Star Sea

Дорога заняла чуть больше часа. Соён и Феликс сидели на заднем сиденье чёрного автомобиля, присланного Хван Дохёном.  Машина везла их навстречу новой жизни и свежим воспоминаниям — или же прямиком в новый ад. Всю дорогу Соён пыталась разговорить сына. Она воодушевлённо рассказывала о новом муже и убеждала, что после смерти отца они наконец-то станут хозяевами собственной судьбы. Но Феликс её не слышал. Он безучастно смотрел на свою раненую ладонь. Перед отъездом он успел сменить окровавленную толстовку на футболку, накинув сверху кофту на молнии, чтобы скрыть следы утреннего кошмара. В голове пульсировала одна и та же невыносимая мысль: Хёнджин — тот самый Хёнджин, который всего несколько часов назад с наслаждением впивал острый пластик ручки в его плоть, — теперь его сводный брат. От одной этой мысли к горлу подкатывала тошнота. Ему не хотелось смотреть ни в окно, за которым мелькали до неприличия дорогие особняки, ни на мать. Спустя еще несколько минут пути по элитному району машина затормозила. Перед ними выросли массивные ворота, которые послушно и бесшумно разъехались в стороны, повинуясь нажатию кнопки на пульте в руках водителя. Личная тюрьма Феликса официально открыла свои двери. Машина медленно поехала по безупречной аллее. Она была украшена множеством редких цветов, за которыми бережно ухаживали садоводы. Как ни странно, Феликса эта красота заинтересовала — на мгновение его взгляд зацепился за изящные изгибы растений и игру красок, столь контрастирующую с той грязью, что тлела у него в душе. Но даже это эстетическое удовольствие было отравлено: он понимал, что вся эта роскошь куплена ценой чужого подчинения. Автомобиль плавно остановился у подножия широкой мраморной лестницы огромного поместья. Как только Феликс вышел из машины, он по-настоящему осознал масштаб своей новой «тюрьмы» — дом казался бесконечным. По обе стороны лестницы, словно живые декорации, выстроились слуги, а в самом центре их встречал Хван Дохён. Старший Хван приветственно улыбался, излучая радушие, чего нельзя было сказать о его сыне. Хёнджин стоял рядом, и Феликс мгновенно считал его настрой: улыбка Хёнджина была насквозь фальшивой, натянутой лишь для того, чтобы не злить отца. В его глазах не было гостеприимства — только холодный расчет и обещание новых проблем. Как только Соён вышла из машины, она сияющей походкой направилась к Дохёну. Казалось, она совсем не замечала того ледяного напряжения, что повисло в воздухе. Дохён встретил её на полпути, по-хозяйски приобняв за талию и демонстрируя всем видом, что теперь она — часть его жизни.  — Я очень рад наконец познакомиться с тобой, Феликс, — голос Дохёна был спокойным и вежливым, но в нём сквозила властность человека, привыкшего обладать всем, что он видит. — Не стой там, проходи. Это ведь теперь и твой дом тоже. Феликс ещё раз обвёл взглядом свой новый «дом», из которого прямо сейчас ему хотелось сбежать как можно дальше. Но, посмотрев на мать, буквально сиявшую рядом с Дохёном, он решил повременить. Он начал осторожно подниматься по мраморным ступеням, краем глаза замечая, как слуги уже начали заносить в дом их прошлую жизнь, упакованную в безликие картонные коробки. Дойдя до Дохёна и Соён, он замер. — Добро пожаловать, Ликс, — Дохён аккуратно дотронулся до плеча Феликса. Жест был покровительственным, почти отеческим, но парень едва сдержался, чтобы не отпрянуть.  Он быстро перевел взгляд на мать и, встретив её умоляющий взор, заставил себя натянуть подобие улыбки. — Я тоже... очень рад встрече, — проговорил он сквозь зубы. Слова давались с трудом, словно в горле застряло битое стекло. Пока он изображал вежливость, в голове пульсировала одна единственная мысль: «Как отсюда съебаться?». Хёнджин, наблюдая за всей этой сценой, едва сдерживал смех. Его забавляла эта неумелая игра в «счастливую семью», а в глазах читалось торжество — он знал, что Феликс уже в ловушке. Наконец он соизволил спуститься к ним. Движения Хвана были ленивыми и хищными, словно он не шёл по ступеням, а парил. Остановившись в паре шагов, он засунул руки в карманы брюк и в упор уставился на «брата», наслаждаясь его явным дискомфортом. — Ну что ж, не будем томить, а то нам ещё в ресторан собираться, — Дохён легонько похлопал Феликса по плечу, игнорируя то, как парень едва заметно вздрогнул. — Феликс, Хёнджин покажет тебе твою комнату. Надеюсь, она тебе понравится. А ещё мы прикупили тебе кое-какие вещи, поэтому я буду очень рад, если ты наденешь их на сегодняшний ужин. Слова Дохёна не были приказом — они звучали как мягкая просьба, но для Феликса это стало последней каплей. Это напускное великодушие ощущалось как изощренное оскорбление. Его не просто поселили здесь, его уже начали переодевать, как куклу, стирая всё, что связывало его с прежней жизнью. Он почувствовал, как внутри закипает глухая ярость, но под пристальным взглядом матери лишь коротко и сухо кивнул, не доверяя собственному голосу. Дохён, удовлетворённый молчаливым согласием, мягко подтолкнул Соён к дверям, и они вдвоём скрылись в прохладной глубине холла. Как только за ними захлопнулась массивная дубовая створка, тишина на мраморной лестнице стала колючей. Хёнджин не шелохнулся. Он продолжал стоять, засунув руки в карманы, и рассматривать Феликса так, словно тот был интересным, но заведомо обречённым экспонатом в его личной коллекции. — «Очень рад встрече»? — Хёнджин едва заметно улыбнулся, больше не заботясь о масках. — Серьезно? По твоему лицу было видно: ты едва сдерживаешься, чтобы не съебаться отсюда прямо сейчас. Он сделал ленивый шаг вперед, сокращая дистанцию до опасного предела. Не дожидаясь реакции, Хёнджин резко перехватил запястье Феликса. Приподняв его руку, он принялся с холодным любопытством рассматривать перемотанную ладонь — ту самую, над которой он так «старательно» потрудился этим утром. Его пальцы намеренно сжались чуть сильнее, прямо поверх свежего бинта, заставляя Феликса судорожно втянуть воздух сквозь зубы. — М-да, хуёвенько забинтовал, — вкрадчиво протянул Хёнджин, наклонив голову так, что его дыхание коснулось щеки Феликса. — Тебе стоит быть осторожнее, стипендиатка. Заляпаешь папины ковры своей дешёвой кровью — и он явно будет не в восторге. А нам ведь не нужны лишние проблемы в первый же день, верно? Он на мгновение задержал взгляд на побелевшем лице Феликса, наслаждаясь его немой яростью, а затем брезгливо отбросил его руку, словно та была каким-то мусором. Хёнджин развернулся и направился в сторону массивных дверей. Он поднимался спокойно и уверенно — полная противоположность Феликсу, который замер на месте, провожая его тяжёлым взглядом. Ликс мог бы простоять так ещё вечность, проклиная этот день и планируя, как поскорее съебать из этого ада, но тишину разрезал резкий голос сверху: — Ты, блять, идёшь или нет? — Хёнджин обернулся у самого входа, выплёвывая слова с нескрываемым раздражением. Феликс тяжело вздохнул, кожей чувствуя, как реальность поместья Хванов захлопывается вокруг него. Он понимал: как бы сильно ни ненавидел это место, сейчас ему придётся принять этот ад. Ликс начал медленно подниматься по ступеням, бросая прощальный взгляд в сторону массивных ворот. Те стояли непоколебимо, отрезая его от прежнего мира, в который он так отчаянно хотел вернуться. Хёнджин не стал дожидаться, пока Феликс преодолеет оставшиеся две ступеньки. Терпение у него лопнуло: он резко выбросил руку вперёд, намертво вцепился в запястье Феликса и рывком потащил его за собой в дом. Хватка была такой сильной, что пальцы Хвана наверняка оставили бы синяки, но Феликса больше беспокоила раненая ладонь, которая от этого рывка отозвалась новой вспышкой боли. — Я не собираюсь с тобой сюсюкаться, как мой отец, — прошипел Хёнджин, не оборачиваясь. Его голос, лишённый всякой доли притворного дружелюбия, звучал низко и угрожающе. Он буквально вволок Феликса в прохладный полумрак холла, где запах дорогих свечей и полированного дерева смешивался с металлическим привкусом страха, застывшим во рту Ликса. Феликс споткнулся о порог, едва не упав, но железная хватка на запястье не дала ему коснуться пола — Хёнджин лишь сильнее рванул его вперёд. Так они и поднялись на второй этаж, где находились спальни. Они проходили через бесконечную анфиладу дверей, мимо антикварных ваз и безмолвных статуй. Под ногами был только голый полированный камень, и каждый их шаг отдавался гулким, резким эхом от высоких стен. Этот звук бил по ушам, превращая их путь в конвоирование к месту казни. Хёнджин не сбавлял темпа, пока они не оказались у самой дальней двери в восточном крыле — максимально далеко от комнат родителей. — Это дверь в твою комнату, стипендиатка, — Хёнджин наконец-то разжал пальцы, открывая перед Феликсом его новое пристанище. Он бесцеремонно толкнул Феликса в спину, заставляя его сделать шаг вперёд, и зашёл следом, по-хозяйски захлопнув дверь. Комната была выдержана в холодных бело-голубых тонах. Посередине высилась огромная, идеально заправленная кровать, украшенная рядами декоративных подушек. Для Феликса это пространство казалось до невозможности неуютным — слишком много лоска, слишком много чужой, давящей роскоши. Единственным, за что зацепился его взгляд, было панорамное окно с видом на сад и зеркальную гладь бассейна. Хёнджин не спешил уходить. Он вальяжно облокотился о косяк закрытой двери, скрестив руки на груди. Не скрывая отвращения, он молча наблюдал за реакцией Феликса, который застыл в центре комнаты, затравленно рассматривая интерьер. — Что, не нравится? — с наигранной заботой спросил Хёнджин, и в его голосе послышался змеиный свист. — Странно. Твоя мать сказала, что голубой — твой любимый цвет. Но ты не расстраивайся. Сюда хотя бы не так стыдно будет приводить пацанов из моей школы. Ты только свой прайс заранее назови, а то они уже заждались. Феликса буквально парализовало. Его глаза расширились от жгучей смеси гнева и безысходности. В ушах всё ещё звенели угрозы, которые Хёнджин выплюнул ему в лицо этим утром, но в то же время перед глазами стоял образ Дохёна, так бережно приобнимающего Соён. Этот контраст разрывал его на части: он не знал, кому верить и где искать спасения. Но он слишком хорошо знал власть Хёнджина. Он понимал, что для этого парня не существует границ, и цена, которую придётся заплатить за благополучие матери, может оказаться невыносимой. — Съебись отсюда, — это всё, что смог выдавить из себя Феликс. Голос прозвучал глухо, почти безжизненно, но в нём сквозила такая концентрированная ненависть, что воздух в комнате, казалось, похолодал ещё на несколько градусов. Феликс не оборачивался, боясь, что если увидит торжествующее лицо Хёнджина, то окончательно потеряет над собой контроль. Хёнджин оттолкнулся от дверного косяка и, медленно смакуя каждый шаг, двинулся к нему. Он шёл пугающе тихо, почти бесшумно, словно тень, крадущаяся в этом бело-голубом холоде. Подойдя со спины, он остановился вплотную, намеренно нарушая все границы. Феликс почувствовал кожей исходящий от него жар и тяжёлый шлейф дорогого парфюма, который теперь казался ему запахом собственной гибели. — О, зубки снова прорезались? — вкрадчиво прошептал Хёнджин. Он бесцеремонно убрал светлые пряди с шеи Феликса и, больно сжав их в кулаке, заставил парня чуть отклонить голову назад. Наклонившись к самому изгибу шеи, Хёнджин глубоко вдохнул, словно зверь, почуявший след.  — Мало того что ты выглядишь как девчонка, так ещё и пахнешь точно так же, — его голос, низкий и хриплый, опалил кожу Феликса, вызывая волну ледяного ужаса. — Даже жаль, что ты теперь мой брат. Не будь мы родственниками, я бы трахнул тебя без раздумий. Хотя... сейчас мне, в принципе, тоже никто не мешает. Феликс задохнулся. Горло перехватило спазмом, а сердце, казалось, на мгновение просто перестало биться. Он чувствовал, как чужие пальцы, запутавшиеся в его волосах, сжимаются ещё крепче, заставляя его стоять в этой унизительной, выгнутой позе. Горячее дыхание Хёнджина на шее обжигало сильнее, чем рана на ладони.  Слышь, упырь... отпусти меня, — прохрипел Феликс. Голос дрожал, но в нём всё ещё теплилась ярость. Хёнджин на секунду замер, словно пробуя это новое оскорбление на вкус. Затем он резко рванул Феликса за волосы назад, вынуждая того болезненно вскрикнуть и посмотреть в потолок. — «Упырь»? — Хёнджин издал тихий, зловещий смешок почти в самые губы, нависая сверху. — Осторожней со своими клыками, стипендиатка, если не хочешь их лишиться. Взгляд Хёнджина упал на губы Феликса, которые были беспомощно приоткрыты от частого, сбивчивого дыхания. В глазах Хвана на мгновение промелькнуло нечто тёмное и жадное — смесь садизма и странного, больного влечения. Он медленно подался вперёд, сокращая расстояние до считанных миллиметров, так что Феликс почувствовал дрожь в его пальцах, всё ещё сжимающих светлые пряди. Хёнджин замер в миллиметре от его губ, давая Феликсу возможность почувствовать каждое своё рваное дыхание. Время словно остановилось, превратившись в вязкий, удушливый кисель. Но в тот момент, когда Феликс уже приготовился к самому худшему, Хёнджин вдруг резко отстранился. Он медленно разжал хватку, позволяя Феликсу осторожно освободить свои волосы. На губах Хвана заиграла холодная, почти разочарованная усмешка, словно он внезапно потерял интерес к слишком напуганной добыче. — Переодевайся, — бросил он, отходя к двери и стирая невидимую пыль со своих рукавов. — Не заставляй всех ждать тебя внизу. У тебя двадцать минут. После этих слов он вышел, с грохотом захлопнув за собой дверь. Феликс так и остался стоять у окна в полной растерянности. Он совершенно не понимал, что сейчас произошло: то ли Хёнджин просто играл с ним, как кот с полуживой мышью, то ли в последний момент в нём проснулось что-то, похожее на брезгливость. Ликс коснулся пальцами шеи, где всё ещё чувствовался жар чужого дыхания. Кожу пекло, а внутри всё дрожало от пережитого унижения. Он перевёл взгляд на неприметную дверь в углу комнаты, ведущую в гардеробную. Там, за ровными рядами вешалок, его ждала новая «форма» — вещи, выбранные Дохёном. Каждая минута промедления приближала неизбежный ужин, где ему снова придётся столкнуться с этим хищным взглядом. Он зашёл внутрь и медленно осмотрел каждую вещь. Брендовые костюмы, рубашки из дорогого шёлка, идеальной выделки туфли — ни одна деталь этого гардероба ему не понравилась. Весь этот набитый одеждой шкаф стоил, вероятно, больше, чем их старый дом со всем имуществом вместе взятым. От осознания этого к горлу подкатила тошнота. Ему казалось, что эти вещи пропитаны запахом денег Хванов и тем самым ледяным высокомерием, которое он так ненавидел в Хёнджине. Он судорожно начал перебирать вешалки, пытаясь найти хоть что-то простое, но попытка оказалась провальной. Каждая ткань буквально кричала о чужом богатстве, пока в дверь не постучали. Это была одна из служанок, державшая в руках коробку с его личными вещами. Как только Феликс увидел свои старые толстовки и привычные джинсы, его глаза мгновенно засияли. Среди этого стерильного великолепия поношенная одежда казалась самым дорогим сокровищем. Он порывисто шагнул к девушке и бережно принял коробку, словно в ней лежало что-то хрупкое. — Спасибо... огромное спасибо, — искренне прошептал он, на мгновение забыв о своей роли. Служанка лишь коротко и понимающе кивнула, поспешив удалиться, а Феликс остался стоять, прижимая к себе запах дома, который всё ещё хранила его старая одежда. Это было первое доброе слово и первая настоящая вещь в этом холодном аду. Отбросив в сторону шёлковые рубашки и дорогую шерсть, он начал быстро перебирать свои вещи. Выбор пал на привычные светлые джинсы, такую же светлую джинсовку и простую белую майку. Эта одежда была его броней. Она не стоила миллионов, но она не была пропитана чужим высокомерием. Феликс быстро переоделся, чувствуя, как знакомая ткань дарит долгожданное спокойствие. Он заново перемотал ладонь: рана уже не кровоточила так сильно, но ради безопасности он решил оставить повязку. Натянув джинсовку, он аккуратно расправил рукава, скрывая бинты. Теперь, глядя на себя в зеркало, он видел прежнего Феликса. Пускай этот наряд выглядел дёшево в стерильном блеске поместья, для него это был единственный способ заявить: «Я вам не принадлежу». Глубоко вдохнув, он подошёл к двери и нажал на ручку. Феликс тенью скользнул по коридору. Он до ужаса не хотел пересекаться с Хёнджином наедине, поэтому шёл быстро, почти не дыша, вздрагивая от каждого эха собственных шагов по камню. Дойдя до лестницы, он замер на мгновение, собираясь с духом, прежде чем начать спуск в эпицентр этой фальшивой идиллии. Внизу уже слышались приглушённые голоса, и Феликс почувствовал, как ладони снова стали влажными от волнения. Он старался спускаться как можно аккуратнее и тише, надеясь проскользнуть незамеченным. Когда холл наконец показался в поле зрения, Ликс быстро осмотрелся: вокруг не было ни души. Он немного успокоился и ускорил шаг, почти слетая по последним ступеням. Однако его облегчение длилось недолго. Феликс не заметил, как из кухни бесшумно вышел Хёнджин. Тот замер на месте, вперив в него ошарашенный взгляд, в котором смешались недоумение и нарастающая ярость. Хван окинул «брата» в его старой джинсовке взглядом с ног до головы, словно не верил собственным глазам. — Это ещё что за перформанс, стипендиатка? — процедил Хёнджин, и его голос в пустом холле прозвучал как удар хлыста. — Немедленно иди и переоденься. Его слова прозвучали не просто как приказ — это и был приказ, не терпящий возражений. Но Феликс не пошевелился. Он стоял на последней ступеньке, вцепившись пальцами в перила так сильно, что костяшки побелели. Он не собирался надевать то, что ему неудобно, и тем более то, что выбрал для него чужой человек. В этой поношенной джинсовке оставалась последняя крупица его достоинства, и отдавать её он не планировал. Через пару секунд в холле появились Дохён и Соён. Первое, что они увидели, — это Феликса в его «супер» наряде и застывшего перед ним Хёнджина, который едва сдерживал кипящую внутри ярость. Тишина, воцарившаяся в холле, стала почти осязаемой. Улыбка мгновенно сползла с лица Соён, сменившись выражением чистого ужаса, а взгляд Дохёна стал непроницаемым, как холодная сталь. — Феликс, тебе не понравилась одежда, которую я купил? — голос Дохёна был ровным и вежливым, но в пустом холле он прозвучал как смертный приговор. Феликс резко обернулся к нему. Он видел, как мать побледнела, судорожно сжимая пальцы, и понял: любая грубость сейчас ударит прежде всего по ней. Он не мог просто сказать, что эта одежда ему противна, что она пахнет чужой жизнью и принуждением. — Дело не в этом, — Феликс сглотнул вязкий ком в горле, кожей чувствуя на себе колючие взгляды Хванов. — Та одежда... она немного велика мне. Я в ней просто тонул, поэтому надел что-то из своего гардероба. Дохён не сводил с Феликса глаз. Он тяжело вздохнул, медленно переваривая услышанное. На его лице отразилось искреннее недоумение: он привык, что в его мире всё работает как часы, и ошибка с размером казалась чем-то из ряда вон выходящим. Они с Соён спустились по лестнице, ещё раз осмотрев парней с ног до головы. Мать смотрела на Феликса с явным недовольством и немым упрёком — его поношенная джинсовка казалась ей грязным пятном на её новой, вылизанной жизни. Дохён же, напротив, изучал его молча. Его взгляд скользил по худощавому телу Феликса, задерживаясь на острых плечах и тонких запястьях, словно он заново оценивал свою «покупку». — Что ж, — наконец произнёс Дохён, и его голос снова стал пугающе мягким. — Видимо, ты ещё меньше, чем я предполагал. Ничего, Феликс. Мы съездим в магазин и купим то, что будет тебе и по душе, и по размеру. Он покровительственно похлопал Феликса по плечу, и этот жест отозвался в теле парня волной глухого протеста. Дохён и Соён направились в сторону массивных дверей, которые уже услужливо распахнули горничные. Феликс, не желая ни секунды больше оставаться с Хёнджином наедине в этом пустом холле, поспешил следом за ними, почти физически ощущая на своей спине чужой, ядовитый взгляд. На подъездной дорожке их ждали два автомобиля. К огромному облегчению Феликса, их пути разделились: он сел в представительский седан вместе с Дохёном и Соён — это был безупречный Mercedes-Maybach S-Class. Хёнджин же направился к собственному авто — угольно-чёрному Porsche 911 Turbo S. Хищные линии кузова и агрессивный рык двигателя, разорвавший тишину поместья, идеально описывали характер владельца. Когда Porsche с визгом шин сорвался с места, мгновенно обгоняя их машину и скрываясь за воротами, Феликс почувствовал, как внутри снова всё сжалось. Этот вечер в ресторане обещал стать «веселым» — настолько, насколько вообще может быть веселой публичная казнь в окружении самых дорогих столовых приборов города. В салоне Mercedes-Maybach S-Class царила тяжелая, стерильная тишина. Дохён уверенно вел автомобиль, лишь изредка, на светофорах, отвлекаясь, чтобы проверить рабочую почту на смартфоне. Его профиль казался высеченным из камня — спокойным и властным. Соён сидела рядом с ним на переднем сиденье, то и дело поправляя подол платья и бросая на Феликса через зеркало заднего вида встревоженные взгляды. Феликс сидел будто в вакууме. Он абсолютно никуда не хотел ехать: все эти дорогие рестораны, пафосная одежда и роскошные особняки были не для него. Он любил простую жизнь — ту самую, что формально была у него ещё вчера. Но от вчерашней жизни остались только воспоминания и несколько вещей, чудом уцелевших в коробках. Через пятнадцать минут машина плавно затормозила у входа в один из самых роскошных ресторанов Сеула — Pierre Gagnaire à Séoul. Хёнджин уже ждал их у входа. Выйдя из машины, Феликс первым же делом заметил у самых ног Хёнджина дымящийся окурок. Тот небрежно раздавил его подошвой дорогой туфли, даже не глядя вниз. Этот окурок на идеально чистом тротуаре выглядел так же чужеродно и вызывающе, как и сам Феликс в своей старой джинсовке на пороге этого храма роскоши. Как только они зашли внутрь, на них тут же обратили внимание. По залу пронёсся едва слышный шелест голосов — посетители замирали с вилками в руках, провожая их взглядами, будто голливудских звёзд, решивших спуститься к обычным людям. Феликс отчётливо видел, что совершенно не вписывается в обстановку: вокруг сияли вечерние платья и безупречные костюмы, а он стоял посреди этого великолепия в поношенном дениме. Но Ликсу было плевать на косые взгляды и перешёптывания за спиной. В старой одежде ему было комфортно, и это было единственное, что помогало ему не сойти с ума в этой золотой клетке. Пока Дохён приветствовал знакомых, Феликс сверлил взглядом пол, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: «Как теперь отсюда по-быстрому съебаться?». Их проводили к уединенному столику у панорамного окна. Стол уже был полностью накрыт: серебряные приборы холодным блеском отражали свет люстр, а фарфор казался прозрачным. Хёнджин, проигнорировав место напротив, бесцеремонно сел рядом с Феликсом. Ликс вздрогнул, почувствовав, как плечо Хвана коснулось его собственного. В этом жесте не было родственной близости — только холодное, подавляющее доминирование. Хёнджин вальяжно откинулся на спинку кресла, захватывая территорию, и Феликсу пришлось сжаться, чтобы не соприкасаться с ним коленями. — Какое прекрасное место, Дохён, — Соён сияла, её голос дрожал от восторга и облегчения. Она нежно положила свою руку на руку мужа, демонстрируя полное единение. — Спасибо тебе за такой тёплый приём. Дохён накрыл её ладонь своей, одарив мягкой, собственнической улыбкой. Феликс смотрел на их сплетённые пальцы, и к горлу подкатывала тошнота. Эта сцена идеальной любви выглядела кощунством на фоне того, как Хёнджин прямо сейчас буквально убивал его взглядом. Дохён сделал едва заметный знак официанту, чтобы тот поднёс блюда к столу. Переведя взгляд на сыновей, он застал их в момент немого противостояния. Хёнджин смотрел на Феликса в упор, не моргая, а Ликс, несмотря на дрожь, старался не отводить глаз, чувствуя, как в воздухе натягивается невидимая струна. — Феликс, ты ведь учишься на стипендии, верно? — Дохён задал этот вопрос непринуждённо, помешивая вино в бокале, но его глаза при этом сканировали лицо парня. Феликс перевёл взгляд на Дохёна и кратко кивнул. Соён же никак не реагировала — она сидела с прямой спиной и застывшей полуулыбкой, будто заранее знала, что этот вопрос неизбежен. Её молчание в этот момент ощущалось как предательство: она знала, как сильно Ликс гордился своей самостоятельностью, и как унизительно для него теперь подтверждать это перед человеком, которого он видел в первые    — Это очень похвально, — заговорил Дохён. — Соён рассказывала, что ты учишься на стипендии в одном классе с Хёнджином. Если хочешь, я могу взять все расходы на себя и полностью оплатить твоё обучение в школе. От этих слов Феликс замер. Для него это не просто стипендия — это плод его трудов. Все десять лет школы он пахал как не в себя, и когда перед одиннадцатым классом ему предложили место в элитной школе, он согласился без раздумий. Это была его личная победа, его броня. А теперь ему предлагали её забрать и окончательно впихнуть в него чужие деньги, превращая заслуженный успех в обычную подачку. — Спасибо за предложение, — голос Феликса прозвучал сухо, почти безжизненно. — Но я хочу продолжить учиться на стипендии. Это мой труд, который я заработал сам. За столом повисла тяжелая тишина. Дохён не ожидал, что Феликс откажется, но ему в каком-то смысле даже понравилось то, как парень отстоял свой десятилетний путь. Хёнджин же в этот момент едва заметно улыбнулся — он заранее знал, какой ответ последует. Он понимал, что Феликс ни за что не позволит себя купить, и от этого наблюдать за ним становилось только интереснее. Напряжение в воздухе слегка спало, когда официанты начали один за другим приносить различные блюда на уже накрытый стол. Ароматы изысканной кухни заполнили пространство, прерывая затянувшуюся паузу и возвращая ужин в привычное, светское русло. Ужин проходил вполне спокойно, но Феликс к еде почти не притрагивался — кусок в горло не лез из-за всего, что навалилось на него за сегодняшний день. Роскошный интерьер ресторана казался ему золотой клеткой, а предложение Дохёна всё ещё жгло изнутри, как не затянувшаяся рана на ладони. Тишину прервала резкая вибрация телефона. Дохён нахмурился, достал мобильный и, бросив короткий взгляд на экран, тут же ответил. Его лицо мгновенно стало жестким и сосредоточенным. — Да. Я понял. Буду через двадцать минут, — коротко бросил он в трубку и поднялся из-за стола. — Прошу прощения, возникли срочные дела в компании. Мне нужно ехать прямо сейчас. Соён, поедешь со мной, хорошо? Хёнджин, едьте с Феликсом домой. После этих слов они с Соён быстро покинули зал, оставив парней вдвоем в роскошном полумраке «Pierre Gagnaire à Séoul». Как только тяжелые двери за родителями закрылись, атмосфера мгновенно изменилась. Хёнджин медленно откинулся на спинку стула, и его лицо исказила та самая эгоистичная, ядовитая ухмылка. Он не спеша прокрутил в пальцах бокал, не сводя с Феликса тяжелого, почти торжествующего взгляда. — Воу, стипендиатка, ты с каждым часом удивляешь меня всё больше и больше, — Хёнджин сделал глоток из бокала и, поставив его на стол, лениво поднялся. — Пошли. У меня еще дела есть. Он даже не дождался ответа, направившись к выходу с той высокомерной уверенностью, которая всегда выводила Феликса из себя. Ему было плевать, доел ли он или готов ли он уходить — Хёнджин просто отдавал приказы своим присутствием. Феликсу ничего не оставалось, кроме как подняться и последовать за ним, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение от этой невыносимой манеры обращения. Они вдвоем сели в Porsche. В замкнутом пространстве салона, пропитанном запахом дорогой кожи и терпкого парфюма, тишина стала почти осязаемой. Хёнджин небрежно бросил телефон на панель и завел мотор. Рокот мощного двигателя отозвался низким гулом в груди Феликса, лишний раз напоминая о пропасти, которая разделяла их миры. Хёнджин плавно вырулил на ночное шоссе, но его пальцы на руле были напряжены. Он бросил на Феликса короткий, колючий взгляд, и на его губах снова заиграла та самая ядовитая ухмылка. — Что такое, стипендиатка? Тебе не нравится, как я вожу? — Хёнджин резко вдавил педаль газа, заставляя машину хищно рвануть вперед. Он начал набирать скорость, опасно лавируя между редкими ночными машинами. Каждое движение руля было дерзким, агрессивным, словно он вымещал на дороге всё свое раздражение от неудавшейся «покупки» Феликса. — А так? Так больше нравится? — Хёнджин бросил на него еще один издевательский взгляд, специально входя в поворот на грани заноса. Феликс вжался в сиденье, его глаза наполнились неподдельным ужасом. От бешеной скорости и резких рывков виски сдавило, и голову пронзила острая, пульсирующая боль. Он чувствовал, как мир за окном превращается в размытые полосы света, а кислорода в легких становится всё меньше. Для Хёнджина это была игра, способ потешить свое эго, но для Феликса — настоящий кошмар наяву. — Хёнджин, прошу, остановись! — выдохнул он, но тот даже не повел бровью, продолжая выжимать из машины максимум. Хёнджин на просьбу Феликса не реагировал, и тогда в панике, задыхаясь от боли и страха, Феликс сорвался на то, что не сказал бы даже под прицелом: — Хёнджин, остановись! Я сделаю абсолютно всё, что ты попросишь, только, пожалуйста, прекрати! В ту же секунду раздался оглушительный визг тормозов. Porsche дернуло, и машина, оставив на асфальте черные полосы, замерла у края дороги. Тишина, наступившая в салоне, ударила по ушам сильнее, чем рев мотора. Хёнджин медленно повернул голову к Феликсу. На его лице не было ни капли сочувствия — лишь хищное, удовлетворенное торжество. — Всё, что попрошу? — переспросил он вкрадчивым, пугающим шепотом, и его глаза блеснули в полумраке. Хёнджин медленно убрал руки с руля и полностью развернулся к Феликсу. В салоне воцарилась мертвая тишина, прерываемая лишь прерывистым, судорожным дыханием Феликса. — Ну надо же, — протянул Хёнджин, и в его голосе прорезалось опасное торжество. — Оказывается, твоя хваленая гордость ломается так же легко, как и всё остальное. Стоило немного поддать газу, и ты уже готов продать себя с потрохами. Он протянул руку и тонкими, холодными пальцами коснулся бледной щеки Феликса, заставляя того вздрогнуть. Его прикосновение ощущалось как клеймо. — «Абсолютно всё», Ликс? — Хёнджин прищурился, смакуя каждое слово. — Ты хоть понимаешь, какую петлю только что накинул себе на шею? Теперь ты не просто стипендиатка. Теперь ты — моя личная игрушка. И когда мне станет скучно, я вспомню об этом обещании. Он резко отстранился и снова завел мотор, но на этот раз поехал медленно, издевательски соблюдая все правила, словно демонстрируя свою полную власть над ситуацией. Феликс сидел не шевелясь. Голова болела так невыносимо, что перед глазами плыли темные пятна; казалось, еще мгновение — и он просто упадет в обморок от этой пульсирующей боли. — Хёнджин... — голос Феликса сорвался на едва слышный шепот. — У тебя есть обезболивающее? И вода... Хёнджин даже не повернул головы, его взгляд был прикован к дороге, а на губах застыла холодная, безразличная полуулыбка. — В бардачке посмотри, — коротко бросил он, кивнув на панель перед Феликсом. Феликс трясущимися руками открыл бардачок. Зрение расплывалось, а пальцы почти не слушались. Среди каких-то бумаг он нащупал небольшую пластиковую баночку без этикетки. Внутри перекатывались белые таблетки. Не задумываясь, он достал одну и жадно запил её водой, надеясь на скорое спасение от боли. Хёнджин мельком глянул на него, и когда его взгляд упал на открытую банку в руках Феликса, он резко ударил по тормозам. Porsche дернуло, и машина замерла посреди пустой дороги. На мгновение маска ледяного безразличия треснула — Хёнджин замер в настоящем шоке. — Блять, Феликс, это наркота! — его голос сорвался, он выхватил банку из рук парня, глядя на неё с ужасом. — Ты хоть понимаешь, что ты только что сожрал?! Но Феликс его уже не слышал. Перед глазами всё плыло, зрачки расширились, а недавняя головная боль будто застыла, превратившись в глухое эхо. Он перестал чувствовать собственное тело, руки стали ватными, а бинт на раненой ладони внезапно стал для него самым тяжелым грузом во вселенной. Ему казалось, что эта тонкая полоска ткани весит тонну и тянет его куда-то вниз, в бездну. — Хёнджин... сними эту повязку... она тяжелая... — пробормотал Феликс, бессмысленно глядя на свою руку. Голос его звучал чужо и напевно, губы едва слушались. Хёнджин посмотрел на повязку, его глаза лихорадочно метались от окровавленного бинта к бледному, отрешённому лицу Феликса. Внутри всё похолодело: он понимал, что все те изощрённые планы, которые он строил на вечер, в один миг оборвались. Сейчас перед ним был не соперник, которого можно было ломать морально, а живая улика его собственной неосторожности. Самая главная задача теперь — доставить Феликса домой до того, как вернутся родители и увидят его в таком состоянии. Дохён не прощал слабостей, а уж тем более — проблем с законом под крышей собственного дома. Резким, почти нервным движением Хёнджин швырнул банку обратно в глубину бардачка и с силой захлопнул его. Переключив передачу, он до упора выжал газ, направляя Porsche в сторону особняка. — Заткнись, Ликс, просто помолчи немного, — прошипел Хёнджин, хотя Феликс уже и не пытался спорить. Парень лишь слабо перебирал пальцами по злосчастному бинту, его движения напоминали движения утопающего. Ночной Сеул проносился мимо смазанными неоновыми пятнами, а в салоне автомобиля пахло страхом и надвигающейся катастрофой. Хёнджин крепче сжал руль: он знал, что если они попадутся сейчас, его идеальная жизнь разлетится вдребезги Porsche затормозил у мраморной лестницы у самого входа в особняк. Хёнджин лихорадочно огляделся, сканируя территорию: ни охраны, ни горничных. Убедившись, что путь чист, он выскочил из машины и рванул к пассажирской двери. — Давай же, вставай, — прошипел он, бесцеремонно вытягивая Феликса из салона.  Но Феликс неожиданно начал сопротивляться. Он ни в какую не хотел выходить, вцепившись здоровой рукой в кожаную обивку сиденья с какой-то отчаянной, животной силой. Его затуманенный мозг видел в салоне машины единственное безопасное место, а открытая дверь и ночной воздух казались ему пугающей пропастью. — Нет, иди нахуй, я отсюда не уйду! — бессвязно бормотал Феликс, вжимаясь в кресло. Его зрачки, расширенные до предела, метались по лицу Хёнджина, не узнавая его. — Меня... рука... она потянет меня вниз, если я встану... Хёнджин на секунду замер. Он никогда не слышал, чтобы Феликс так выражался, но шок быстро сменился яростью. Одним резким, грубым движением он выпихнул Феликса из машины на холодный мрамор. Как только Хёнджин вытащил его, он мгновенно заблокировал дверь, чтобы тот не успел «присосаться» обратно к кожаному креслу. Феликс повалился на колени, его пальцы царапали камень, а взгляд был прикован к раненой ладони. Бинт в его глазах превратился в огромную цепь, которая не позволяла ему встать. Хёнджин схватил его за шиворот и буквально поднял, но ноги Феликса не держали, и как только Хёнджин перестал его подпирать, он опять повалился на холодный пол, как тряпичная кукла. Понимая, что время уже на исходе, у него не было другого выбора, кроме как взять Феликса на руки и нести до своей комнаты. Как только Хёнджин подхватил его, он замер на мгновение, пораженный тем, насколько Феликс был легким. В этом теле, которое десять лет «пахало как не в себя», почти не осталось веса — лишь кожа, кости и чистая, измотанная усталость. Хёнджин даже на секунду почувствовал укол странного, неприятного раздражения: как этот хрупкий парень умудрялся так долго огрызаться и строить из себя скалу? Он быстро преодолел лестницу, стараясь не задеть углы, и вошел к Феликсу в комнату. Хёнджин ногой захлопнул дверь, отрезая их от остального мира, и осторожно опустил Феликса на кровать. Тот сразу сжался, его пальцы снова вцепились в бинт, а взгляд расширенных зрачков застыл на потолке, который в его сознании наверняка уже начал рушиться. — Сними его, он тяжелый... — Феликс из последних сил протянул ему дрожащую руку. По его вискам крупными каплями скатывался пот, а лицо осунулось, став мертвенно-бледным в тусклом свете комнаты. Хёнджин закатил глаза, чувствуя, как его раздражение борется с необъяснимым беспокойством. Он осторожно присел на край кровати и начал разматывать этот проклятый бинт. Его длинные пальцы двигались уверенно, но каждый раз, когда он случайно касался горячей кожи Феликса, тот вздрагивал, будто от удара током. С каждым витком пропитанной кровью ткани Феликс дышал всё глубже, словно из его груди вынимали стальные спицы. Когда последний слой бинта упал на покрывало, обнажив воспаленный порез, Феликс издал долгий, надрывный стон облегчения. Его рука бессильно упала на постель, пальцы расслабились. — Лучше, стипендиатка? — голос Хёнджина прозвучал тихо, почти вкрадчиво. Феликс лишь коротко кивнул и, закрывая глаза, изможденно перевернулся на бок. Наркотический туман окончательно утянул его в бездну, стирая границы реальности. Боль ушла, оставив после себя лишь пугающую, ватную пустоту. Хёнджин поднялся с края кровати и брезгливо отбросил окровавленный бинт в сторону. Он сверху вниз смотрел на свернувшегося калачиком парня — того самого, который еще час назад гордо заявлял о своем «личном труде». Теперь этот «труд» лежал перед ним, сломленный одной случайной таблеткой и собственным страхом. Хёнджин медленно поправил манжеты своего дорогого пиджака и направился к выходу. У самой двери он на мгновение обернулся, окинув темную комнату торжествующим взглядом. — Спи, Ликс, — его губы искривились в ядовитой, почти нежной ухмылке. — Завтра ты проснешься и вспомнишь каждое свое слово. И тогда мы проверим, чего стоит твоя свобода на самом деле. Тихий щелчок замка отрезал Феликса от остального мира. В элитном особняке снова воцарилась идеальная, мертвая тишина, в которой эхом продолжало звучать одно единственное обещание: «Я сделаю абсолютно всё».