой, в темном переплете, с вытесненными на обложке символами. Рэн открыл ее — и улыбка погасла. Символы на странице были ему незнакомы. Не японский, не английский, даже не тот общегалактический, который он начал узнавать по вывескам на Тау-Ригеле. Каррахийская письменность представляла собой сложную вязь — текучие линии, завитки, острые углы, точки, расставленные в странном порядке. Он не мог прочесть ни слова. Рэн закрыл книгу и взял другую. Та же вязь. Третью. Четвертую. Свиток с полки — те же символы, только нанесенные от руки, более неровные, но такие же нечитаемые. Его пальцы скользили по корешкам, сжимались на них — и отпускали, снова и снова, бессильно. В груди поднималась волна разочарования, глупого, почти детского: он словно нашел клад, который оказался заперт на замок, а ключа у него не было. — Ты все равно не сможешь это прочесть. Голос раздался от двери, и Рэн вздрогнул так сильно, что едва не выронил книгу из рук. Он резко обернулся. В дверях стоял каррахиец. Или каррахийка, теперь Рэн ни в чем не был уверен. Одет в простую тунику без рукавов и свободные штаны, на левом запястье — тонкий металлический обруч. Лицо спокойное, без той враждебности, которую Рэн привык видеть у Лорриана и многих других за сегодняшний день. Голос, прозвучавший от двери, был выше, чем у Лорриана, но мягче — в нем слышалось скорее любопытство, чем осуждение. Рэн перевел дыхание, все еще приходя в себя от испуга, и снова посмотрел на незнакомца. Было что-то неуловимое в чертах лица этого каррахийца — чуть менее острые скулы, чуть более плавная линия челюсти. Но он понятия не имел, связано ли это с полом или просто с индивидуальными особенностями. Все каррахийцы, которых он видел до сих пор, выглядели для него одинаково. — Язык Карраха сложный, — продолжил незнакомец, входя в библиотеку. Двигался он плавно, текуче, почти бесшумно. — У вас на Земле, наверное, другая письменность. Твой переводчик, как я понимаю, переводит устную речь, но не письменную. Рэн покачал головой. — Нет. Я не могу прочесть ни слова. Каррахиец подошел ближе и взял книгу, которую Рэн до сих пор прижимал к груди. Бросил взгляд на обложку, и в уголках его губ мелькнула легкая усмешка. — «Трактат о небесных телах», — прочел он вслух. — Астрономия. Довольно скучная, если честно. Ты выбрал не лучший образец для знакомства с нашей литературой. Он поставил книгу на полку и повернулся к Рэну. Теперь, оказавшись с ним лицом к лицу, Рэн заметил, что он немного ниже большинства каррахийцев, которых он видел днем. Но все равно выше его на голову. Рэн колебался. Он помнил слова Лорриана: «Если не знаешь, кто перед тобой, — смотри на кадык. У мужчин он есть, у женщин нет». Но как посмотреть на кадык, не выдав себя? Он попытался бросить короткий взгляд на шею собеседника, но тот как раз в этот момент наклонился, поправляя книгу на полке, и шея скрылась в тени. Рэн не успел ничего разглядеть. Оставалось только одно: спросить прямо и надеяться, что это не сочтут грубостью. — Прости, — произнес он, чувствуя, как снова краснеет. — Я... я не знаю, как к тебе обращаться. Я еще не научился различать... э-э... Он замолчал, подыскивая вежливую формулировку. Каррахиец выпрямился и посмотрел на него, чуть склонив голову набок — точь-в-точь как Рхазар в их первую встречу. Потом в золотистых глазах мелькнуло понимание, и он мягко усмехнулся. — Ты не можешь определить мой пол, — сказал он. Это был не вопрос. Рэн кивнул, чувствуя, как горят щеки. — Ничего страшного, — спокойно ответил каррахиец. — Большинство других рас не различают нас — для них мы все на одно лицо. Я женщина. Рэн моргнул. Он все еще не видел разницы, но теперь, глядя на нее внимательнее, он заметил деталь, которую упустил прежде: под туникой, в вырезе у шеи, угадывалась едва заметная тень — кадыка не было. Лорриан сказал правду. Разница действительно существовала, просто была так мала, что требовалось специально ее искать. — Прости, — повторил он. — Я не хотел... — Ты не оскорбил меня, — перебила она. — Напротив. Ты спросил, а не начал строить догадки. Это правильный подход. Она прошлась вдоль стеллажа, проводя пальцами по корешкам. — Меня зовут Найра, — представилась она. — Я одна из тех, кого правитель привел в этот гарем сам. Ты меня днем, наверное, не заметил — я сидела в дальнем углу гостиной и не подходила. — Рэн, — ответил он, чуть кланяясь по привычке. — Кимура Рэн. — Рэн, — повторила она. Без рычащих ноток, как у Рхазара, но тоже с усилием, словно пробовала непривычный звук. — Короткое имя. Красивое. Рэн не нашелся, что ответить, и просто кивнул. — Я могу научить тебя читать, — сказала Найра, и ее голос прозвучал буднично, словно она предлагала чашку чая. — Если хочешь. Рэн уставился на нее, не веря своим ушам. — Ты... ты серьезно? — Вполне. — Она пожала плечами. — Я все равно провожу в библиотеке большую часть времени. Смотритель гарема считает, что наложницам не пристало столько читать, но мне плевать на его мнение. А учить кого-то — лучший способ самой лучше понять предмет. Так что это не только для тебя, но и для меня. Рэн хотел ответить, но слова застряли в горле. Он просто кивнул — быстро, благодарно, надеясь, что она поймет. Кажется, она действительно поняла. — Приходи сюда каждый день после обеда. Я покажу тебе алфавит, потом простые тексты. У тебя хороший наушник, так что будет не трудно. Это не так страшно, как кажется. Она направилась к двери, но на пороге задержалась и бросила на него короткий взгляд через плечо. — И еще, Рэн. Не сиди в комнате весь день. Тебе можно выходить — ты такой же наложник, как все остальные, даже если Лорриан этого не признает. Она улыбнулась — коротко, почти неуловимо, — и вышла, оставив его одного в полумраке библиотеки. Рэн возвращался в свою комнату тем же путем, каким пришел, — по темному коридору, вдоль дверей, из-за которых больше не доносилось ни звука. Гарем затих. Лампы в стенных нишах горели уже не зеленоватым, а приглушенно-синим светом — видимо, ночной режим, — и их было меньше, чем раньше, так что часть коридора тонула в густой тени. Рэн почти не видел, куда идет, но это его не тревожило. После всего, что случилось за последние дни, темнота перестала его пугать. Он думал о Найре. О том, что в этом месте, полном настороженных взглядов и шепота за спиной, нашелся кто-то, кто не смотрит на него как на врага. Он и не надеялся найти здесь ни друзей, ни союзников, однако, помощь Найры оказалась бы очень кстати. Умение читать не просто поможет ему скоротать время, но и может оказаться полезным в будущем. Он завернул за угол и едва не врезался в темную фигуру, стоящую посреди коридора. — Стой. Голос был резким, как удар хлыста. Рэн замер на месте. Фигура шагнула вперед, в круг синего света, и Рэн наконец разглядел ее: высокий, сухощавый каррахиец с темно-синей кожей и коротко стриженными волосами, одетый в строгую темную тунику без всяких украшений. Лицо у него было узкое, со впалыми щеками и плотно сжатыми губами. Он смотрел на Рэна с нескрываемым неодобрением. — Ты — новичок, — произнес он. — Землянин. Тот самый, кого правитель купил на аукционе. Рэн открыл рот, чтобы ответить, но каррахиец не дал ему сказать. — Мое имя Кайран, — представился он. Голос его был сухим и холодным, и каждое слово падало, как камень в воду. — Я ар-каран, смотритель этого гарема. В мои обязанности входит следить за порядком и соблюдением правил. И ты, землянин, уже нарушил два из них за один вечер. Он выдержал паузу, давая Рэну прочувствовать вес обвинения. — Первое: после отбоя всем наложникам надлежит находиться в своих покоях. Время отбоя наступает с заходом Малого солнца. Оно зашло час назад. — Пауза стала длиннее. — Второе: ты пропустил дневной обед и вечерний ужин. Явка на приемы пищи обязательна для всех, независимо от статуса. Отсутствие без уважительной причины расценивается как нарушение порядка. Рэн сглотнул. Он чувствовал себя ребенком, которого отчитывает строгий воспитатель. В приюте такие разговоры обычно заканчивались наказанием — лишением ужина или запиранием в холодной комнате на несколько часов. Он инстинктивно сжался, ожидая, что последует за словами. Кайран молчал, разглядывая его. Взгляд у него был тяжелый, оценивающий, и в нем читалось что-то еще — что-то, что Рэн не мог точно определить. Неприязнь? Да, определенно. Но к кому? К нему лично? Или к самому факту его существования в этом дворце? — За такие нарушения полагается наказание, — произнес наконец Кайран. — Обычно провинившегося лишают ужина и запирают в покоях на сутки. Для повторных нарушений наказание строже. Он сделал паузу. Рэн приготовился к худшему. — Однако, — продолжил смотритель, и его губы растянулись в подобии улыбки, от которой Рэну стало не по себе, — я проявлю великодушие. Ты здесь первый день и, по-видимому, не был должным образом проинструктирован. Я закрою на это глаза. На этот раз. Рэн выдохнул — он и не заметил, что все это время не дышал. — Благодарю, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не стоит, — ответил Кайран, и в его голосе Рэну почудилась издевка. — Однако я настоятельно рекомендую тебе выучить правила в кратчайшие сроки. В следующий раз я не проявлю милосердия. Он отступил на шаг, давая Рэну пройти. — Ступай в свои покои. Немедленно. Рэн не заставил повторять дважды. Он проскользнул мимо смотрителя и пошел по коридору, чувствуя спиной взгляд до тех пор, пока он не завернул за угол и не скрылся из виду. Только тогда он смог остановиться и перевести дух. Странный человек. Опасный. Кайран сказал, что проявил великодушие, но Рэн не поверил ни единому слову. В его мире доброта всегда имела цену. Если тебе что-то прощают — значит, ты теперь должен. Если тебе оказывают милость — значит, однажды потребуют ответной. И тот факт, что смотритель не наказал его сейчас, означал лишь одно: он приберег этот долг на будущее. Рэн добрался до своей комнаты, закрыл дверь и привалился к ней спиной. Сердце все еще колотилось, хотя непосредственная опасность миновала. Он заставил себя дышать ровно: вдох, выдох, вдох, выдох. Успокоиться. Проанализировать. Кайран не спросил, где он был. Не спросил, почему он вышел из комнаты. Он просто ждал в коридоре — ждал, когда Рэн будет возвращаться. Это не было случайной встречей. Смотритель намеренно караулил его, и это наводило на мысли, которые Рэну не нравились. Он прошел к кровати и сел, уставившись в окно. За стеклом мерцали огоньки сада — те самые цветы, которые светились в темноте. Где-то далеко, над крышами дворца, в небе висели два спутника — те, что уцелели. Рэн смотрел на них и думал о том, что этот день вместил в себя слишком много: первое знакомство с гаремом, презрение Лорриана, шепот за спиной, открытие библиотеки, знакомство с Найрой и, наконец, встреча с Кайраном. И все эти люди — все до единого — теперь были частью его жизни. Он лег, не раздеваясь, и натянул одеяло до подбородка. Завтра будет новый день. Завтра ему предстоит первый обед в общем зале, первое утреннее омовение, первый урок у Найры, столкновение с правилами, которые он пока не знает. Он закрыл глаза и провалился в сон быстрее, чем ожидал.