Star Sea

— Сука, нахуй я сюда пришел… — прошипел Феликс, почти физически ощущая, как его затягивает в этот пафосный вакуум. Он сидел в одной из самых элитных школ Сеула, где каждый сантиметр пространства буквально кричал о власти и огромных деньгах. Здесь собрались дети самых влиятельных людей города; от них за версту разило коктейлем из дорогих духов, ледяного эгоизма и абсолютной избалованности. Их будни состояли из ленивого хвастовства: кто и в какую точку мира улетит на ближайшие каникулы, у кого шмотки стоят как квартира в центре, и — самое любимое — унижение тех, кто стоял ниже их по статусу. Феликс в эту фальшивую тусовку не вписывался от слова «совсем». Он был из самой обычной семьи, где месяцами копили деньги, чтобы просто съездить в скромный отпуск. Одежду он покупал в масс-маркете, и гардероб его был до смешного мал по сравнению с местными «иконами стиля». Его родители не швыряли купюры направо и налево, в отличие от родителей его теперешних одноклассников.   Ликс попал в этот элитный террариум совершенно случайно — по стипендии. И сказать, что он был не в восторге, — значит не сказать ничего. Он буквально считал дни и часы до окончания школы, мечтая навсегда забыть это отвратительное место. Ведь в этих стенах таких, как он, презирали больше всего. Местные мажоры обсирали абсолютно всё: от одежды из дешевых магазинов до самой внешности человека. Насмешки по поводу шмоток его мало интересовали, к ним он относился крайне осторожно и спокойно, ведь знал цену деньгам и не собирался стыдиться того, что его семья не может позволить себе покупать ебать какие дорогие вещи. Чего не скажешь про насмешки над его миловидной, а лучше сказать — женственной внешностью. Феликса постоянно задирали из-за этого. В первые дни из-за длинных волос и нежного личика все думали, что он девчонка. Всё доходило до того, что некоторые пацаны, ухмыляясь, предлагали ему потрахаться за деньги — они считали, что если он не из богатой семьи, то обязательно купится на пачку купюр. Ко всему этому ужасу добавлялось и то, что у Ликса были веснушки, рассыпанные по всему лицу. Он всеми силами пытался скрыть их под плотным слоем тональника, но выходило у него так себе — под резким светом школьных ламп рыжие пятна всё равно предательски проступали наружу, становясь очередной мишенью для их ядовитых шуток. — Эй, стипендиатка! — раздался сбоку ленивый и насмешливый голос. — Я слышал, что пацаны из параллели спорят, сколько стоит ночь с тобой. Ну что, озвучишь свой прайс? А то мне прям любопытно стало, сколько ты стоишь. Ликс замер, до белых костяшек сжимая в руке ручку. Кончик стержня с хрустом вошел в бумагу, оставляя уродливую чернильную кляксу. Отовсюду, словно змеиное шипение, полился ядовитый смех одноклассников. Он чувствовал, как к лицу приливает горячая кровь, и плотный слой тональника казался абсолютно бесполезным под этим невыносимым жаром стыда и ярости. Феликс из последних сил пытался не реагировать, до боли кусая губу. Он прекрасно понимал: Хван Хёнджин — тот самый неприкасаемый король школы — сейчас просто устраивал очередное шоу, используя его как дешевый реквизит для развлечения толпы. Ликс слышал, как Хёнджин лениво поднялся со своего места, и звук его шагов, уверенных и дорогих, заставил сердце биться в самом горле. — Ты чё молчишь? — ледяной голос раздался уже прямо возле лица, обжигая кожу запахом дорогого парфюма. — Язык проглотил или уже готовишь его для отсоса? Хёнджин наклонился так низко, что Ликс видел свое испуганное отражение в его темных, надменных глазах. Класс взорвался новым приступом гогота, подливая масла в огонь этого унижения. — Ты только имей в виду: тебе придется хорошенечко постараться, чтобы я соизволил кончить тебе в рот, — процедил Хван, кривя губы в издевательской ухмылке. — А то выглядишь ты больно дешево даже для подстилки. Феликс чувствовал, как пластик ручки с хрустом лопнул в ладони, впиваясь острыми краями в кожу. В глазах полыхало чистое, первобытное пламя ярости. В голове пульсировал немой выбор: разбить эту холеную рожу прямо сейчас, наплевав на последствия, или дождаться учителя, который, как и всегда, просто трусливо отведет взгляд, делая вид, что ничего не происходит. Хёнджин, заметив это бешеное напряжение, лишь шире расплылся в издевательской, сытой улыбке. Он упивался своей безнаказанностью. Хван прекрасно понимал: Ликс не посмеет его ударить. Его отец спонсировал каждый кирпич в этом здании, и директор школы сделает абсолютно всё, что скажет «наследник» — даже если тот решит стереть Феликса в порошок прямо на глазу у всего класса. — Слушай, — голос Феликса прозвучал неожиданно низко и спокойно, разрезая застывший воздух, — а почему ты так сильно интересуешься моим прайсом? Поинтересовался бы у параллели, какие они там ставки ставят. Ну, или в крайнем случае попросил бы кого-то из них подойти, чтобы не так сильно палить свою ориентацию. Ликс чуть склонил голову набок, и в его взгляде, очищенном от страха, вспыхнуло холодное торжество. — А лучше всего — купил бы себе мозги и подумал, что скажет твой папа на то, что его единственный наследник так отчаянно хочет трахнуть пацана, что аж спать не может. Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Ученики, которые смеялись пару секунд назад, замерли, боясь даже дышать. Они начали испуганно переглядываться, не веря своим ушам. Никто не ожидал, что «стипендиатка», которая всегда старалась быть тише травы, скрывая свой характер и острый язык, вот так прилюдно выпотрошит репутацию самого Хван Хёнджина. Хёнджин напрягся всем телом. Его руки с такой силой вцепились в край парты, что та со скрипом сдвинулась, намертво блокируя Феликса и не позволяя ему даже пошевелиться, не то что встать. Хван буквально пилил его взглядом, в котором смешались ледяная ярость и дикое, злое удивление. Никто и никогда не смел разговаривать с ним в таком тоне, ведь все прекрасно знали о его безграничной власти и о том, на что он способен, когда его задевают за живое. Но всё же он не собирался сдаваться. — Воу, у кого-то зубки появились... Прям интересно стало, — Хёнджин наклонился к самому уху Феликса, обдавая его горячим дыханием. Он заговорил так тихо, что только Ликс мог разобрать этот ядовитый шепот: — Я бы на твоем месте эти зубки вырвал... Если не хочешь, чтобы твоя мать завтра оказались на улице с долгами, которые не выплатит и за десять жизней. Ты ведь знаешь, один звонок моего отца — и её вышвырнут быстрее, чем ты успеешь докрасить свои ебаные веснушки. Взгляд Феликса мгновенно изменился: зрачки расширились, а внутри всё сковал ледяной, парализующий холод. Он прекрасно понимал, что финансовое положение сейчас висит на волоске, и если она потеряет работу, им придется продать всё, включая единственный дом. Хёнджин бил расчетливо — он точно знал, куда нужно ударить, чтобы было невыносимо больно. — Так что либо ты закрываешь своё ебало, либо жди последствий, — Хёнджин с грохотом толкнул парту обратно, возвращая Феликсу возможность дышать и шевелиться. Хёнджин стоял над ним, возвышаясь как скала, и его губы растянулись в хищной, победной улыбке. Он упивался моментом, ловя на себе испуганные взгляды притихших одноклассников. Король вернул себе трон, одним коротким шепотом поставив выскочку на колени. — Ну так что? — Хёнджин вальяжно откинулся на край соседнего стола, не сводя с Феликса издевательского взгляда. — Ты всё-таки расскажешь параллели свой прайс? Или всё же ты бесплатно трахаешься, лишь бы тебя отсюда не вышвырнули? Феликс сидел неподвижно, не отрывая взгляда от одной точки на парте. Сломанная ручка до крови впилась в ладонь, но ему было плевать на физическую боль. Единственное, что он сейчас делал — это молился всем греческим богам, чтобы учительница наконец зашла в класс и прервала этот кошмар. В голове набатом стучала одна мысль: Хван не шутил. Феликс слишком хорошо понимал, на что способен этот парень и какую цену придется заплатить его семье за минутную вспышку гордости. Одно слово Хёнджина — и мир Ликса схлопнется, превратив жизнь его семьи в руины. И, слава всем богам, они его услышали: в кабинет ворвалась запыхавшаяся учительница. Она обвела класс быстрым, нервным взглядом, на секунду задержавшись на Хёнджине, который всё еще возвышался над партой Феликса, словно хищник над загнанной добычей. — Дети, сядьте на свои места, пожалуйста... — голос учительницы был мягким и неестественно сдержанным. Она не смотрела на класс — её взгляд был прикован к Хёнджину. В этом робком призыве сквозил отчетливый, почти осязаемый страх. Она прекрасно знала, кто стоит перед ней, и чья фамилия защищает этого парня от любых школьных правил. Учительница не смела приказывать; она почти умоляла его не устраивать сцену в её присутствии. Но Хёнджин даже не шелохнулся, игнорируя её появление так, словно она была пустым местом, Феликс понимал что Хван так просто не останется и будет ждать ответа хотя до конца учебного дня  — Я не гей и не трахаюсь с пацанами, — голос Феликса прозвучал сипло, почти на грани шепота, но в звенящей тишине класса его услышали все. Ликс так и не поднял взгляда. Он завороженно смотрел на собственную ладонь, где между пальцами медленно расплывалось густое алое пятно. Острые осколки раздавленной пластиковой ручки глубоко вошли в кожу, но тупая пульсирующая боль в руке была ничем по сравнению с тем ледяным ужасом, что сковал его изнутри. Кровь капала на светлую поверхность парты, оставляя яркие, уродливые отметины. Хёнджин сверху вниз наблюдал за этой картиной. В его глазах не было ни капли сочувствия или сожаления — только холод и надменная гордость от осознания того, что он, даже не прикасаясь к Феликсу, смог заставить его истекать кровью. Но на этом Хёнджин останавливаться не собирался он встал во весь рост и резким движением схватил окровавленную ладонь Феликса сжимая её на столько сильно что осколок пластика начал больше вбиваться в мягкие ткани  Феликс зажмурился из-за ядерной боли в своей руке, но прикусил губу так сильно, что почувствовал металлический привкус собственной крови, лишь бы не издать ни звука. И, к слову, у него это вышло. Лицо Ликса побелело, по виску скатилась капля холодного пота, но он не доставил Хвану удовольствия услышать свой крик.   Хёнджин медленно разжал пальцы, позволяя изувеченной руке Феликса безвольно упасть на залитую кровью парту. Его губы тронула едва заметная, пугающая улыбка — он оценил эту стойкость, но она лишь раззадорила его охотничий инстинкт. — Терпишь? Люблю, когда игрушки не ломаются слишком быстро, — прошептал он, обжигая дыханием ухо Феликса. Затем Хван резко выпрямился и обернулся к доске, где в немом ужасе застыла учительница. В одно мгновение его лицо преобразилось: холодная жестокость сменилась маской притворного, почти ангельского беспокойства. — Миссис Чэён, посмотрите, у Феликса идет кровь! Кажется, он случайно поранился ручкой, — голос Хёнджина звучал мягко, с нотками фальшивого сочувствия, будто не он только что с наслаждением вдавливал пластик в живое мясо. — Может ли он пойти к медсестре? Ему явно нехорошо. Учительница часто закивала, хватаясь за этот предлог как за спасательный круг. Ей было плевать на ложь — она просто хотела, чтобы это кровавое зрелище исчезло из её класса, а вместе с ним и угроза, исходящая от Хвана. — Да-да, конечно! Феликс, иди немедленно, — выпалила она, старательно избегая взгляда на окровавленную парту. Хёнджин в последний раз мазнул взглядом по побледневшему лицу Феликса. Его губы растянулись в торжественной, почти сияющей улыбке победителя, который только что закрепил свое право на чужую боль. Не дожидаясь ответа, он вальяжно развернулся и, чеканя шаг, направился в глубь класса к своему месту. Когда он сел, тишина в кабинете стала еще более невыносимой. Учительница Чэён, чье лицо застыло в восковой маске испуга, дрожащей рукой указала на дверь. — Иди, Феликс... Пожалуйста, иди к медсестре, — выдавила она, стараясь не смотреть на то, как с его ладони на пол тяжело упала очередная капля крови. Феликс медленно поднялся, ощущая, как пол под ногами становится зыбким, словно палуба корабля в шторм. Ноги казались чужими, ватными, и каждый шаг давался с трудом. Идя к двери, он кожей чувствовал на себе взгляды одноклассников — тяжелые, эгоистичные, пропитанные липким страхом за собственную шкуру, в которых лишь где-то на самом дне плавала крохотная, почти неразличимая частичка жалости.  Но тяжелее всего был взгляд Хёнджина. Феликс не оборачивался, но затылком ощущал этот пристальный, хищный прищур. Хван провожал его, как охотник провожает раненого зверя, которому сам же позволил отползти подальше — просто чтобы потом было интереснее выслеживать по кровавому следу. Едва переступив порог класса, Феликс смог наконец-то выдохнуть, но пульсирующая боль в руке мгновенно вернула его в реальность. Не теряя ни секунды, он направился к кабинету медсестры, стараясь прижимать окровавленную ладонь к животу, чтобы не оставлять за собой слишком явный след. Когда он зашел в медпункт, резкий запах антисептиков и хлорки ударил в нос, заставляя голову кружиться еще сильнее. Пожилая медсестра, убиравшая какие-то ампулы в шкаф, обернулась на звук шагов и замерла, увидев бледного, как мел, парня с залитой кровью рукой. Она тут же подскочила к нему, засыпая вопросами о том, что случилось и как это произошло. Феликс, чей голос едва слушался, как мог уходил от правды: запинаясь, он выдавил, что случайно сломал ручку прямо в ладони, и «ну, вышло, что вышло». Медсестра лишь тяжело вздохнула. Она видела сотни таких «случайностей» и прекрасно понимала, что обычный пластик не заходит так глубоко без посторонней помощи, но, заметив затравленный взгляд мальчика, не стала настаивать. Она быстро усадила его на кушетку и потянулась за пинцетом. Металл обжег кожу холодом, а затем резкая, пронзительная боль заставила Феликса выгнуться. Осколок с противным звуком вышел из раны и со звоном упал в лоток. На белую салфетку тут же толкнулась свежая кровь. Женщина быстро прижала тампон к порезу, обильно поливая его антисептиком. Жжение было адским, но Ликс лишь до хруста сцепил зубы, глядя в одну точку на стене. Виток за витком белая марля скрывала рваные края кожи. Закончив перевязку, медсестра строго посмотрела на Феликса, оценивая его мертвенную бледность и дрожащие плечи. — С такой раной и шоком тебе нечего делать на уроках, — отрезала она, быстро черкая что-то в журнале. — Я выписываю тебе освобождение. Собирай вещи и иди домой. Я сама позвоню классному руководителю. Феликс лишь благодарно кивнул медсестре, не в силах вымолвить ни слова. Его единственным желанием было оказаться как можно дальше от школы, от этого звенящего в ушах страха и от хищного взгляда Хёнджина. Он почти бегом добрался до класса, благо урок еще не закончился, и, стараясь не смотреть на пустующее место Хвана, рывком схватил сумку. Вылетев из здания, он только на свежем воздухе смог вдохнуть полной грудью. Но холодный ветер не принес облегчения. Идя домой и баюкая раненую руку, Феликс прокручивал в голове события дня. Главный вопрос, словно заноза, не давал покоя: стоила ли эта стипендия в престижной школе всех унижений и физической боли, через которые он прошел сегодня? Но больше всего его мучило другое: почему именно он? Хёнджин всегда оставался воплощением ледяного высокомерия, но он редко снисходил до того, чтобы лично «дрессировать» кого-то. Обычно всю грязную работу за него выполняла свита, пока сам Хван лишь скучающе наблюдал со стороны. Но с появлением Феликса всё изменилось: Хёнджин, словно одержимый, сам марал руки, и, кроме него, к Ликсу никто не смел притрагиваться. Были насмешки, были косые взгляды со стороны одноклассников, но никто не приставал так, как это делал Хван. Погруженный в эти тяжелые мысли,  Феликс не заметил, как ноги сами привели его к дому. Но стоило ему поднять глаза, как сердце пропустило удар и провалилось куда-то в желудок. У дома стояли незнакомые люди в рабочих комбинезонах. Они деловито и равнодушно выносили из дома коробки, в которых Ликс с ужасом узнал их личные вещи. Старая одежда, его учебники, мамины любимые книги — всё то немногое, что составляло их скромный быт, теперь грудами лежало на тротуаре. Никакой мебели или техники — только их личное имущество, выброшенное, как ненужный хлам. «Нет, нет, нет... только не это», — запульсировало в висках. В голове вспыхнули недавние угрозы Хвана о том, что он вышвырнет его вместе с мамой на улицу. Неужели этот монстр привел приговор в исполнение всего за один час? Неужели одного его звонка хватило, чтобы превратить жизнь семьи Ли в руины и оставить их без крыши над головой? Забыв о пульсирующей боли в руке, Феликс ворвался в дом. Но картина, представшая перед ним, выбила из легких последний воздух. Мать не плакала. Напротив, она с энтузиазмом заклеивала скотчем последнюю коробку, и её улыбка не сходила с лица. Она выглядела по-настоящему счастливой — так, как не выглядела с того самого черного дня, когда не стало отца. После его смерти их жизнь превратилась в бесконечную борьбу за выживание, и Феликс привык видеть в её глазах только усталость и тревогу. Но сейчас они сияли. — Мама? — выдохнул он, едва не споткнувшись о свернутый ковер. — Что происходит? Она обернулась, сияя от восторга, и подбежала к сыну, крепко сжимая его плечи. — Ликс, ты уже дома? — мама отвлеклась от очередной коробки, но её радость мгновенно сменилась тревогой. Она оглядела сына, заметив пропитавшийся кровью рукав и белую повязку, которая уже начала краснеть. Она быстро подошла и с нарастающим беспокойством заглянула Феликсу в глаза. — Боже, Ликс, что у тебя с рукой? Ты поранился? Где это произошло? Она осторожно взяла его забинтованную ладонь, боясь причинить боль. Феликс почувствовал, как сердце предательски ухнуло вниз. Он смотрел на её сияющее лицо, на эти коробки с вещами, которые стали для неё билетом в жизнь без долгов и вечного страха после смерти отца, и понял: он не может сказать правду. — Всё хорошо, я просто сильно поранился, ничего серьезного, — быстро проговорил Феликс, стараясь увести взгляд от окровавленного бинта. Он огляделся: мебель стояла на своих местах, никто её не трогал — рабочие упаковывали только коробки с одеждой, книгами и их личными памятными мелочами. Внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. — Мам, куда мы собираем вещи? — голос Ликса дрогнул. Глаза Соён снова засияли. Она мягко улыбнулась, отходя от сына, и, словно в замедленной съемке, приподняла свою левую руку. На безымянном пальце, ловя блики тусклого света прихожей, ослепительно сверкнуло кольцо — массивное, дорогое, с идеально чистым бриллиантом, который стоил больше, чем вся их квартира. — Ликс, милый... я не знала, как тебе сказать, всё произошло так стремительно, — она прижала ладонь к щеке, светясь от счастья. — Теперь я Хван Соён, и мы переезжаем в поместье Хван. Феликс замер, не веря своим ушам. Мир вокруг него окончательно рухнул. Хёнджин теперь его сводный брат. Тот самый парень, который час назад вбивал пластик в его плоть и обещал вышвырнуть их на улицу, всё это время Хёнджин знал правду. Он просто играл с ним, как кот с мышью, заранее зная, что жертве некуда бежать. В голове вихрем неслись мысли. Господин Хван наверняка заставит Соён уволиться — зачем жене владельца огромной корпорации работать? Но больнее всего колола другая мысль: как мама могла так быстро забыть папу? Как она смогла заменить его память этим холодным золотом и чужой фамилией всего через несколько лет после похорон? — Мам, это... — он посмотрел ей в глаза. Видя, какая она счастливая, он решил промолчать. Соён не была глупой женщиной и всегда умела выбирать правильных людей, но сейчас Феликсу казалось, что она выбирает монстров. — Я рад за вас, — выдавил он, чувствуя, как лживые слова горчат на языке. — Но фамилию менять не собираюсь. Я останусь Ли. Соён лишь понимающе кивнула. Она знала, как Феликс любил отца, и его смерть стала для мальчика незаживающей раной. Она не стала настаивать на смене фамилии, радуясь уже тому, что сын хотя бы внешне принял её выбор. Когда последнюю коробку уже погрузили в машину, Соён дала понять, что им пора. Она вышла первой, налегке, почти летя навстречу новой жизни, а Феликс задержался. Он в последний раз обвел взглядом опустевшую квартиру, где в каждом углу еще дышали воспоминания: тепло отцовских рук, его тихий смех по вечерам, запах старых книг. Всё хорошее когда-нибудь заканчивается, уступая место плохому. Но ирония была в том, что для них двоих этот порог значил разное: для Соён за дверью начиналось долгожданное счастливое будущее, а для Феликса — беспросветный, затяжной ад.