Star Sea

Сплошная темнота. И в этой темноте — чьи-то руки: теплые, на ощупь почти грубые, но бесконечно бережные. Они мерно гладили Феликса по голове, время от времени поправляя одеяло, словно укрывая его от всего мира. Ему до боли хотелось увидеть эти руки, убедиться, что он действительно в безопасности и больше не один. Это желание было настолько неистовым, что пересилило тяжесть век. Феликс вздрогнул и наконец смог открыть глаза Темнота начала неохотно отступать, но взгляд фокусировался с трудом. Феликс попытался осмотреться, щурясь в надежде разобрать хоть какой-то силуэт. — Тише, стипендиаточка, — раздался совсем рядом знакомый голос. — Ты в безопасности. Я же обещал, что не брошу тебя Феликс вздрогнул. Это был голос, который он мечтал услышать всю последнюю неделю. Голос Хёнджина. Собрав последние силы, он заставил себя сфокусироваться — и на этот раз получилось. Хёнджин сидел на самом краю кровати, склонившись над ним, и продолжал всё так же бережно поглаживать его по голове Тело нещадно ломило, каждая мышца отзывалась тупой, изматывающей болью. В голове царил полный хаос. Последнее, что Феликс помнил отчетливо — как он добрался до места гонки. А потом, словно вспышка в густой мгле, перед глазами возникло лицо Лины. Она стояла в кромешной темноте, сжимая в руке телефон, и этот образ заставил сердце Феликса пропустить удар. Глаза начали лихорадочно бегать по комнате, дыхание участилось, становясь прерывистым и рваным. Паника ледяной волной накрыла его, стирая ощущение безопасности. Хёнджин мгновенно среагировал. Он перехватил мечущийся взгляд Феликса, накрыв его ладони своими — тяжелыми и теплыми. — Феликс, успокойся. Её здесь нет. Слышишь? Здесь нет никого, кроме нас. Только ты и я, — голос Хёнджина звучал низко и уверенно, становясь единственным якорем в этом шторме страха. Но вместо того чтобы успокоиться, Феликс вдруг почувствовал, как внутри закипает горькая обида. Он резко, насколько позволяли силы, дернулся, пытаясь высвободить руки. — Ты ушел... — голос сорвался на хрип. — Тебя не было неделю! Ни «привета», ни «ответа»... Блять, где ты был?! По щеке Феликса потекла слеза. Ему было невыносимо больно от того, что самый родной человек в том особняке просто исчез, когда родители узнали правду, оставив его совсем одного. Феликс злился и на Хёнджина, и на себя — за то, что так быстро доверился Лине, которая в итоге едва его не убила. Хёнджин, видя его состояние, лишь отвел взгляд в панорамное окно. Был день, но из-за ливня город казался тусклым. Вид с десятого этажа завораживал, особенно когда по стеклу одна за другой скатывались тяжелые капли. — Я всё время был тут, в квартире, которую мне подарил отец, — Хёнджин виновато и как-то надломленно улыбнулся. — Стипендиатка, я был не в себе. Только и делал, что гонял на машине и избивал людей... Я просто не хотел, чтобы ты видел меня таким. Он на мгновение замолчал, а затем его голос стал холодным и твердым: — И Лина тебя больше не тронет. Она больше вообще никого не тронет Феликс знал, на что способен Хёнджин. Это знали все, но никто не догадывался, на что он способен в истинном гневе, когда теряет над собой контроль. Собрав остатки сил, Феликс приподнялся на локтях, превозмогая ломоту в теле, и впился взглядом в лицо Хёнджина, пытаясь разглядеть в нем хоть тень сомнения. — Ты... ты её убил? — его голос прозвучал почти шепотом, но в тишине комнаты он ударил резче грома Хёнджин не стал юлить. Он просто кратко, почти буднично кивнул. Ему не было её жаль. В памяти яркой вспышкой стоял тот момент: пока он на голом адреналине в одиночку отделывал двоих амбалов, Лина не теряла времени. Хёнджин видел боковым зрением, как она склонилась над обмякшим телом Феликса с явным намерением закончить начатое. И именно этот вид — её рук, тянущихся к Феликсу — заставил его зверя окончательно сорваться с цепи.  Только в этот момент Феликс по-настоящему разглядел его. Гнев и обида вдруг сменились ледяным уколом сочувствия. Хёнджину тоже нехило досталось от тех амбалов: руки были разбиты в кровь, по всему телу, проступая сквозь расстегнутую рубашку, виднелись багровые синяки, а на лице темнели свежие ссадины. Он выглядел так, будто прошел через ад, и всё это время — пока Феликс был без сознания — он просто сидел рядом, скрывая свою боль за этой привычной маской холодного спокойствия. — Хёнджин... — Феликс не успел договорить, как тот резко перебил его, не давая жалости разрушить его броню. — Я пойму, если ты захочешь уйти. Если не захочешь больше меня видеть после всего... — Хёнджин наконец поднял на него взгляд, в котором застыло ожидание приговора. — Только скажи. Я сам отвезу тебя домой. Феликс смотрел на него округленными глазами, в которых смешались шок, обида и невыносимая злость. Тело била дрожь. Не выдержав, Феликс сжал кулак и со всей силой, что в нем осталась, ударил Хёнджина по лицу. Голова того дернулась в сторону. Хёнджин, совершенно не ожидая удара, даже не попытался защититься и повалился на пол в полном шоке. — То есть я искал тебя неделю?! — сорвался на крик Феликс. — Джи и Рюджин обшарили каждую гребаную тусовку, потому что за мной, блять, следят! Я у всех подряд расспрашивал: «Вы случайно не видели Хёнджина?». А ты сейчас на полном серьезе говоришь, что я, сука, не захочу быть с тобой рядом?! Хван, ты ахуел?! Хёнджин так и остался сидеть на полу, прижимая ладонь к скуле, которая на глазах наливалась багровым. Он был в полнейшем шоке. В его голове не укладывалось, как из того тихого, правильного мальчика, который и мухи не обидит, вырвался этот яростный зверь. Тот, у которого от боли ломило всё тело, нашел в себе силы на такой сокрушительный удар в челюсть. Феликс, почти не чувствуя ног, быстро сполз с кровати. Заметив, что на нем нет ни хрена, кроме трусов, он лишь на долю секунды замер, но ему было абсолютно, глубоко плевать. С диким упрямством он сократил расстояние и буквально рухнул на Хёнджина, седлая его бедра и впиваясь бешеным взглядом в его лицо. Он вцепился пальцами в воротник его рубашки, костяшки побелели от напряжения. — Блять, я так хочу тебя сейчас поцеловать, — выдохнул он, едва сдерживая дрожь во всем теле. — Но у тебя, губа разбита. Феликс на мгновение замолчал, глядя на окровавленную губу Хвана, и вдруг добавил с какой-то странной, лихорадочной гордостью: — А еще я в школе одноклассника ударил... Только потом пришлось тикать со всех ног, но это сейчас не суть. Хёнджин замер, медленно рассматривая Феликса с головы до ног. Этот резкий переход от чистой ярости к нелепой детской гордости окончательно выбил воздух из его легких. Взгляд Хвана потемнел. Его большие, горячие ладони невольно проехали вверх по бедрам Феликса, до боли сжимая их и притягивая парня еще ближе к себе. Феликс зажмурился от этого резкого движения и крепкой хватки, впившейся в его кожу. Он рвано выдохнул, чувствуя, как его собственные пальцы, всё еще сжимающие воротник Хёнджина, мелко задрожали. Хёнджин негромко, почти утробно засмеялся, подаваясь вперед и утыкаясь носом прямо в шею Феликса. Его обжигающее дыхание опалило кожу, заставляя Ликса вздрогнуть еще сильнее. — Что такое, стипендиаточка? — прошептал он в самую шею, и его голос вибрировал от опасного азарта. — Уже не такой гордый, как был пару секунд назад? Куда делся тот боец, который только что чуть не вынес мне челюсть? Глаза Феликса распахнулись. Он прекрасно понимал: если он не остановит Хёнджина сейчас, они просто потрахаются прямо здесь, на полу. И тогда он окончательно «поплывет», потеряет остатки контроля, чего ему сейчас хотелось меньше всего. В поисках хоть какого-то щита в памяти всплыло имя человека, которого Лина когда-то любила… и которого в конечном итоге убила. Феликс уперся ладонями в плечи Хёнджина, заставляя того отстраниться лишь на сантиметр. — Хёнджин… — голос дрогнул, но прозвучал отчетливо. — А кто такой Минхо? Тишина в комнате стала почти осязаемой, тяжелой, как свинец. Хёнджин замер, и Феликс почувствовал, как мышцы под его руками буквально окаменели. В голове Хвана сейчас разверзся ад: он отчаянно хотел рассказать правду, вытравить этот яд из себя, но в то же время смертельно боялся. Боялся увидеть, как изменится лицо Феликса, когда тот узнает: именно смерть Минхо стала той кровавой точкой, после которой Джисон нашел в себе силы извиниться. Хёнджина душила мысль, что если бы они тогда не опоздали всего на несколько чертовых минут, Минхо был бы жив. Эта память накрыла его ледяной волной, выжигая остатки страсти. Хёнджин резко отстранился, поднимаясь с пола одним слитным движением. Его лицо превратилось в непроницаемую маску, а взгляд стал колючим и сухим. Он больше не смотрел на Феликса как на того, кого хотел поцеловать — теперь он смотрел на него как на свидетеля своего самого позорного провала. — Собирайся, — бросил он коротким, приказным тоном, направляясь к шкафу. — Я отвезу тебя кое-куда. Феликс собрался за несколько секунд, стараясь не отставать от заданного Хёнджином темпа. Он натянул на себя его объемную черную толстовку и синие джинсы, которые были ему явно велики — пояс пришлось туго зафиксировать ремнем, чтобы они не спадали. В этой чужой одежде, пропитанной запахом парфюма и табака Хвана, Феликс казался совсем маленьким и потерянным. Хёнджин уже стоял у двери, нервно вращая в руках ключи от машины. Его челюсть была плотно сжата, а взгляд направлен куда-то сквозь стену. Хёнджин уже стоял у двери, нервно вращая в руках ключи. Его челюсть была плотно сжата, а взгляд направлен куда-то сквозь стену, словно он уже видел то место, куда они направлялись. — Я всё. Пошли, — тихо сказал Феликс, поправляя сползающий пояс джинсов. В машине они ехали в полном молчании. Единственным звуком был мерный шум мотора и шуршание шин по мокрому асфальту. Феликсу было до ужаса неуютно: он то и дело ловил боковым зрением напряженный профиль Хёнджина, чьи пальцы до белизны костяшек сжимали руль. Он не знал, куда они едут, и это неведение пугало больше всего. Чужая толстовка Хвана, слишком большая и пахнущая его парфюмом, теперь не дарила тепла, а будто давила на плечи грузом чужих тайн. Город за окном мелькал серыми пятнами, и с каждым поворотом предчувствие чего-то необратимого становилось всё сильнее Спустя полчаса они приехали в порт. Резкий запах соли и гнили ударил в нос, как только Феликс открыл дверь машины. Вокруг тянулись бесконечные ряды контейнеров и ржавых кранов, а небо над ними казалось еще ниже, чем в городе. Выйдя из машины, Хёнджин молча направился к массивному заброшенному зданию, которое стояло у самой кромки воды. Ветер с залива трепал его волосы, но он даже не поежился. Феликс шел следом, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха. Это место выглядело мертвым, и по тому, как Хёнджин замедлил шаг у входа, стало ясно: именно здесь всё закончилось для Минхо Зайдя внутрь, они начали подниматься на второй этаж. Под ногами хрустело битое стекло и крошка бетона, а в воздухе стоял тяжелый запах сырости и старой пыли. Шаги Хёнджина звучали гулко, отдаваясь эхом от пустых стен. Он шел уверенно, словно знал здесь каждый сантиметр, хотя по его напряженной спине было видно, как тяжело ему дается каждый шаг к этому месту. Феликс старался не отставать, судорожно сжимая края рукавов слишком большой толстовки. Когда они наконец оказались на просторной площадке второго этажа, откуда сквозь пустые оконные проемы был виден серый, неспокойный залив, Хёнджин остановился — Здесь он умер, — голос Хёнджина прозвучал пугающе ровно. Он указал рукой в сторону дальней обшарпанной стены. — Вон там, ровно год назад. Хёнджин тяжело вздохнул, глядя на пустую площадку, словно видел там призраков прошлого. — Джи тогда не был «спасителем». Он был таким же, как я: гонки, драки, травля учеников… Пока не появился Хо. Минхо тоже был стипендиатом, но обидеть его было невозможно — он любого за секунду ставил на место. Этим он меня и зацепил. Я решил с ним подружиться, хотя Джи поначалу был дико против. А потом… на следующий же день они уже ходили как лучшие друзья. Только Хо был другим. Он всегда отговаривал нас от драк и жестокости, всё пытался решить словами. Джи нравился Минхо, а Минхо — Джи, только они так и не успели признаться. Потому что появилась Лина. Она вцепилась в Хо, прикидываясь подругой, пока не заманила его сюда. Феликс слушал, боясь шелохнуться и разрушить это хрупкое признание. Но как только он заметил, насколько сильно напряжены руки Хёнджина, как побелели его костяшки от невыносимой памяти, он не выдержал. Феликс осторожно подошел со стороны и приобнял Хвана, доверчиво уложив голову на его плечо. Хёнджин вздрогнул от этого неожиданного тепла. Его дыхание на секунду сбилось, а плечи, застывшие как каменная глыба, начали медленно опускаться под весом этой бессловесной поддержки — Как он умер? — Феликс произнес это настолько тихо, что его голос почти утонул в шуме ветра, бьющегося в пустые оконные проемы. Хёнджин не сразу нашел в себе силы ответить. Он прикрыл глаза, и перед ними снова возникла та проклятая ночь. — Это было отвратительно, Ликс... — голос Хвана стал хриплым и надломленным. — Лина заманила его сюда под предлогом, что хочет что-то показать. Она знала, что Минхо нравится Джисон.  Завела его на второй этаж, и там на Хо накинулись те же амбалы, что были с тобой. Они скрутили его, связали и вкололи первую дозу. В это время Лина скинула Джи видео: Хо беспомощный, уже под кайфом. Сказала, что у нас есть десять минут. Хёнджин судорожно выдохнул, чувствуя, как Феликс сильнее прижимается к его плечу, пытаясь забрать часть этой боли. — Мы были недалеко, рванули к машине, гнали как сумасшедшие... Но мы опоздали. На минуту, блять. На одну ебучую минуту! Лина вколола ему еще две дозы, а может и больше, я не знаю. Мы ворвались сюда и увидели всё своими глазами. Он умирал от передоза прямо на этом полу. Джисон просто сломался: начал кричать, биться в истерике... После этого он стал другим. Словно часть Минхо осталась жить в нем. Теперь он всегда пытается всё решать словами, а не кулаками, стал спокойным. Хотя иногда, в редких случаях, он всё еще пытается забыться под кайфом. Хёнджин наконец повернул голову и посмотрел Феликсу прямо в глаза. В его взгляде была такая отчаянная решимость, что у Ликса перехватило дыхание. — А я... я после той ночи стал еще агрессивнее. И именно поэтому я никому не разрешаю прикасаться к тебе. Я не позволю этой истории повториться, — он на мгновение замолчал, и его голос стал совсем тихим, почти неузнаваемым. — Хотя если бы я не успел к тебе... она бы повторилась. Лина не собиралась тебя просто пугать. Она приготовила для тебя тот же финал, что и для Хо. Хёнджин снова перевел взгляд на ту самую стену. Видимо, находиться рядом с ней дольше было выше его сил. Он резко отстранился и отошел к огромному пустому оконному проему, вглядываясь куда-то в серую даль воды. Феликс замер, всматриваясь в обшарпанный бетон. Осознание того, что он был следующей жертвой Лины, вскрывало в памяти новые, пугающие фрагменты. Её слова о том, что она сначала «любила» Минхо, а потом Хёнджина, теперь давили на него сильнее, чем самый суровый взгляд Дохёна. В голове яркой вспышкой возник образ Лины: её искаженное яростью лицо в ту роковую ночь. Пазл сложился в жуткую картину. Первый раз она убила того, кого любила сама, потому что Минхо выбрал Джисона. Но во второй раз её тактика изменилась — она решила убить того, кого полюбил её «избранник». И этим человеком стал Феликс.  Лина не просто хотела убрать конкурента. Она хотела выжечь в сердце Хёнджина всё живое, оставить его в абсолютной пустоте и одиночестве, чтобы у него не осталось выбора. Она хотела, чтобы он принадлежал ей целиком, даже если в его глазах будет только ненависть. Для неё сломленный горем Хёнджин был лучше, чем Хёнджин, который счастлив с кем-то другим Не выдержав этой невыносимой ментальной нагрузки, Феликс решительно шагнул к Хёнджину. Он видел, как тот застыл у окна, медленно погружаясь в пучину собственной вины. Феликс хотел отвлечь его, вытащить из этого ада, где призраки прошлого были реальнее живых людей. Он подошел почти вплотную, чувствуя, как ледяной ветер из оконного проема пробирается под куртку. Феликс осторожно накрыл своей ладонью дрожащие пальцы Хёнджина, которые мертвой хваткой впились в бетонный подоконник. Хван не шевелился, застыв каменным изваянием, но Феликс чувствовал, как того колотит изнутри. — Спасибо... Спасибо, что спас меня, — тихо, но отчетливо произнес Феликс. Хёнджин вздрогнул, но не отстранился. Феликс набрал в легкие побольше холодного воздуха и решился произнести то, что за эти полмесяца стало его единственной истиной, хотя осознал он это только сейчас. — И знаешь... Я только сейчас заметил, что никогда не говорил, что люблю тебя. Хотя даже маме это кричал, когда мы с ней ругались... А тебе — ни разу. Хёнджин медленно, словно в замедленной съемке, повернулся. Он ожидал увидеть на лице Феликса страх после рассказа о Минхо, тяжесть или слезы. Но вместо этого он столкнулся с его взглядом. На губах Феликса цвела мягкая, по-настоящему солнечная улыбка, которая в этом сером, проклятом месте казалась чем-то невозможным. Не в силах больше сдерживаться, Хёнджин рванулся вперед и накрыл губы Феликса своими. Хёнджин не просто коснулся его — он обрушился на губы Феликса с первобытной, сокрушительной жаждой. Он жадно, почти срываясь на утробный рык, толкнулся языком внутрь, мгновенно захватывая всё пространство и заставляя Феликса задохнуться от такой напористости. Поцелуй был рваным, влажным и неистовым. Феликс почувствовал на языке отчетливый, металлический привкус крови из разбитой губы Хёнджина, но это не оттолкнуло его — наоборот, придало моменту дикую, острую реальность. Хван кусал его, втягивал его губы, словно пытался выпить досуха, заполнить свои внутренние пустоты этим живым теплом. В какой-то момент Хёнджину стало мало просто стоять рядом. Его инстинкты требовали прямого касания, тепла кожи, а не слоев ткани. Он резко отстранился на секунду, тяжело дыша, и одним рывком стянул с Феликса свою огромную толстовку. Он отшвырнул её в сторону, и черная ткань бесформенным комом полетела на пыльный бетонный пол. Феликс остался в одних джинсах. Ледяной ветер порта тут же лизнул его обнаженную грудь и плечи, заставляя вздрогнуть, но Хёнджин не дал ему замерзнуть. Он тут же притерся обратно, обжигая своим жаром. Его большие ладони, разбитые в кровь, по-хозяйски легли на бедра Феликса. Одним мощным рывком Хван вздернул его вверх, намертво вжимая спиной в холодную бетонную стену. Феликс инстинктивно обхватил его торс ногами. Хван снова впился в его губы, жадно и глубоко. Их языки сплетались в хаотичном, горячем танце, сталкиваясь и снова ныряя вглубь. Хёнджин терзал его рот нагло и по-хозяйски, исследуя каждый миллиметр и заставляя Феликса выгибаться в своих руках и прерывисто стонать прямо ему в губы. Одежда на бедрах мешала, путалась, но Хван лишь сильнее впивался пальцами в кожу Феликса выше края денима, оставляя там багровые отметины. В этом мертвом здании они задыхались друг в друге, смешивая вкус крови, слюны и общего на двоих кислорода — Я... сейчас задохнусь, — едва слышно прохрипел Феликс, когда ему наконец удалось на секунду вырваться из этого захвата.  Хёнджин нехотя отстранился, но не отпустил — он лишь уперся своим лбом в лоб Феликса, тяжело и часто дыша. Между их губами протянулась тонкая нить слюны, смешанная с кровью из разбитой губы Хвана. Его глаза, обычно холодные, сейчас горели таким темным, первобытным желанием, что Феликсу стало жарко, несмотря на ледяной ветер порта. Хёнджин смотрел в глаза Феликса, и в этом взгляде больше не было места для лжи или притворства. Он крепче сжал бедра парня, прижимая его к стене, и хрипло, почти на грани слышимости, выдохнул: — Я тебя тоже люблю, стипендиатка. Хотя раньше... раньше я только и делал, что издевался над тобой. Хёнджин зарылся лицом в изгиб шеи Феликса, покрывая нежную кожу лихорадочными, частыми поцелуями. В этот раз в его движениях не было прежней грубости — он не оставлял темных, кричащих засосов, как делал это раньше, чтобы пометить территорию или причинить боль. Теперь его губы касались кожи осторожно, почти благоговейно, словно он пытался каждым поцелуем извиниться за всё, что Феликсу пришлось пережить из-за него. Феликс чувствовал это изменение. Его пальцы, запутавшиеся в волосах Хвана, расслабились, а дыхание стало ровным, несмотря на то, что сердце всё еще выбивало бешеный ритм. В этой тишине заброшенного порта, среди пыли и теней прошлого, поцелуи Хёнджина ощущались как самое честное обещание, которое он когда-либо давал. — Хёнджин... — выдохнул Феликс, запрокидывая голову и подставляя шею под его горячие губы. — Поехали домой. Я заберу свои вещи и перееду до тебя. После этих слов Хёнджин моментально отстранился, не веря в услышанное. «Я перееду к тебе» — эти слова набатом бились в его голове, вызывая одновременно и дикий восторг, и леденящий страх. Он прекрасно понимал: если Феликс переедет к нему, пути назад не будет. Это значило выставить их отношения на всеобщее обозрение, и было совершенно неизвестно, как отреагируют родители и какая волна дерьма накроет их обоих. Но, глядя в решительные глаза Феликса, Хёнджин почувствовал, что готов сжечь весь мир, лишь бы просыпаться с этим мальчиком в одной постели. Он аккуратно, почти благоговейно опустил Феликса на пол, но не убрал рук, продолжая придерживать его за талию, чтобы тот не потерял равновесие. Хёнджин медленно отстранился, чувствуя, как холодный воздух порта мгновенно обжег кожу там, где только что было тепло Феликса. Он наклонился и поднял с пыльного бетона черную толстовку. Тщательно обтряхнув её от крошки и грязи, Хван вернулся к Ликсу. Он действовал на редкость бережно, почти трепетно. Хёнджин сам натянул на Феликса плотную ткань, помогая просунуть руки в рукава, словно одевал маленького ребенка, которого нужно защитить от всего мира. Его разбитые пальцы мимолетно касались кожи Ликса, и каждый такой контакт отзывался электрическим разрядом. Когда толстовка наконец была надета, Хёнджин не удержался и поправил воротник, на секунду задержав ладони у лица Феликса — Ликс, ты уверен, что хочешь переехать в мою квартиру и жить со мной? — голос Хвана звучал глухо, в нем смешивались надежда и неприкрытая тревога. — Ты же понимаешь, что Соён и мой отец явно будут не в восторге. Хёнджин всматривался в глаза Феликса, пытаясь найти там хотя бы тень сомнения. Для них, сводных братьев, этот шаг означал сожжение всех мостов. Это больше не была просто «травля» или «семейные разборки» — это был открытый бунт против правил, которые им навязали. Хван понимал, что его отец, привыкший контролировать всё, воспримет это как личное оскорбление, а Соён... ее реакция могла быть еще более непредсказуемой и болезненной для Феликса. Но Феликс ничего не ответил. Вместо лишних слов он просто схватил руку Хёнджина, переплетая их пальцы так крепко, что кожа побелела. Он решительно потянул Хвана за собой к выходу, лишь на секунду задержав взгляд на той самой стене, где год назад лежало бездыханное тело Минхо. Этот короткий взгляд стал финальной точкой. Феликс словно пообещал призраку этого места, что они не закончат так же. Он вел Хёнджина прочь из этого склепа, чувствуя, как за его спиной постепенно расправляются плечи Хвана. Тень Минхо осталась в пыли порта, а впереди их ждала настоящая война с родителями, к которой Феликс теперь был готов

***

Соён и Дохён находились у себя в комнате, неспешно готовясь к очередному деловому ужину. Атмосфера в спальне была пропитана запахом дорогого парфюма и спокойствием людей, которые привыкли, что всё идет по их плану. Соён стояла возле огромного зеркала в гардеробной, критически рассматривая свое отражение. Она прикладывала к себе то одно платье, то другое, то и дело поворачиваясь в сторону мужа, который застегивал запонки на безупречно белой рубашке. — Дохён, я никак не решу, — задумчиво произнесла она, поправляя локон. — Может, всё-таки розовое? Или это слишком легкомысленно для сегодняшней встречи? Может, лучше черное классическое? Дохён мельком взглянул на жену через зеркало. Его лицо оставалось спокойным и непроницаемым. Он медленно подошел ближе и мягко положил ладони на её плечи, делая вид, что всматривается в фасон платья. Но Дохён не успел произнести ни слова одобрения. Тишину комнаты разрезал знакомый, утробный рев двигателя. Этот низкий звук, от которого слегка вибрировали стекла в особняке, Дохён узнал бы из тысячи — он принадлежал Porsche Хёнджина. Хватка на плечах Соён на секунду стала жесткой, почти стальной. — Он дома, — сухо констатировал Дохён. Дохён и Соён вышли на балкон, сверху вниз наблюдая за тем, как во дворе паркуется Porsche. Воздух в особняке будто мгновенно выкачали. Они смотрели, как Феликс и Хёнджин выходят из машины и — вопреки всем ожиданиям — без тени стыда или страха переплетают пальцы, намертво сцепляя руки. Феликс на секунду задержался на лестнице. Встав на одну ступеньку выше, он оказался почти вровень с Хваном и, не отпуская его руки, мягко притянул к себе за воротник, целуя прямо под прицелом взглядов с балкона. Это был поцелуй-манифест, окончательный разрыв всех семейных приличий. — Боже, Дохён! — Соён вцепилась в перила, её лицо исказилось от ужаса. — Ты должен что-то сделать! Это... это безумие нужно немедленно прекратить! Не выдержав этой сцены, Соён с отвращением развернулась и ушла вглубь дома, оставляя мужа один на один с этим позором. Дохён остался стоять на балконе, неподвижный, как изваяние. Он молча наблюдал за тем, как Хёнджин и Феликс, не разрывая сцепленных рук, пересекают порог и заходят в дом. Гулкий хлопок входной двери стал для него сигналом. Только тогда он решил действовать. Дохён медленно, чеканя каждый шаг, начал спускаться по широкой мраморной лестнице. Его лицо было лишено эмоций, но в глазах горел холодный, расчетливый гнев. Парни только успели оказаться в просторном холле, как увидели его — высокую фигуру отца, преграждающую путь к лестнице на второй этаж. Хёнджин инстинктивно сделал полшага вперед, закрывая Феликса собой, но руку не выпустил. — В моем доме, — голос Дохёна прозвучал низко и угрожающе, — не будет этого цирка. Хёнджин, отпусти его и иди в кабинет. Живо. А ты, — он перевел ледяной взгляд на Феликса, — иди в свою комнату немедленно  Тишина в холле стала колючей и плотной. Феликс не пошевелился. Он чувствовал, как Хёнджин напрягся всем телом, превращаясь в натянутую струну, и как начали гореть его глаза — темным, недобрым огнем, обещающим сокрушительный удар по любому, кто встанет на пути. Пальцы Хвана сжались на руке Ликса так крепко, что это почти причиняло боль, но в этом жесте было столько отчаянной защиты, что Феликс лишь плотнее прижался к его плечу. Хёнджин сделал медленный, вызывающий шаг вперед, сокращая дистанцию с отцом до минимума. Он стоял к нему почти вплотную, и в этом противостоянии было столько ненависти, что казалось, между ними вот-вот затрещат искры. — Он никуда не пойдет, — прорычал Хёнджин, и его голос, хриплый и сорванный, резанул по ушам в мертвой тишине холла. — Прямо сейчас мы поднимаемся наверх, собираем его вещи и уезжаем. И да, отец... Хёнджин нагло усмехнулся, вытирая тыльной стороной ладони кровь, размазанную по подбородку. — Жди своего любимого сына в новостях. Заголовки будут отличные: «Наследник империи сбегает со своим сводным братом». Представь, как твои партнеры по бизнесу оценят такой семейный скандал. Хёнджин решил не медлить. Он резко достал телефон, на секунду выпустил руку Феликса, но лишь для того, чтобы тут же обхватить его за затылок. Он собственнически прижался своими губами к губам Ликса, сминая их в жестком, вызывающем поцелуе. В ту же секунду раздался сухой щелчок камеры — вспышка на мгновение ослепила стоящего на лестнице Дохёна. Как только Хёнджин разорвал поцелуй, он без церемоний выложил фото в интернет. Несколько кликов — и репутация семьи Хван официально перестала существовать. — Красивая фотка, да? — Хёнджин поднял экран телефона, демонстрируя отцу свежий пост. Он смотрел прямо на Дохёна, с холодным удовлетворением замечая, как лицо того начинает багроветь от ярости, а глаза бешено бегать с одного парня на другого. Дохён тяжело дышал, едва сдерживаясь, чтобы не броситься на сына прямо здесь. — Ублюдок... — наконец выплюнул Дохён, и его голос сорвался на рык. — Раз ты такой умный, как ты будешь Феликса защищать, когда его отец вернется? Феликс с непониманием посмотрел на Дохёна, совершенно не понимая, о чем тот говорит. Его отец погиб еще несколько лет назад — по крайней мере, так ему твердили всё это время. Дохён, заметив замешательство и тень ужаса на лице Феликса, лишь криво, торжествующе улыбнулся. Ему доставляло физическое удовольствие видеть, как рушится мир этого мальчика. — А ты же думал, что он умер? — ядовито протянул Дохён, делая шаг по лестнице вниз. — Твой «хороший» отец, который читал сказки, учил водить и играл с тобой... На деле он оказался тираном и преступником, которого пришлось спрятать подальше. Жаль только, что ты этого не видел и не знал. Но спешу обрадовать — его срок подошел к концу. Феликс пошатнулся, чувствуя, как пол уходит из-под ног. В голове всё завертелось в безумном вихре. Осознание того, что его отец жив и что всё это время ему нагло врали, ударило сильнее любого физического удара. Ему годами вдалбливали в голову, что отец разбился в страшной аварии — именно поэтому Феликс до дрожи в коленях боялся сесть за руль, именно поэтому он обходил машины стороной. И всё это оказалось враньем. Мерзкой, расчетливой ложью. Феликсу окончательно расхотелось оставаться здесь. В кармане джинсов вибрировал телефон от бесконечных сообщений, но ему было плевать. Он развернулся и, не видя ничего перед собой от застилающих глаза слез ярости, направился на второй этаж. Он приехал сюда за вещами — и он их заберет. Окончательно. Больше его ноги в этом проклятом доме не будет. — А, и сынок, — ледяной голос Дохёна догнал их уже на середине лестницы, заставляя Хёнджина замереть на месте. — Не забывай: ты уедешь в США через месяц или полтора. А может, даже раньше. Я уже распорядился насчет документов. Хёнджин медленно обернулся, его лицо исказилось от ненависти. Он чувствовал, как Феликс наверху споткнулся от этих слов. Отец наносил удар за ударом, пытаясь перерезать все нити, связывающие их. — Засунь их себе в глотку и отстань от меня! — рявкнул Хёнджин, и его голос эхом разнесся по всему особняку, заставляя Соён в своей комнате вздрогнуть. — Я никуда не полечу. Можешь забирать свои ебучие связи и засунуть их поглубже. И забудь, что у тебя есть сын! Я лучше к матери обращусь, чем буду разговаривать с тобой, подонок. Хёнджин быстро скрылся на втором этаже, полностью игнорируя новые угрозы Дохёна, которые тот продолжал выкрикивать ему вслед. Заскочив в комнату Феликса, Хёнджин машинально закрыл её на замок, словно это могло отгородить их от того яда, которым только что брызгал отец внизу. Повернувшись, он замер. Феликс стоял посреди комнаты, абсолютно неподвижный. По его щекам непрерывным потоком текли слезы, а взгляд был прикован к одной точке на полу — пустой и безжизненный. Всё его тело мелко, лихорадочно дрожало, будто от невыносимого холода. Осознание того, что его жизнь годами строилась на фундаменте из лжи, окончательно подкосило его. Хёнджин в два шага преодолел расстояние между ними и крепко обхватил Феликса руками, притягивая к своей груди. — Ликс, посмотри на меня! — Хёнджин взял его лицо в свои ладони, заставляя сфокусировать взгляд на себе. — Мы сейчас собираем вещи и уезжаем отсюда. И нас больше никто не тронет. Никто, слышишь? Как только мы выйдем отсюда, у нас наступит новая жизнь. Без них, без их вранья, без этого ебучего контроля. Только ты и я. Феликс смотрел на Хёнджина, полностью доверяя ему. В этом взгляде, затуманенном слезами, Хван был единственным, что оставалось настоящим. Феликс неохотно отстранился, чувствуя, как холод комнаты снова пытается пробраться под кожу, и они в спешке начали собирать вещи. Они действовали лихорадочно. Хёнджин рывком вытащил из шкафа дорожную сумку и начал кидать туда всё самое необходимое: документы, книги, зарядки и несколько смен одежды, которая действительно принадлежала Феликсу, а не была куплена Дохёном для «создания образа». Ликс дрожащими руками сгребал со стола свои личные мелочи — то немногое, что связывало его с настоящим прошлым, а не с той ложью, которую ему скормили. Когда вещи были собраны, Феликс на мгновение замер, оглядывая комнату. Здесь всё было пропитано воспоминаниями о Хёнджине. Он вспомнил те самые первые засосы, которые Хван оставил ему в порыве злости и собственничества — Феликс тогда проклинал его, ненавидя каждое прикосновение. Эта комната вначале стала для него настоящим адом, золотой клеткой, но именно Хёнджин со временем разбавил этот мрак своей больной, но искренней близостью. Теперь всё это оставалось в прошлом. Феликс решительно выдохнул и вместе с Хёнджином, который крепко сжимал его ладонь, вышел в коридор. Там, в гулкой тишине второго этажа, их уже ждал Дохён. Он стоял у начала лестницы, скрестив руки на груди, и его фигура в полумраке казалась массивным препятствием, которое невозможно обойти. — Прямо интересно стало, Хёнджин, — ядовито протянул Дохён, даже не шелохнувшись. — А чем ты себя и Феликса кормить будешь? Хотя... Ах, точно, на гонках же много зарабатывают, я и забыл. Хёнджин лишь прошел мимо, намертво вцепившись в руку Феликса и буквально продираясь сквозь густую, ядовитую атмосферу холла. Они ушли быстро, не оборачиваясь и не прощаясь — в этом чертовом особняке им никто не был рад с самого начала. Загрузив сумки в Porsche, они с оглушительным, яростным ревом сорвались с места, оставляя за собой лишь запах жженой резины и обломки своей прошлой жизни. Ехали они в гнетущей, тяжелой тишине, нарушаемой только свистом ветра за окном, но Феликсу до жути, до дрожи в кончиках пальцев стало любопытно, какой хаос творится в интернете после той фотографии. Достав телефон, он первым делом зашел в школьный чат и в ту же секунду его накрыло волной тошнотворного ужаса. Экран буквально взорвался от уведомлений, летящих со скоростью пулеметной очереди. Феликс открыл ленту и почувствовал, как мир вокруг него начинает смердеть — сообщения были настолько мерзкими, что воздух в салоне стал казаться тяжелым и липким. «Опа, Хван всё-таки наклонил стипендиатку, дожал-таки нищего мальчика», «Интересно, а Феликс стонет так же громко, как Хван на гонках или просто захлебывается слюной?», «Феликс: ах, да, Хёнджин, сильнее, войди в меня еще глубже». От этого грязного, липкого потока букв Феликса начало физически выворачивать, желудок скрутило спазмом, а перед глазами всё поплыло в кровавом тумане. Его личный, сокровенный момент только что выставили на рыночную площадь, где сотни людей с гиканьем обгладывали его кости, превращая их чувства в дешевый порно-скрипт для общего пользования. — Почему для школьного чата мы стали главными героями порнофильма? — Феликс медленно повернулся к Хёнджину. В его голосе не было слез, только ледяное непонимание и глухая, клокочущая злость. — Почему всем интересно, насколько громко я стону и насколько глубоко ты в меня входишь? Хёнджин коротко, по-звериному усмехнулся. Этот звук, резкий и сухой, полоснул по тишине салона Porsche. Он на секунду оторвал руку от руля и мертвой хваткой вцепился в колено Феликса, собственнически сжимая пальцы. — Потому что их собственная жизнь — это серое, унылое ничто, Ликс, — Хван бросил на него быстрый взгляд, в котором полыхало темное, порочное торжество. Он на мгновение оскалился, и его голос упал до интимного, вибрирующего шепота. — Но признаюсь: твои стоны — это рай для моих ушей. Хоть они и чертовски громкие. Феликс задохнулся от этой обезоруживающей честности. Его ярость, направленная на школьный чат, на мгновение разбилась о наглую ухмылку Хёнджина. Жар мгновенно ударил в лицо, заставляя кожу под толстовкой пылать. Хван не просто не отрицал их близость — он возводил её в культ, превращая то, что другие считали грязью, в их личный триумф. — Ты издеваешься... — выдохнул Феликс, чувствуя, как внутри снова всё стягивается в тугой узел от этого низкого голоса. Хёнджин резко вывернул руль и с визгом шин остановился на парковочном месте. Он заглушил мотор, и в наступившей вакуумной тишине подземного гаража его слова прозвучали как удар хлыста, пропитанный опасной, порочной страстью: — Почему издеваюсь? Я обожаю твои стоны, — Хван медленно перевел на него взгляд, и в полумраке салона его глаза вспыхнули первобытным голодом. — А эти... ничтожества. Пусть фантазируют что хотят. Они же никогда не узнают, как это на самом деле. Они никогда не почувствуют твою кожу под своими пальцами и не услышат твои громкие стоны, когда я вхожу в тебя до упора и кончаю внутрь. Феликс судорожно вцепился в края сиденья Porsche, чувствуя, как его буквально затапливает жаром. Слова Хёнджина были грубыми, собственническими и такими честными, что у Ликса перехватило дыхание. Хван не просто защищал его от сплетен — он клеймил его, забирая право на каждый его звук и каждый вздох себе. — Извращенец... — пробубнил Феликс и, быстро выскочив из машины, побежал к багажнику с целью достать вещи и быстро убежать. Хёнджин остался сидеть в машине, перед этим заблокировав багажник. Он расслабленно откинулся на сиденье, наблюдая через зеркало, как Феликс отчаянно и безуспешно дергает ручку. — Мразь, открой багажник! — взревел Феликс, со всей силы грохнув кулаком по багажнику Porsche. Он обернулся, метая молнии в сторону лобового стекла, за которым в полумраке салона угадывался силуэт Хвана. Хёнджин в ответ лишь оглушительно, во весь голос расхохотался. Этот дерзкий, издевательский смех заполнил всё пространство подземного паркинга, рикошетя от бетонных колонн и больно ударяя Феликса по самолюбию. Хван даже не пошевелился — он просто сидел там, развалившись в кожаном кресле, и упивался своим превосходством, глядя на то, как «его» стипендиатка мечется в бессильной ярости. Феликс почувствовал, как внутри всё закипает. Он понял: Хёнджин ждет, что он приползет к его окну, начнет клянчить ключи или пытаться вырвать их из рук, давая Хвану повод снова прижать его к себе и выдать очередную порцию грязных откровений. — Ну и катись к черту, Хван! — выплюнул Феликс и, не оборачиваясь, чеканя шаг, направился к лифту. Его спина была напряжена до предела, а в каждом движении читалось ледяное презрение к выходкам сводного брата. Смех в салоне Porsche оборвался мгновенно, словно его выжгло током. Хёнджин в секунду осознал: Феликс не собирается ломаться, он не будет прыгать под его дудку или вымаливать ключи. Хван пулей выскочил из машины, в два прыжка преодолел разделявшее их расстояние и, когда Феликс уже потянулся к кнопке вызова, нагло и грубо обхватил его за талию. Он рванул его на себя, впечатывая спиной в свою грудь и лишая пространства для маневра. — Эй, стипендиатка, остынь, — прорычал Хёнджин прямо в ухо Феликсу, и его голос вибрировал от опасного, темного азарта. — Я, конечно, буду только «за», если ты будешь разгуливать по дому в одних моих футболках... мне даже нравится представлять, как подол будет едва прикрывать твои бедра. Но в школу я тебя в таком виде точно не пущу. Слишком много ублюдков захотят потрогать то, что принадлежит только мне. Феликс судорожно вздохнул, чувствуя, как его поясницу обжигает жар чужих ладоней, а за спиной, как заведенный мотор, колотится сердце Хёнджина. Собственнический тон Хвана, этот его звериный инстинкт «оберегать и владеть» действовал на Феликса как наркотик: ярость медленно превращалась в тягучее, липкое желание. — У тебя пубертат в голову ударил, Хёнджин? — выдохнул Феликс, почти теряя терпение и безуспешно пытаясь разжать его железные пальцы, которые мертвой хваткой вцепились в его живот. — Открой этот гребаный багажник и отдай мне мои вещи. Хёнджин лишь низко, вибрирующе рассмеялся, обдавая чувствительную кожу на шее Ликса горячим, влажным дыханием. Он не просто не отпустил его, а вжался еще плотнее, так, что Феликс почувствовал каждое напряженное сухожилие на теле Хвана. — Открою. И лично занесу каждую твою вещь в квартиру, — прошептал Хёнджин, и в его голосе прорезались опасные, собственнические нотки. — Но только завтра утром. Машина уже заблокирована, система встала на охрану, а я пиздец как не настроен сейчас возиться с замками. Феликс замер, осознавая масштаб наглости Хвана. Он резко обернулся в его руках, сталкиваясь с ним нос к носу. — Ты издеваешься? Хёнджин, у меня там всё! Зубная щетка, чистая одежда, учебники! Я в чем, по-твоему, должен спать? — возмущенно выпалил Ликс, упираясь ладонями в грудь Хвана. — В моей футболке, Ликс. Только в ней, — Хёнджин нагло оскалился, и его взгляд медленно, почти ощутимо прошелся по телу Феликса. — Мой шкаф в твоем полном распоряжении. Но предупреждаю: мои вещи на тебе смотрятся чертовски вызывающе. Так что не жалуйся потом, что я не могу держать руки при себе. Он не дал Феликсу вставить ни слова. Хван просто рванул его на себя, затаскивая в открывшиеся двери лифта. Кабина вздрогнула, отсекая их от холодного паркинга. Феликс стоял с надутыми губами — осознание того, что его вещи остались в багажнике, а ему завтра в школу, заставляло его злиться еще больше. Весь его вид буквально кричал о негодовании: брови сдвинуты к переносице, руки скрещены на груди, а в голове — список того, что ему жизненно необходимо из той сумки. Как только лифт с мягким звоном приехал на десятый этаж, Феликс выскочил оттуда первым, не дожидаясь Хёнджина. Он стремительно зашагал по коридору, едва не задевая плечами стены, и замер у нужной двери, всем своим телом выражая немой протест. Хёнджин вышел следом — неторопливо, с той самой ленивой и довольной ухмылкой, которая бесила Феликса до дрожи. Он вальяжно покрутил ключи на пальце, наслаждаясь видом злого Феликса в огромной, явно не по размеру, толстовке. Прокрутив ключи, он открыл квартиру, пропуская Ликса вперед в прохладную тишину своего холостяцкого логова. Они только и успели разуться, как воздух в прихожей буквально воспламенился. Хёнджин, не давая Феликсу сделать и шага вглубь гостиной, резко развернул его и впечатал спиной в холодную стену. Весь его напускной расслабленный вид испарился в секунду. Хван навис сверху, блокируя любые пути к отступлению, и, не тратя времени на слова, жадно впился зубами в нежную кожу на шее Феликса. Хёнджин почувствовал эту капитуляцию каждой клеткой тела. Он оторвался от его шеи, оставляя на бледной коже яркое, горящее пятно, и посмотрел Феликсу в глаза — в них не было больше льда, только затуманенная, влажная покорность. Хван хищно усмехнулся и, не разрывая этого обжигающего контакта, резко подхватил Ликса под бедра. Феликс вскрикнул от неожиданности, инстинктивно обхватывая талию Хёнджина ногами и прижимаясь к нему всем телом. Хёнджин нес его по темному коридору, уверенно ориентируясь в собственной квартире, пока Феликс уткнулся лицом в его плечо, судорожно вдыхая запах адреналина и горького парфюма. Когда они оказались в спальне, Хёнджин не просто опустил его на кровать — он впечатал Феликса в матрас всем своим весом, намертво блокируя любые пути к отступлению. В спальне стало невыносимо душно от концентрированного жара их тел и запаха животной страсти. Синий неон из панорамного окна острыми лезвиями разрезал темноту, ложась на взмокшую, бугрящуюся мышцами спину Хвана, пока он хищно нависал над Ликсом. Одежда была сорвана с мясом. Толстовка в считанные секунды была отброшена в сторону, джинсы с треском молнии полетели на паркет. Хёнджин жадно впился пальцами в бедра Феликса, оставляя на бледной коже темные, наливающиеся багрянцем отметины — свои клейма. Он действовал быстро и беспощадно. Пальцы, скользкие и горячие, вошли в Феликса, грубо растягивая его узкое, судорожно сжимающееся нутро. Ликс выгнулся дугой, его затылок до боли впечатался в подушку, а из горла вырвался первый, по-настоящему громкий и надломленный стон. Хван не давал опомниться — он добавлял второй палец, затем третий, проникая максимально глубоко, вырывая из Феликса хриплые мольбы. Хёнджин на секунду отстранился, заставляя Феликса изнывать от внезапной пустоты. В тусклом неоне было видно, как напряглись мышцы на его руках, как тяжело и зверино он дышит. Хёнджин снова навис над ним, перехватывая лодыжки Феликса и закидывая их себе на плечи, полностью выставляя его беззащитность напоказ. В его взгляде не осталось места для жалости — только первобытный инстинкт обладания. В следующую секунду он вошел одним мощным, сокрушительным толчком, вбиваясь в Феликса до самого предела. Без всяких преград, кожа к коже, Хёнджин заполнил его до самого дна. Ликс закричал — громко, исступленно, на пределе связок, запрокидывая голову. Его голос, сорванный и высокий, заполнил всю спальню, отражаясь от холодных стен. Хёнджин начал вбиваться в него с яростным остервенением, превращая этот акт в абсолютное присвоение. Каждый удар был тяжелым, влажным и беспощадным, заставляя спинку кровати оглушительно биться о стену. Феликс стонал не замолкая, захлебываясь собственным рваным дыханием. Он буквально выл от острой смеси боли и зашкаливающего экстаза, его бедра судорожно толкались навстречу, а пальцы в клочья комкали простыни. Хёнджин перехватил его руки, намертво вжимая запястья в матрас над его головой, и ускорился до предела. Ликс выгибался всем телом, его зрачки закатились, а всё его существо содрогалось от каждого мощного толчка. На самом пике, когда напряжение стало невыносимым, Феликс сорвался на пронзительный, хриплый крик, и в этот же миг Хёнджин, зарывшись лицом в его шею, сделал последний, самый глубокий толчок. Он кончил внутрь мощными, обжигающими толчками, заполняя Феликса собой до краев, изливаясь в единой, сокрушительной судороге, которая заставила их обоих окончательно потерять связь с реальностью. Хёнджин не отстранился. Одним резким, но уверенным движением он перевернулся на спину, не выходя из Ликса ни на миллиметр. Он усадил Феликса на себя, заставляя его снова почувствовать всю тяжесть и глубину их связи. Феликс, издав тихий, прерывистый стон, бессильно упал на плечо Хёнджина. Он задыхался, его легкие горели, а сердце выбивало сумасшедший ритм прямо в ключицу Хвана. В комнате повисла оглушительная, густая тишина, нарушаемая лишь их рваными вдохами. Хёнджин крепко обнял Феликса, вжимая его в себя и зарываясь пальцами в его взмокшие волосы. Сейчас, когда они были буквально одним целым, весь внешний мир с его грязными чатами и ненавистью родителей казался бесконечно далеким и неважным  — Сука… во мне опять твоя сперма, — засыпая, прошептал Феликс. — А давай набьем татуировки «star sea»... классно будет смотреться. Хёнджин улыбнулся. Это предложение прозвучало до жути по-детски и одновременно до боли мило. В этом был весь Феликс: только что он выл под ним от невыносимого удовольствия, а теперь, на грани сна, мечтал о парных татуировках, как влюбленный подросток. Хван прижал его к себе еще крепче, чувствуя, как внутри всё затапливает непривычной, почти пугающей нежностью. — Набьем, — прошептал Хёнджин, целуя его в макушку. — Всё, что захочешь. Хоть всё небо на коже распишем, лишь бы ты так улыбался. Он продолжал мерно поглаживать Феликса по спине, успокаивая его, пока тот окончательно не провалился в глубокий сон. Хван так и не отстранился, наслаждаясь тяжестью родного тела и теплом, которое теперь принадлежало только ему. Он смотрел в окно на огни ночного города и понимал, что «star sea» Феликса — это не просто татуировка, это их связь, в которой не будет дурацкого особняка, родителей или лжи.