Star Sea

За последние два года нелегальные гонки изменились до неузнаваемости. Большинство ветеранов ушли с трасс, не желая иметь ничего общего с тем, во что превратилось их дело. Теперь всё иначе: появились закрытые площадки для богатеньких деток, для которых скорость — лишь способ потешить азарт в мире без правил. Жажда легких денег привлекла толпы новичков, готовых на всё ради выигрыша. Но только не Феликс. Они с Джисоном по-прежнему не пропускают ни одного заезда. Вот только, в отличие от Джи, Феликс сам выходит на старт. Его верный напарник в этой безумной игре — Ferrari, подарок на выпускной, который теперь разрезает ночной воздух в погоне за призраками прошлого До начала гонки оставалось около получаса. Феликс, как обычно, стоял рядом с Джисоном, кожей чувствуя на себе насмешливые взгляды с площадки для "золотой молодежи". Они припарковались прямо у этого VIP-загона, и Феликсу было отчетливо слышно каждое слово. Почему-то все их разговоры крутились вокруг него. Мажоры, вальяжно облокотившись на свои гиперкары, в открытую потешались над его внешностью. Для них он был лишь "миловидной девчонкой" — единственной "красоткой", затесавшейся в мужской заезд. Они цеплялись к его веснушкам и милым чертам лица, не подозревая, что под этим изящным капотом скрывается мотор, способный сожрать их заживо — Уважаемые мажоры, вы можете закрыть свои ебальники? — Феликс улыбнулся так, что у Джисона по коже пробежали ледяные мурашки. В этот момент перед Джисоном стоял вовсе не тот мягкий Ликс, которого он знал. Это был настоящий Хёнджин — холодный, опасный, тот самый, которого было уже не вернуть. Взгляд Феликса, обычно согревающий своим теплом, превратился в отполированную оружейную сталь. Смешки в VIP-зоне мгновенно оборвались. Один из парней, решив, что статус позволяет ему больше остальных, отделился от толпы и направился прямо к Феликсу. Подойдя почти вплотную, он нарушил все границы приличия и нагло усмехнулся, глядя Ликсу прямо в глаза. — Эй, принцесса, чего ты так злишься? — пропел он, почти  нависая над Феликсом. — Если хочешь, я могу помочь тебе расслабиться. У меня как раз в машине удобные задние сидения и окна затонированные. Феликс ничего не ответил. Он лишь на мгновение прикрыл глаза, словно окончательно прощаясь с остатками прежнего терпения, а в следующую секунду его кулак с глухим, костистым звуком врезался в челюсть мажора. Удар был настолько резким и точным, что парня буквально откинуло назад на его сверкающий спорткар. На площадке воцарилась гробовая тишина. Мажор сполз по капоту своей машины, прижимая ладонь к разбитому лицу и ошалело глядя на Феликса. Из рассеченной губы на его дорогую белую футболку закапала кровь. Ликс даже не встряхнул рукой. Он стоял неподвижно, глядя сверху вниз на скулящего противника, и в этом холодном прищуре читалась та самая ярость, которую когда-то боялись на этих улицах. — Ликс, пошли отсюда, — тихо, но настойчиво повторил Джи, уводя его подальше от VIP-зоны под ошарашенные взгляды толпы. Они отошли к своей стороне парковки, где в тени высоких фонарей хищно блестел алый кузов Ferrari. Только здесь, в относительной тишине, Феликс наконец выдохнул, и его плечи немного опустились. Джисон не отпускал его, понимая, что сейчас друг балансирует на грани. — Что эти мрази тут вообще забыли? — процедил Феликс, и в его голосе снова послышался опасный хруст. — Они только и умеют, что сорить папочкиными деньгами. Он с силой прижал ладонь к холодному металлу капота, пытаясь унять дрожь в пальцах. — Да, они тратят их на ставки, — подтвердил Джисон, подходя ближе и опираясь на крышу Ferrari. — А эти деньги потом текут в карманы гонщиков. Здесь теперь всё ради бабла, Ликс. Никто больше не гоняет ради драйва или чтобы проверить, на что способна машина. — Я здесь не ради бабла, я здесь ради скорости, — процедил Феликс сквозь зубы. — Не ври хотя бы себе, — голос Джисона стал тише, но пронзительнее. — Ты здесь ради Хёнджина. Ты стал настолько на него похожим, будто после его смерти его душа вселилась в тебя. Глаза Феликса в ту же секунду застелила влажная пелена. Упоминание Хёнджина ударило под дых сильнее любого тарана на трассе, вышибая из легких остатки воздуха. Это имя было его запретной зоной, его личным адом, в котором он добровольно сгорал каждую ночь. Человек, которого он любил до дрожи, которому отдавался без остатка, оставил после себя лишь звенящую пустоту и квартиру, превратившуюся в склеп. Вещи Хёнджина всё еще лежали на своих местах, храня едва уловимый запах его парфюма, и осознание этого разрывало сердце Феликса на куски каждый раз, когда он поворачивал ключ в замке. — Не смей его упоминать... я же просил! — голос Феликса сорвался на надрывный хрип, а в глазах мгновенно вскипели слезы, которые он больше не мог сдерживать. — Ты же знаешь, что я без него не могу! Знаешь, что я умираю без него каждый чертов день! Он судорожно вцепился в Ferrari, задыхаясь от боли, которая жгла внутренности похлеще любого бензина. — Эти ебучие сны... — прошептал он, и его губы задрожали. — Каждую ночь мне снится, что у нас всё нормально. Что он здесь, рядом, что он смеется и касается меня. И каждое утро, когда я просыпаюсь в этой ледяной тишине, я умираю заново. Как же я по нему скучаю, Джи... это просто пиздец как больно. Феликс уткнулся лицом в ладони, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Все эти два года он отчаянно пытался заставить себя жить: даже полгода ходил к психологу, но в какой-то момент осознал, что терапия бессильна. Ничего не менялось. Напротив — становилось только хуже, а каждое воскресенье превращалось в ритуал удушающей боли, когда пустота в квартире становилась почти осязаемой. Иногда Феликс ловил себя на том, что неосознанно копирует жесты или интонации Хёнджина. В эти моменты ему становилось легче — это было его маленькое, безумное спасение. Если он вел себя как Хёнджин, если смотрел на мир его ледяным взглядом, ему казалось, что Хён где-то рядом. Будто он не умирал вовсе, а просто спрятался глубоко внутри Феликса, заставляя его сердце биться в такт мотору Ferrari — Эй, Ликс, успокаивайся. У тебя скоро гонка, — Джисон подошел вплотную и крепко сжал его плечи, пытаясь заземлить, вернуть из пучины воспоминаний. — Я знаю, как тебе больно. Клянусь, я тоже безумно по нему скучаю. Но ты должен жить, понимаешь? Ты обязан. Джисон заглянул в его пустые, мокрые от слез глаза, и его голос смягчился: — Часть его всё еще живет в тебе. Пока ты помнишь его — он будет рядом. Не физически, конечно... но он здесь. Он тебя очень сильно любил, Ликс. Помнишь, как он задирал тебя в школе? Даже тогда, когда со стороны это казалось чем-то другим, он уже не мог отвести от тебя глаз. Он любил тебя каждой клеткой, даже если не всегда умел это показать правильно. Ты был его смыслом, так не дай этому смыслу исчезнуть вместе с ним В голове резко вспыхнуло старое, знакомое и до боли любимое прозвище — «стипендиатка». Раньше Феликс терпеть его не мог, оно казалось клеймом, напоминанием о социальном неравенстве между ними. Но сейчас перед глазами возник взгляд Хёнджина в те моменты, когда он произносил это слово. Если в начале это действительно походило на издевку, то позже, когда их мир перевернулся, Хёнджин вкладывал в него столько скрытой нежности, что на душе становилось спокойнее. В его устах это прозвище стало самым интимным признанием, которое только можно было представить. Феликс невольно задрал рукав ветровки. На запястье тонким шрифтом было выбито «star sea» — татуировка, которую они планировали набить вместе, но так и не успели. Хёнджин ушел раньше, чем чернила коснулись его кожи, и теперь эти слова на руке Ликса были их общим небом, разделенным на одного. Он провел пальцем по надписи, словно черпая из нее силы, и резко опустил рукав. — Надо идти, — голос Феликса теперь звучал сухо и твердо. — Скоро начнется гонка. Оказавшись в коконе салона Ferrari, он сделал глубокий вдох, вытесняя из легких остатки человеческой слабости. Дрожь утихла, сменившись ледяным оцепенением. Он плавно вывел машину к стартовой черте, где воздух уже плавился от рева моторов и запаха высокооктанового топлива. В этот момент к нему пробрался Чанбин. Агент выглядел непривычно взбудораженным, его глаза горели нездоровым блеском. — Феликс, лови расклад, — Бин наклонился к самому окну, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Тот мажор, которому ты только что вскрыл челюсть… он ебанутый. Этот выродок вывалил на твою победу целое состояние. Кажется, твой удар выбил из него не зубы, а последние остатки разума — он теперь от тебя в восторге. Ты ему понравился, Ликс. Чертовски понравился. Так что не вздумай подвести нас. Сегодня ты едешь на деньги своего врага Феликс лишь холодно улыбнулся. В этой улыбке не было ни капли благодарности — только ледяное превосходство хищника, который знает, что его добыча уже загнана. Ему было плевать, чьи деньги поставлены на кон: мажора с разбитой губой или самого дьявола. Он не сомневался, что приедет первым. За последние два года он отточил стиль вождения, который внушал ужас даже ветеранам. Феликс гонял точно так же, как когда-то Хёнджин: так же безбашенно, безжалостно, выжимая из мотора Ferrari крик, граничащий с механической агонией. Он брал от машины всё, переходя черту, за которой обычный водитель давно бы нажал на тормоз. Каждый, кто хоть раз видел его на трассе, отчетливо знал:  Феликс не боится смерти, он ищет её в каждом повороте. Именно поэтому на него ставили — не из симпатии, а из понимания того, что человек, которому нечего терять, всегда приходит к финишу первым. Либо не приходит вовсе. Чанбин поспешно отступил к толпе зрителей, как только над трассой вспыхнул желтый сигнал — предвестник неизбежного взрыва скорости. Воздух вокруг Ferrari буквально задрожал от низкочастотного гула, а Феликс почувствовал, как адреналин ледяной волной накрывает сознание. Он сжал руль так сильно, что кожа на костяшках натянулась до белизны, а татуировка «star sea» на запястье запульсировала. В это мгновение, вопреки своей воле, он бросил быстрый взгляд на VIP-зону. Мажор стоял там, вцепившись пальцами в поручни ограждения. Несмотря на разбитое лицо и багровеющий кровоподтек на челюсти, он не сводил с Феликса глаз. В его взгляде читалось не просто наслаждение — это было жадное, почти религиозное поклонение. Он смотрел на Ликса как на редкого хищника, который только что его укусил, и эта боль принесла ему самое острое удовольствие в жизни. Феликс почувствовал, как по спине пробежал холод от этого извращенного внимания. Он резко перевел взгляд на светофор. Внутри всё выжгло: осталась только трасса и призрак Хёнджина на пассажирском сиденье. Желтый мигнул в последний раз. — Смотри и наслаждайся, мразь, — прошипел Феликс сквозь стиснутые зубы. Зеленый вспыхнул как детонатор. В ту же секунду Феликс вбил педаль газа в пол, буквально впечатывая её в металл. Ferrari взревела — и это не был просто звук мотора; это был яростный, первобытный крик, заставивший содрогнуться асфальт под колесами. Ликс вырывал из машины всё: каждый ватт мощности, каждую каплю топлива, каждую искру механической жизни. Он хотел, чтобы его дым глотали все без исключения — и те, кто смеялся в VIP-зоне, и те, кто считал себя его соперниками на трассе. Он хотел ослепить их, оставить позади, заставив захлебываться гарью его триумфа. Окутанный густой белой завесой жженой резины, алый болид пулей вылетел вперед, за доли секунды превратившись в недосягаемую тень. Феликс шел первым, и за его спиной осталась лишь тишина проигравших. Теперь существовал только он, ревущий мотор и призрак того, кто когда-то научил его этой безжалостной скорости Но триумф длился недолго. Зеркало заднего вида внезапно озарилось хищным оскалом фар — Lamborghini чувака, наплевав на все риски, стремительно сокращала дистанцию. В его вождении не было ни грации, ни техники, только слепая, животная ярость. Глухой, металлический удар сотряс кузов Ferrari. Чувак ударил сзади, впечатываясь бампером в бампер на скорости, где любое касание могло стать фатальным. От этого резкого толчка у Феликса чуть сердце из груди не вырвалось. На долю секунды страх — тот самый человеческий, первобытный страх смерти — сковал его легкие, не давая вздохнуть. Руль в руках рвануло в сторону, и машина опасно вильнула, едва не сорвавшись в занос. — Твою мать... — выдохнул Ликс, вцепляясь в руль так, что костяшки снова побелели.   Несмотря на таран, Феликс всё еще шел первым, отчаянно удерживая траекторию. В голове начали роиться нехорошие подозрения, но окончательно всё встало на свои места, когда в зеркале заднего вида вспыхнули фары еще одной машины. Два преследователя синхронно разошлись в стороны, зажимая Ferrari в тиски. Тут до Феликса дошло: впереди показался один из самых коварных поворотов трассы — "слепая" петля, где даже ветеранов выбрасывало с асфальта при малейшей ошибке. Эти двое не просто гоняли — они работали в паре. Они собирались зажать его с двух сторон прямо на входе в вираж, лишая возможности для маневра, чтобы на бешеной скорости его Ferrari просто вынесло наружу, прямо в бетонное ограждение. В висках застучала кровь, превращаясь в тяжелый, ритмичный гул, который заглушал даже рев моторов. Феликс кожей чувствовал, как две стальные стены по бокам начинают сужаться. Машины преследователей притерлись почти вплотную, зажимая Ferrari в тиски; скрежет металла о металл выбивал искры, которые веером разлетались в ночи. Впереди чернел зев «слепой» петли — точка невозврата. Любой другой на его месте ударил бы по тормозам, надеясь выжить. Но в теле Феликса сейчас пульсировала чужая, яростная воля. — Ну что, если судьба сдохнуть, то хоть сдохну красиво, — прохрипел он, и его взгляд стал абсолютно прозрачным, лишенным страха. Вместо того чтобы сдаться, Феликс с безумной силой вбил педаль газа в пол, вырывая из двигателя Ferrari последний, предсмертный хрип. Он пошел на всё. Ликс не просто прибавил скорость — он намеренно качнул машину, заставляя преследователей на долю секунды дернуться в стороны от неожиданного замаха, и в этот краткий миг чистого хаоса он проскочил в узкую, как лезвие бритвы, щель. Он влетел в поворот на скорости, которая не оставляла шансов. Колеса Ferrari истошно взвизгнули, заднюю ось потащило к самому краю обрыва, туда, где за бетонным блоком зияла пустота. Машина замерла в идеальном, смертоносном дрифте, удерживаясь на асфальте лишь за счет невероятного напряжения мышц Феликса и его нежелания умирать проигравшим. Преследователи, ослепленные собственной жаждой крови, не успели среагировать. Один из них зацепил другого, и с оглушительным скрежетом обе машины превратились в неуправляемые груды металла, вылетая с трассы в облаке искр и пыли. Ferrari вылетела на финишную прямую. Ночной воздух, врывающийся в приоткрытое окно, обжигал лицо, но Феликс этого почти не чувствовал. Он не просто пересек черту — он пронесся через нее на грани физических возможностей машины, выжимая из мотора последний надрывный стон. Толпа взревела, заглушая шум двигателей. Феликс снова выиграл, что, впрочем, было ожидаемо для всех, кто знал его стиль. Он затормозил не сразу, позволяя инерции постепенно погасить ту бешеную ярость, которая несла его по трассе. Когда алый болид наконец замер, окутанный шлейфом жженой резины, Ликс просто откинулся на сиденье, тяжело дыша. В ушах всё еще стоял гул, а перед глазами плыли огни, но внутри было пусто. Эта победа не принесла облегчения — она лишь в очередной раз подтвердила, что на этой трассе ему нет равных, потому что никому другому не наплевать на свою жизнь так сильно, как ему.  Едва Феликс вышел из машины, к нему тут же подлетел Джисон, а следом за ним — толпа восторженных фанатов. Джисон налетел на него, как вихрь, и крепко сжал в объятиях, будто проверяя, настоящий ли Ликс и из плоти ли он сделан. — Брат, это было просто нереально! — выкрикнул Джи, не обращая внимания на слепящие вспышки камер вокруг. — Сука, я сначала так обосрался, когда увидел, как они тебя прижали... Думал, всё, пизда. Но ты, Ликс, ты просто чертов псих! Ты сделал их как стоячих! Феликс стоял неподвижно, позволяя другу выплескивать свой адреналин. Крики толпы, скандирующей его имя, доносились до него словно через слой воды. Он чувствовал на плече тяжелую руку Джисона, видел его сияющие глаза, но сам оставался там — в «слепой» петле, где на долю секунды он почти коснулся руки Хёнджина. Этот призрачный момент спокойствия был разрушен в одно мгновение. Краем глаза Феликс заметил, как сквозь толпу к нему движется тот самый мажор. Тело Ликса мгновенно отозвалось резким, болезненным напряжением. Парень остановился в паре метров от него. Его вид был жалким и пугающим одновременно: дорогая рубашка в пятнах крови, разбитая губа, которая уже начала багроветь и распухать. Он больше не пытался сократить дистанцию — видимо, челюсть всё еще напоминала о себе, — но его взгляд, лихорадочный и липкий, буквально впился в Феликса. Мажор поднял руку и сделал едва заметный жест в сторону, давая понять, что хочет поговорить с глазу на глаз. Феликс без раздумий направился за ним, лишь коротко бросив Джисону: «Я скоро». Он чувствовал спиной обеспокоенный взгляд друга, но сейчас его вела какая-то мрачная решимость — он хотел раз и навсегда закончить этот цирк. Они зашли за ангар, где гул толпы мгновенно стих, сменившись тяжелым запахом старой смазки и сырости. Здесь, в глубокой тени, свет прожекторов едва дотягивался до них, рисуя на асфальте длинные, ломаные силуэты. Мажор остановился и медленно обернулся. Вблизи он выглядел еще безумнее: адреналин так сильно бил его изнутри, что пальцы парня заметно подрагивали. — Слушай, принцесса, а как к тебе лучше обращаться? Ли Феликс? Или, может, уже Хван Феликс? Или тебе всё-таки больше нравится «принцесса»? Мир вокруг Феликса замер. Эта фамилия — Хван — ударила в самое сердце, выбивая из легких остатки воздуха. Еще два года назад он наотрез отказался брать фамилию матери и отчима, Дохёна, и те, хоть и с трудом, приняли его выбор. Но всё изменилось, когда в его жизни появился Хёнджин. Тогда, в те редкие моменты тишины и нежности, Феликс по-настоящему хотел её взять. Он мечтал стать Хваном, чтобы принадлежать Хёнджину до последней черточки в документах. Но сейчас, в этой сырой темноте, Феликс чувствовал лишь нарастающий ужас и ярость. Откуда этот ублюдок вообще мог знать такие интимные подробности? О его желании взять фамилию Хёнджина знали лишь двое. И один из них уже два года лежал под могильной плитой. — Что ты от меня хочешь? — голос Феликса сорвался, в нем прозвучала неприкрытая, оголенная боль. — С родителями я толком не общаюсь, а его... его нет. Больше нет. Ликс сделал шаг вперед, наступая на мажора, заставляя того вжаться в стену ангара. Он ненавидел то, как дрожали его собственные руки, ненавидел эту слабость, которую вызывало одно лишь упоминание Хвана — Принцесса, мне твои родители нахуй не нужны, — мажор криво усмехнулся, и в его голосе прорезалась липкая, тошнотворная похоть. — Я с тобой время хочу провести. Расслабиться там... Ты же, давно настоящего кайфа не получал, а? Я,кстати, Уджин. Слова Уджина ошарашили Феликса, вводя в кратковременный ступор. Он смотрел на этого парня как на законченного придурка, абсолютно не понимая, откуда в нем берется эта самоубийственная храбрость. Ведь Уджин уже один раз получил сполна, и прямо сейчас на его лице багровел и распухал красноречивый след от кулака Ликса. — Принцесса, я не люблю ждать, — Уджин слизнул кровь с разбитой губы, и в его глазах блеснуло торжество. Он видел, что попал в цель. — И у меня есть веская причина, чтобы ты согласился. Я могу рассказать тебе про твоего настоящего отца. Более того — я могу устроить вам встречу. Феликс замер, чувствуя, как внутри него борются два полярных чувства: жгучее желание узнать правду и ледяное омерзение к человеку, стоящему напротив. Он давно искал отца. С того самого дня, как случайно узнал, что тот жив, Ликс потерял покой. Ни мать, ни Дохён не хотели помогать — для них его родной отец был лишь опасным преступником, «человеком без тормозов», чье имя стоило вычеркнуть из памяти. Но Феликс, сам ставший гонщиком, живущим на грани, чувствовал с ним необъяснимую связь. Ему нужно было посмотреть ему в глаза и понять: правда ли то, что говорили родители, или его жизнь все эти годы была декорацией в чужом спектакле? И сейчас Уджин был его единственным шансом. Единственным ключом к правде. Но «ложиться» под это ничтожество? Мысль об этом вызывала тошноту. Его сердце, всё еще принадлежавшее Хёнджину, просто не простило бы такого предательства  — Я с тобой трахаться не буду. Даже за встречу с отцом. Ни за что, — отчеканил Ликс, и каждое слово падало между ними тяжелым камнем Феликс уже развернулся, чтобы уйти, не желая больше тратить ни секунды на это ничтожество. Но Уджин, чей рассудок окончательно помутился от адреналина и унижения, рванулся следом. Он настиг Ликса в два прыжка и с силой впечатал его спиной в холодный гофрированный металл ангара, намертво фиксируя его руки над головой.  — Принцесса, принцесса... — пропел Уджин, и в его голосе послышалось безумное, липкое торжество. — Такая милая, но с характером бывшего короля, которого больше нет. Вот только принцесса не понимает, что секс за правду — это вполне себе нормально. В нашем мире всё имеет цену, Ликс. А цена твоей встречи с отцом — одна ночь со мной Уджин наклонился к самой шее Феликса, втягивая запах его кожи с каким-то животным, причмокивающим звуком. Его горячее дыхание обжигало, вызывая у Ликса волну тошнотворного омерзения. Феликс рванулся всем телом, изгибаясь в попытке вырваться, но хватка мажора была мертвой. Внутри всё кричало от протеста: он позволял касаться своей шеи, вдыхать свой запах и целовать ключицы только одному человеку. Только Хёнджину. Это была их интимная территория, их личный шифр нежности, который теперь этот подонок топтал своими грязными намерениями — Если ты перестанешь сопротивляться, — прошептал Уджин прямо в кожу Ликса, чувствуя его внезапную дрожь, — то я ещё расскажу тебе, почему на самом деле Хёнджин полетел в США. Глаза Феликса расширились, а зрачки затопила черная паника. Откуда? Откуда этот ничтожный мажор знает всё то, что Феликс годами пытался собрать по крупицам? Про отца, про истинную цель того проклятого рейса... Ему жизненно необходимо было узнать правду. Она была нужнее воздуха, нужнее самой победы в гонке. Феликс два года задыхался в неведении, гадая, почему Хёнджин улетел так внезапно, оставив лишь сухое «это по делам». И теперь этот побитый подонок за ангаром держал в руках ключи от его разрушенного мира. — Говори... — выдохнул Феликс, и его голос был похож на шелест битого стекла. — Зачем он туда полетел? Уджин почувствовал, как Ликс окончательно обмяк в его руках, и эта покорность опьянила его сильнее любого наркотика. Он торжествующе улыбнулся, не обращая внимания на кровь, которая снова начала сочиться из разбитой губы, пачкая подбородок. Медленно, почти лениво, он провел носом по скуле Феликса, смакуя свою власть над тем, кого еще десять минут назад вся трасса считала недосягаемым божеством. — Я скажу так: он туда летел не «зачем», а «от кого», — прошептал Уджин, обжигая кожу Ликса своим дыханием. — А всё остальное я расскажу тебе только после этой ночи. Феликс замер, глядя в пустоту. В голове набатом била одна и та же мысль: «От кого?». Эта тайна была нужнее воздуха, нужнее самой жизни. Он отчетливо понимал: выхода нет. Если он действительно хочет узнать, что заставило Хёнджина бросить его и улететь в тот проклятый рейс, он должен заплатить ту цену, которую выставил этот подонок. Но Феликс не собирался сдаваться. Его тело, привыкшее к запредельным нагрузкам и борьбе за выживание, среагировало быстрее, чем разум успел осознать масштаб жертвы. Он с силой ударил Уджина коленом в пах. Хватка мгновенно ослабла — мажор охнул, сгибаясь пополам от внезапной, парализующей боли. Как только руки Феликса оказались на свободе, он, не раздумывая ни секунды, вложил всю свою ярость в один короткий, сокрушительный хук. Кулак с глухим, костистым звуком врезался точно в челюсть Уджина. Мажор отлетел назад, его голова мотнулась, и он тяжело рухнул на грязный асфальт, окончательно теряя остатки своего пафоса. Феликс стоял над ним, тяжело дыша, и в свете далеких прожекторов его взгляд казался абсолютно черным. — Я же сказал, что трахаться с тобой не буду. Или ты, блять, глухой? — бросил он, даже не глядя на скулящего у его ног Уджина. Феликс развернулся и пошел прочь, не желая больше слушать ни единого слова. В эту секунду ему стало абсолютно плевать на правду. Какой бы важной она ни была, если ее цена — предать человека, которого Ликс любил до дрожи, то такая правда была ему не нужна. Он отчетливо понимал: скорее всего, он никогда больше не полюбит кого-то так же сильно, как Хёнджина. Их общие воспоминания были единственным, что имело истинный смысл, и Феликс не собирался обменивать их на грязные откровения побитого мажора. Хруст гравия под подошвами его ботинок звучал как финальный аккорд. Ликс знал, что обречен на эту верность и на эту боль, но сейчас он чувствовал себя свободным. Выйдя из-за ангара, Феликс быстрым, тяжелым шагом направился к Ferrari. Джисон, заметив его издалека, сразу всё понял: по тому, как Ликс сжимал кулаки и как опасно горели его глаза, лишние вопросы были не нужны. Вид друга, пропитанный глухой яростью и решимостью, красноречиво говорил о том, что вечер окончен. Не дожидаясь команды, Джи молча открыл пассажирскую дверь, понимая — сейчас им нужно только одно: как можно быстрее уехать домой и оставить этот прогнивший мир в зеркалах заднего вида.  Домой они доехали с невероятной скоростью. Ferrari летела по ночному шоссе, разрезая тьму светом фар, словно Феликс пытался физически убежать от тех слов, что услышал за ангаром. Двигатель ревел, заполняя салон тяжелым рокотом, который избавлял от необходимости говорить. Всю дорогу Джисон хранил молчание. Он то и дело украдкой поглядывал на Феликса, замечая, как тот побелевшими пальцами вцепился в руль и как судорожно двигаются его желваки. Джисону было безумно любопытно, что именно произошло в тени ангара, какая правда или ложь заставила Ликса превратиться в ледяную статую, но он вовремя прикусывал язык. Он слишком хорошо знал это выражение лица — сейчас Феликс был на грани, и любое неосторожное слово могло спровоцировать взрыв Дома Феликса окончательно сорвало. Он метался по гостиной, словно раненый зверь в клетке, опрокидывая мебель и захлебываясь в собственной ярости. Внезапно он резко затормозил прямо перед Джисоном, который вжался в спинку дивана, боясь пошевелиться. — Сука, этот мажор… этот ебаный выродок окончательно потерял берега! — голос Феликса сорвался на надрывный, сумасшедший крик. — Он решил, что может меня купить! Предложил мне лечь под него. Сказал, что я узнаю, где мой отец и какого хера Хёнджин на самом деле рванул в Штаты, только если раздвину перед ним ноги! Джисон слушал это, и внутри у него всё заледенело. Он не был удивлен — на этих чертовых трассах Феликса пытались «поиметь» после каждой второй гонки, воспринимая его как дорогой приз. Но сейчас гнев Ликса был другим: он был черным, концентрированным и смертельно опасным. Джисон еще сильнее втиснулся в диван, чувствуя, как по спине бежит холодный пот. Где-то в глубине души он понимал, что Феликс его не тронет, но видеть эту бездонную, дикую ярость в глазах лучшего друга было до одури страшно. Сейчас перед ним был не Ликс. Перед ним был стихийный бедствие, готовое сжечь дотла всё живое. — Феликс, — голос Джисона прозвучал на удивление тускло в пространстве разгромленной комнаты. — Давай честно: тебя после каждой гонки кто-то да мечтает трахнуть. Ты должен был уже привыкнуть к этому дерьму. Джисон запнулся, глядя на побелевшее лицо друга, но какая-то глупая, защитная реакция заставила его договорить то, что окончательно добило Ликса: — И даже Хёнджин. Он всегда после заездов кого-то да имел. Это было в порядке вещей, Ликс. Просто часть игры, драйв, способ слить адреналин. Ты же знаешь, каким он был. Почему сейчас ты делаешь из этого трагедию мирового масштаба? Тишина, воцарившаяся в комнате, стала почти осязаемой, тяжелой, как свинец. Феликс медленно опустился на край дивана, и его тело обмякло, лишившись той яростной энергии, что мгновение назад крушила всё вокруг. Он замер, уставившись в одну точку на стене, словно пытался разглядеть там кадры из той, прошлой жизни, о которой Джисон сейчас так буднично напомнил. Слова друга вонзились в сознание глубже, чем любые оскорбления Уджина. До того, как их родители поженились, до того, как они стали «семьей» и их миры столкнулись, Хёнджин был для Феликса воплощением ночного кошмара. Жестокий, недосягаемый король школы, который наслаждался каждым моментом унижения Ликса. Феликс помнил тот холод в глазах Хвана, когда тот бросал в его сторону очередное издевательское «стипендиатка». Тогда Ликс не знал, с кем Хёнджин проводит ночи и чьи постели согревает после нелегальных гонок. Для него Хён был просто красивым монстром. Но потом… потом всё изменилось. Между ними вспыхнуло что-то настолько чистое и болезненное, что Феликс просто вычеркнул из памяти прошлое Хвана. Он хотел верить, что был для него единственным. — То есть... всё это часть игры? — Феликс переспросил безжизненным голосом, продолжая смотреть в пустоту. — И Хёнджин... он много раз так делал? Джисон, не чувствуя, как глубоко он всаживает нож, лишь пожал плечами, глядя куда-то в сторону. — Ну, слушай, он в этой тусовке с девятого класса, — Джисон отвел взгляд, стараясь придать голосу будничности. — И до того, как ты официально стал его «стипендиаткой»... да, он трахал кого-то после каждого заезда. Это был его личный детонатор. Адреналин зашкаливал, победа била в голову, и ему нужно было куда-то выплеснуть эту животную энергию. Но он тебе не изменял, Ликс, даже не думай. Как только ты появился, он почти завязал с гонками. А если и выходил на старт, то сразу после победы рвал когти к тебе. Мысль о том, что Хёнджин хранил ему верность, на мгновение принесла призрачное утешение, но оно тут же отравилось горьким осознанием. Феликс медленно обвел взглядом гостиную, и теперь каждый угол, каждый изгиб кожаного дивана казался ему оскверненным. До того как Ликс стал для него всем, Хёнджин жил на износ: побеждал и выжигал напряжение случайными телами. И происходило это не где-то в вакууме, а на заднем сиденье  черного Porches или прямо здесь, в этой квартире. Стены, которые Феликс привык считать их личным храмом, вдруг начали давить, транслируя призрачные кадры чужой грязи. Ликс кожей почувствовал, как всё это время Хёнджин маниакально пытался отмыться от прошлого, строя их «чистую» жизнь на фундаменте, пропитанном чужим потом и безразличным сексом. — То есть... — голос Феликса прозвучал надломленно и странно. — Если я сейчас потрахаюсь с кем-то, это будет считаться «вполне себе нормальным»? Джисон пожал плечами с пугающим безразличием, даже не глядя на друга: — Да. Даже если поедешь к этому мажору и ляжешь под него — это будет в порядке вещей. В этом даже плюс есть: ты наконец узнаешь правду. Феликс замер, оглушенный этим спокойным цинизмом. Пальцы мелко дрожали, когда он доставал телефон, чтобы набрать короткое сообщение Чанбину с просьбой прислать номер Уджина. Спустя несколько минут он уже был в машине. Ferrari неслась по ночному шоссе, но Ликс не чувствовал скорости. Он ехал к нему, до конца не осознавая, что творит. В голове был полный хаос: зачем он это делает? Почему он сдался так быстро? Действительно ли ответы на вопросы стоят того, чтобы так низко пасть? Но жажда правды, копившаяся два года, перевешивала инстинкт самосохранения. Вскоре алый силуэт машины замер у роскошного коттеджа. Уджин уже ждал его на пороге. Он стоял, вальяжно облокотившись на косяк, и в свете прожекторов его ухмылка выглядела по-особенному хищной. — Принцесса, ты всё-таки сдалась, — протянул он, смакуя каждое слово. Феликс вышел из машины. Его движения были механическими, а взгляд — пустым. — Заткнись, — бросил он, и его голос прозвучал как шелест битого стекла. — Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим. Уджин остановил его у самой двери. Он медленно провел ладонью по светлым волосам Феликса, наматывая прядь на палец и заставляя Ликса смотреть себе в глаза. В этот момент в его голове воцарилась по-настоящему извращенная идея. — Повремени, принцесса. У меня на тебя другие планы. Пошли. Уджин повел его на второй этаж. Он почти тащил Феликса за собой, и только когда замок на двери спальни щелкнул, отрезая их от остального мира, мажор отпустил его. Уджин вальяжно пересек комнату и сел в центре огромной кровати, не сводя с Феликса плотоядного, торжествующего взгляда. Ликс замер посреди комнаты, чувствуя, как стены начинают давить на него. — Отсоси мне, — буднично бросил Уджин, словно заказывал выпивку в баре. — Сделаешь это — и я скажу тебе правду. И тогда мы в расчете. У Феликса в висках застучала кровь. Ему хотелось вцепиться в эту лощеную глотку, вырвать кадык, лишь бы стереть с лица мажора это торжествующее выражение. Но ярость захлебнулась в ледяном понимании: это единственный путь к ответам. Ликс медленно, как на эшафот, опустился на колени. Холод паркета прошил тело, заставляя его вздрогнуть, а желудок — сжаться в спазме. На секунду он зажмурился, судорожно подавляя рвотный рефлекс. Его пальцы, занемевшие и непослушные, едва коснулись пряжки ремня, когда Уджин, не желая ждать, резко вскочил. С грубым лязгом он сам рванул металл, сбрасывая одежду на пол. В следующую секунду его кулак мертвой хваткой вцепился в светлые волосы Феликса, наматывая пряди до боли, заставляя Ликса запрокинуть голову. Другой рукой он бесцеремонно направил свой член прямо в лицо парня. — Давай, принцесса, старайся так, чтобы мне понравилось, — прорычал Уджин, обдавая его тяжелым запахом пота и алкоголя. — Но учти: если мне не понравится — я тебя просто трахну. Жёстко, на этой самой кровати. Выбирай Не давая Ликсу и шанса что-то ответить, Уджин резким, грубым движением затолкнул член глубоко в его рот, выбивая воздух из легких. Комнату наполнили влажные, хлюпающие звуки и жадное чмоканье. Мажор начал двигаться — сначала медленно, издевательски, но быстро сорвался на рваный, животный темп. Его пальцы, намотанные на светлые пряди, жестко фиксировали голову Феликса, вбивая его в себя до самого основания, игнорируя спазмы и слезы, которые градом катились по щекам парня. Ликс давился, чувствуя каждое движение как личное оскорбление, пока Уджин торжествующе стонал над его головой, наслаждаясь своей абсолютной властью. Внезапно Уджин резко отстранился, вырывая из его рта уже покрасневший, налитый член. Он посмотрел на Феликса сверху вниз, и в его глазах вспыхнуло холодное раздражение. — Принцесса, снимай штаны, — бросил он, вытирая ладонь об одеяло. — Сосешь ты — такое себе. Одно сплошное разочарование. Внутри Феликса что-то окончательно сдетонировало. Его терпение, выжженное этим вечером дотла, превратилось в чистую, неконтролируемую ярость. Он резко вскинулся, готовый вцепиться в глотку мажора, наплевав на сделку и на собственную жизнь. — Да пошел ты нахуй! — выплюнул Ликс, замахиваясь для удара. Но Уджин, ожидавший этой вспышки, среагировал мгновенно. Он перехватил кулак Феликса на полпути и с силой впечатал парня спиной в матрас, наваливаясь сверху всем своим весом. Ликс отчаянно извивался, пытаясь вырваться, но Уджин уже выдергивал из шлевок тяжелый кожаный ремень. С глухим, зловещим треском ремень обвился вокруг запястий Феликса. Мажор затянул узел одним резким движением, намертво фиксируя руки парня над головой. Металлическая пряжка больно впилась в кожу, лишая всякой надежды на сопротивление. — Я предупреждал, что мне должно понравиться, — прорычал Уджин, прижимая связанные руки Феликса к изголовью и обжигая его лицо тяжелым дыханием. — Теперь ты будешь лежать смирно и принимать всё, что я дам. И не дай бог ты еще раз дернешься Сердце Феликса с размаху рухнуло в бездну. В этот миг перед Уджином был уже не тот бесстрашный гонщик, привыкший играть со смертью. Ликс словно провалился во времени на два года назад: перед глазами ослепительной вспышкой возникла картина, которую он так отчаянно пытался выжечь из памяти — холодный заброшенный стадион, Суджин и тот парализующий ужас изнасилования, когда его мир впервые разлетелся на куски. По щеке Феликса скатилась одинокая, обжигающая слеза, когда он почувствовал, как Уджин грубо срывает с него нижнюю часть одежды. Когда на нем остались лишь распахнутая ветровка и смятая майка, Ликс окончательно, до тошноты пожалел, что вообще приехал сюда и послушал Джисона. Он лежал на шелковых простынях, распятый кожаным ремнем, и чувствовал, как реальность спальни смешивается с серыми тенями прошлого. Уджин не терял ни секунды. С коротким, сухим треском он разорвал упаковку и натянул защиту — этот подчеркнуто механический, брезгливый жест в такой момент казался Феликсу финальным приговором. Мажор готовился к акту насилия с тем же холодным равнодушием, с каким проверяют давление в шинах перед заездом. Вернувшись к Феликсу, Уджин грубо, до хруста в суставах, развел его колени. Он рывком вздернул его таз вверх, фиксируя в позе, лишающей малейшей надежды на защиту. Навалившись сверху всей массой, Уджин вышиб из Ликса остатки воздуха и одним мощным, сокрушительным толчком вбил себя в него до самого упора. Острая, разрывающая боль прошила Феликса насквозь, словно раскаленная арматура. Он лежал на спине, намертво распятый ремнем, и истошно, до надрыва в легких, кричал от боли. Его тело выгибалось дугой, пальцы судорожно скрючивались, а из горла вырывался захлебывающийся, животный крик, который эхом бился о стены этой проклятой спальни. Уджин сразу задал рваный, садистский темп. Он трахал его подчеркнуто жестко, превращая каждое движение в сокрушительный удар. По комнате разносились хлесткие, влажные звуки столкновения тел и прерывистое, хищное рычание мажора. Ликс кричал, пока не сорвал голос, пока его крики не превратились в сиплый, клокочущий хрип. Уджин намеренно вколачивался в него всем весом, наслаждаясь тем, как Феликс содрогается под ним в агонии, как его веснушчатое лицо искажается в нечеловеческой муке. Наличие латекса лишь добавляло этой экзекуции ощущения чего-то бездушного и технического — Уджин просто пользовался плотью, выжигая в ней клеймо своего превосходства. Близость финала заставила Уджина окончательно сорваться в безумие. Он вцепился в талию Ликса, оставляя на бледной коже кровоподтеки, и сделал несколько последних, максимально глубоких и жестоких толчков. С гортанным, диким стоном торжества мажор содрогнулся и кончил, до хруста вжимая Феликса в простыни и заполняя его своей грязной, торжествующей победой Когда всё закончилось, Уджин небрежно отстранился, оставляя Феликса лежать в той же позе — распластанным и беспомощным. По щекам Ликса непрерывным потоком текли слезы; боль внизу живота и в сорванных запястьях была такой невыносимой, что он просто не мог перестать плакать, содрогаясь от беззвучных рыданий. Уджин, тяжело дыша, сел на край кровати и потянулся за сигаретой, бросив через плечо: — Принцесса, хорош ныть. Завтра увидишь своего отца. Да и к чему эти сопли, если твой принц всё равно живой? Мир вокруг Феликса замер. Звуки города за окном, шум собственного пульса в ушах — всё исчезло. Осталась только эта фраза, повисшая в воздухе ядовитым туманом. — Чего?.. — выдохнул он, и его голос, сорванный криками, прозвучал как едва слышный хрип. — Ты че, оглох? — Уджин обернулся, глядя на него с извращенным торжеством. — Твой Хван Хёнджин живой. А этот спектакль с крушением самолета он устроил только для того, чтобы спасти тебя, от твоего собственного папаши. Твой родной отец хотел сделать из тебя приманку, разыграть как карту в своих грязных делах. Дальше я деталей не знаю, но Хёнджину пришлось «сдохнуть», чтобы тебя оставили в покое. Уджин потянулся к тумбочке, взял смартфон и издевательски провел корпусом по щеке Феликса. — Если хочешь, я могу прямо сейчас ему позвонить. Он приедет и сам всё расскажет. Убедишься лично, что твои крики здесь были не зря. Что ты не просто так раздвинул ноги, а ради встречи с любимым «мертвецом». Ну что, набираем? Уджин довольно оскалился, видя, как Феликс окончательно ломается под тяжестью этой новости. Он не спеша разблокировал экран и вывел контакт на громкую связь. В гробовой тишине комнаты каждый длинный гудок звучал как выстрел в упор. Феликс зажмурился до боли. Он лежал распластанным на этих чертовых простынях, чувствуя на бедрах липкий след своего позора, и больше всего на свете сейчас хотел просто перестать существовать. Если Хёнджин жив, если он услышит его голос прямо сейчас… как он объяснит, что стал ценой этой правды? В динамике раздался треск, а затем — грубый, раздраженный голос: — Сука, я же сказал: не звони мне! Что ты, блять, опять хочешь?! Феликс задохнулся. Легкие словно залило бетоном. Это был он. Тот самый голос, который на протяжении двух лет Ликс слышал только в своих самых мучительных снах, теперь звучал из динамика телефона Уджина — живой, настоящий, вибрирующий от злости. — Хван, не психуй, — вкрадчиво протянул Уджин, издевательски поглаживая Феликса по бедру и наслаждаясь тем, как того бьет крупная дрожь. — Тут у меня очень важная причина. Твоя принцесса так хотела узнать, что с тобой, что буквально из кожи вон лезла. В прямом смысле, Хён. Приезжай, адрес ты знаешь. Мы тебя ждем. В динамике повисла такая тяжелая тишина, что Феликс на мгновение перестал дышать. Ему казалось, что Хёнджин вот-вот нажмет кнопку сброса и снова исчезнет в небытии, оставив его в этом аду навсегда. Но звонок не прервался. Было слышно лишь то, как тяжело и рвано начал дышать Хван — так дышит хищник, загоняющий добычу. Он переваривал каждое слово, каждую интонацию Уджина, осознавая весь ужас происходящего. Эта давящая тишина длилась до тех пор, пока Уджин, решив дожать ситуацию, со всей силы не сжал свежий кровоподтек на бедре Ликса. Пальцы мажора впились в растерзанную кожу, и по комнате разнесся глухой, надрывный крик Феликса, полный боли и невыносимого позора — Убрал от него свои грязные руки! Слышишь меня?! Я буду через пять минут, и если я увижу на нем хоть одну новую царапину, хоть один сраный синяк… сука, я тебя убью! И мне будет абсолютно похуй, кто ты и чей ты сын.  Уджин резко оборвал вызов, и в комнате на мгновение воцарилась звенящая пустота. Ярость Хвана ощущалась почти физически, просачиваясь сквозь динамик и заставляя воздух вибрировать от напряжения. Мажор, несмотря на всё свое напускное величие, не стал испытывать судьбу: он быстро дернул край ремня, освобождая онемевшие запястья Феликса. Но как только путы ослабли, Ликс, ведомый чистым инстинктом, наотмашь ударил его в челюсть. Удар получился смазанным и слабым из-за дрожи в мышцах, но Уджин лишь молча принял его, не пытаясь ответить. С ледяным безразличием мажор швырнул Феликсу его вещи — скомканное белье и штаны, — кивком указывая на дверь. Ликс одевался лихорадочно, путаясь в ткани и едва попадая ногами в штанины. Каждое движение простреливало тело тупой, ноющей болью, которая напоминала о произошедшем здесь унижении. Ровно через пять минут ночную тишину района разорвал хищный, надрывный рев Porsche. Этот звук, глубокий и яростный, Феликс узнал бы из миллионов других — он вибрировал у него в самой груди, заставляя сердце совершать кульбиты. Снизу донесся визг покрышек, вгрызающихся в гравий, и тяжелый грохот распахиваемой двери. Феликс замер, прижимая дрожащие руки к груди, пока по лестнице громом разносились тяжелые, стремительные шаги человека, который только что буквально вернулся с того света. Двери распахнулись с такой силой, что ударились о стену. На пороге стоял Хёнджин. Он был пугающе целым: ни единой царапины, ни одного шрама, которые могли бы напомнить о катастрофе. Его привычные длинные пряди исчезли — теперь он был почти лысым, с коротким жестким «ежиком», который делал его лицо острым и чужим. Хёнджин замер, и его взгляд, черный и тяжелый, впился в Феликса. Он медленно осмотрел его: растерзанный вид, лихорадочный румянец на щеках и ветровка, наброшенная на голое тело. В этой звенящей, удушливой тишине спальни Уджина Хёнджин наконец разомкнул губы, и его голос прозвучал как эхо из прошлой жизни: — Стипендиатка… Феликс не пошевелился. Ему было настолько обидно и больно, что в глазах потемнело. Все два года он жил в аду, выскребая себя по кускам из пустоты, уверенный, что его единственный любимый человек сгорел в небе. А теперь этот человек стоял перед ним — живой, целый, настоящий. Феликс подошел ближе, глядя ему прямо в глаза, и, не выдержав этого невыносимого присутствия, наотмашь ударил Хёнджина по лицу. — Где ты, мразь, был?! — выкрикнул он, и его голос сорвался на хрип. — Все думали, что ты, сука, умер! Я думал, что ты умер! Я, блять, лег под этого долбоеба ради… Феликс не успел договорить — удушливые слезы хлынули из глаз, перекрывая дыхание. Хёнджин ничего не ответил. Он не пытался защититься или оправдаться. Он просто шагнул вперед и крепко обнял Феликса, аккуратно поглаживая его по волосам. Хван понимал всё еще с того момента, как ему позвонил Уджин, хвастаясь своей добычей. Он видел багровые следы на запястьях Ликса, видел его измятую майку и этот потерянный взгляд. Он знал, что Феликс только что добровольно сошел в ад ради правды о нем. Хёнджин не винил его — он ненавидел себя за то, что позволил этому случиться Уджин стоял у окна, выпуская густое облако дыма и с едким удовольствием наблюдая за тем, как Хёнджин пытается склеить осколки того, что сам же и разбил своим «воскрешением». Вид Хвана, прижимающего к себе изломанного Феликса, вызывал у него лишь скуку, смешанную с остатками адреналинового торжества. — Слушайте, мне ваша семейная идиллия очень нравится, — подал голос Уджин, стряхивая пепел прямо на подоконник. Голос его звучал хрипло, а разбитая губа мешала четко выговаривать слова. — Но я за сегодня заебался. Поэтому либо вы уёбываете, либо ложитесь спать тут. Места, как вы заметили, на всех хватит. Феликс медленно отстранился от Хёнджина. Силы покидали его с невероятной скоростью, словно кто-то выдернул пробку, и остатки жизни просто вытекли на этот дорогой паркет. Ноги стали ватными, а веки — невыносимо тяжелыми. Не глядя ни на кого, Ликс побрел в сторону кровати — единственного места, где можно было просто перестать существовать. Он упал на матрас, даже не снимая ветровки, и уткнулся лицом в подушку, стараясь не думать о том, чьим запахом она пропитана. Хёнджин молча последовал за ним. Он сел на самый край, создавая своим телом барьер между Феликсом и остальным миром, и начал медленно, осторожно поглаживать его по спутанным волосам. — Я спать хочу... — прошептал Феликс в пустоту. Это не была просьба, это был капитуляция. — Значит, спи, — эхом отозвался Хёнджин, и его голос был мягче шелка, но в нем слышалась непоколебимая готовность защищать этот покой любой ценой. Феликс медленно перевернулся на бок, лицом к Хёнджину. Превозмогая свинцовую тяжесть в теле, он немного приподнялся и подался вперед, доверчиво укладывая голову на его колени. Только в это мгновение, когда в легкие наконец ворвался знакомый до каждой ноты парфюм Хвана — терпкий, родной, выжигающий из памяти липкий аромат Уджина — Феликс смог окончательно успокоиться. За два года в его жизни было много запахов: жженая резина, дешевый алкоголь баров и стерильная чистота больниц, но ни один из них не мог подарить ему это чувство безопасности. Запах Хёнджина был его личным сортом анестезии. Уткнувшись носом в плотную ткань его джинсов, Ликс почувствовал, как ядовитый узел в груди наконец начинает распускаться. Хёнджин замер, боясь даже вздохнуть, чтобы не разрушить это хрупкое доверие. Он продолжал поглаживать Ликса по волосам, чувствуя, как под его ладонью затихает шторм. В этой грязной, пропитанной чужим торжеством спальне они создали свой крошечный остров, куда Уджину, замершему у окна, вход был навсегда закрыт — Ты его еще любишь? — повторил Уджин, и на этот раз в его тоне не было привычного издевательства, лишь странная, глухая пустота человека, который только что осознал, что проиграл всё, даже забрав то, что хотел. Хёнджин медленно выдохнул. Он почувствовал, как Феликс во сне чуть крепче прижался щекой к его колену, и этот жест был красноречивее любых клятв. — «Любовь» тут не подходит. Это зависимость, — голос Хвана был тихим, лишенным красок, но твердым, как сталь. — Как бы я ни пытался, за эти два года я так и не смог его разлюбить. Потому что он — моя вторая часть, а я — его. Без друг друга мы просто умираем. И то, что ты его сегодня трахнул... это ровным счетом ничего не изменит. Он по-прежнему принадлежит мне. Целиком. И никому другому. Хёнджин случайно задел рукав ветровки Феликса, и тот сполз, обнажая внутреннюю сторону запястья. В ту же секунду Хван замер, а в груди что-то с хрустом надломилось. На бледной коже чернело «star sea». Эта надпись была их личным небом, которое они обещали разделить на двоих. Хёнджин смотрел на четкие линии татуировки и почти физически чувствовал ту невыносимую тишину, в которой Феликс принимал это решение. Ликс не просто набил буквы — он заполнил ими пустоту, оставшуюся после «смерти» Хвана. Пока весь мир считал, что Хёнджин превратился в пепел, Феликс сделал так, чтобы их общее море звезд продолжало пульсировать в такт его собственному пульсу.