Star Sea

— Хёнджин, еб твою мать, ты почему четыре дня трубку не брал?! — Громкий, злой голос Дохёна раздался по громкой связи, разрезая мертвую тишину комнаты. Он только спустя четыре дня смог дозвониться, и теперь его напор ощущался почти физически. — Ты мне можешь хоть что-то ответить? Что с Феликсом? Что там, блять, случилось?! Как я должен всё объяснить Соён? Хёнджин молча смотрел в окно, застыв каменным изваянием. Он дожидался машины, которая вот-вот должна была привезти Феликса из больницы. Все эти четыре дня он не показывался в школе, кочуя с одной тусовки на другую в надежде выследить Суджина, но всё было тщетно — тот словно сквозь землю провалился. — Значит так, слушай меня сюда, — голос Дохёна стал опасно низким, вибрируя в динамике смартфона. — Мне глубоко плевать, что ты там устраиваешь в школе, но ты должен сделать так, чтобы Феликс в этом дерьме не участвовал. Либо твоя власть закончится очень быстро. Ты меня понял?   Хёнджин до боли сжал телефон. Его и так заживо грызла вина за то, что он сам когда-то дал «добро», а тут еще и отец подливал масла в огонь. В первый день школьный чат буквально разрывался от мерзких вбросов: все смаковали новость о том, что Суджин «трахнул Феликса». Парадоксально, но статус Хёнджина после случившегося не пошатнулся, а, напротив, взлетел до пугающих высот. Теперь каждый в школе осознал, как далеко он может зайти, чтобы уничтожить неугодного, и этот страх лишь укрепил его власть. Однако самому Хёнджину это не приносило ни капли гордости. Впервые за все свои жестокие выходки ему было тошно от самого себя. Власть, замешанная на такой цене, ощущалась как яд. Он сбросил вызов отца, не в силах больше слушать угрозы, и посмотрел в окно. Машина уже стояла у входа. Феликс, который раньше всегда кривился при виде этого особняка, выходил из Mercedes с полным равнодушием. На его лице не было ни единой эмоции. Казалось, он перестал быть живым человеком, превратившись в безжизненное существо, которое просто механически зашили. Взгляд Феликса был пустым, направленным в никуда. Горничная суетилась рядом, пытаясь помочь ему удержать равновесие, но он, казалось, даже не замечал её касаний. Хёнджин, наблюдая за этим сверху, почувствовал, как внутри всё окончательно рухнуло. Это равнодушие пугало его больше, чем любые крики или слезы. Хёнджин не выдержал. Он пулей вылетела из комнаты, перепрыгивая через ступени, едва не снося перила. Внутри всё горело от безумного, иррационального желания оказаться рядом, коснуться, убедиться, что Феликс — не призрак, созданный его собственным безумием и виной. Ему срочно нужно было увидеть Феликса вблизи. Когда он ворвался в холл, Феликс как раз пересекал порог. Его шаги были мелкими и мучительно болезненными. С каждым движением он невольно щурился от острой боли, прошивавшей всё тело, и судорожно втягивал воздух сквозь плотно сжатые зубы. Горничная едва успевала подхватывать его, когда он опасно пошатывался. — Отойди от него! — приказной и строгий голос Хёнджина заставил горничную вздрогнуть. Она медленно отошла, оставляя Феликса без опоры. В ту же секунду его тело, лишенное поддержки, предательски качнулось. Феликс судорожно выдохнул, инстинктивно пытаясь ухватиться за воздух, но резкое движение отозвалось невыносимой, режущей вспышкой внизу живота. Там, под плотными слоями бинтов, натянулись швы — врачи буквально по миллиметру зашивали его после тяжелого разрыва, и сейчас каждое усилие ощущалось так, словно плоть снова расходится по живому. Ликс зажмурился, его лицо исказилось от агонии, а из груди вырвался хриплый, задушенный стон. Хёнджин в один прыжок оказался рядом, перехватывая его за талию. Его руки, широкие и сильные, сомкнулись вокруг Феликса железным кольцом, не давая ему рухнуть на холодный мрамор. Хёнджин прижал его к себе почти судорожно, ощущая, насколько легким и безжизненным стало тело парня. — Зачем ты приехал на стадион?.. — Феликс уткнулся в плечо Хёнджина, и по его щекам снова хлынули слёзы. Ему не было страшно — страх навсегда ушел в тот день на старом стадионе, когда его изнасиловали, оставив после себя лишь выжженную пустыню. Ему было до жути, невыносимо больно. Физическая мука от свежих швов  смешивалась с осознанием того, что человек, который сейчас его держит, и был тем, кто открыл клетку со зверем. — Прости... Я клянусь, что к тебе больше никто и никогда не притронется, — прошептал Хёнджин, чувствуя, как футболка намокает от горячих слёз Феликса. Он аккуратно, стараясь не задеть поврежденные места, подхватил Феликса на руки. Как только он это сделал, его прошиб холодный пот: он кожей почувствовал, насколько сильно тот похудел. Феликс и до этого был легким, почти невесомым, но сейчас в руках Хёнджина он ощущался пугающе хрупким скелетом, обтянутым кожей. Сквозь ткань одежды отчетливо прощупывались острые тазовые кости и ребра, заставляя Хёнджина до боли сжать челюсти от осознания того, во что превратился парень по его вине. Хёнджин нес его по лестнице, стараясь не дышать, словно любое лишнее движение могло окончательно разрушить это хрупкое тело. Феликс больше не рыдал — у него просто не осталось на это сил. Он лишь мелко дрожал, вцепившись пальцами в воротник чужой футболки, и Хёнджин чувствовал, как костяшки Ликса упираются ему в ключицы. Как только они зашли в спальню, Хёнджин максимально осторожно положил Феликса на кровать. Но даже эта предельная мягкость не спасла: едва спина коснулась матраса, Феликс судорожно выдохнул, и его лицо исказилось от резкой, прошивающей боли. Свежие швы натянулись, заставляя парня инстинктивно сжаться и схватиться за живот.  — Сука, не шевелись, слышишь? — выдохнул Хёнджин, и в этом грубом, надтреснутом голосе зашкаливало отчаяние. Хёнджин резко отдернул руки, боясь, что любое его прикосновение лишь глубже вгоняет иглы боли в истерзанное тело. Он замер рядом, лихорадочно соображая, что делать и как помочь, но собственная беспомощность душила его сильнее, чем ярость. Видеть, как Феликс задыхается, как его пальцы — ставшие из-за худобы похожими на тонкие белые кости — впиваются в покрывало, было невыносимо. — Я тебя ненавижу, — прошептал Феликс. Этот шепот, сорванный и сухой, ударил Хёнджина сильнее, чем любая физическая расправа. В нем не было крика, только выжженная пустыня и бесконечное, ледяное отвращение. Вместе с этими словами агония, разрывающая тело Феликса, начала потихоньку отступать. Пульсирующая боль от швов медленно сменялась тупым оцепенением, словно ненависть стала для него единственным доступным обезболивающим. — Тебя надо промыть, — глухо произнес Хёнджин.  Феликс замер. Его глаза расширились от ужаса, в них промелькнул лихорадочный блеск. Он косо посмотрел на Хёнджина, методично качая головой из стороны в сторону, словно пытаясь отогнать саму мысль о его прикосновении. Феликс был готов встать и сам, превозмогая любую агонию, пойти в ванную, лишь бы не позволить этим рукам снова касаться своего тела. — Нет... Иди нахуй! Я сам справлюсь! — выплюнул Феликс. Он рванулся, пытаясь оттолкнуться локтями от матраса, но адская боль мгновенно прошила всё тело. Резкое движение отозвалось такой невыносимой вспышкой внизу живота, что в глазах потемнело. Феликс рухнул обратно на подушку, издав надломленный, почти животный всхлип. Его тело бил крупный озноб, а дыхание превратилось в серию рваных, поверхностных вдохов. Хёнджин раздраженно вздохнул. Его уже начинало по-настоящему бесить это детское упрямство Феликса. Все эти четыре дня, пока Ликс был в больнице, врачи буквально обрывали Хёнджину телефон, жалуясь, что пациент в истерике не подпускает к себе персонал и не позволяет даже обработать швы после операции  — Послушай меня внимательно, — Хёнджин навис над кроватью, и его голос стал жестким, почти приказным. — Мне глубоко плевать, ненавидишь ты меня или любишь, мне похуй! Но я заебался смотреть, как тебя разрывает от боли. Поэтому либо я тебя сейчас промываю, либо везу обратно в больницу, и ты там будешь торчать до того момента, пока не снимут швы. Намек понят?  Феликс замер. Осознание того, что Хёнджин может отвезти его обратно, вызывало неконтролируемую дрожь. С самого детства он до ужаса боялся больниц: едкий запах лекарств, холодные инструменты и разлитая в воздухе смерть пугали его больше, чем само насилие. Но даже этот иррациональный страх не мог сломить его сопротивление. Стоять на своем он не перестанет — слишком глубоко въелось отвращение к человеку, который сейчас стоял над ним. — Нет, — выдохнул Феликс сквозь плотно сжатые зубы, и его взгляд, полный колючей ненависти, впился в Хёнджина. — Не прикасайся ко мне. Позови горничную — она хорошая тетя, поможет. Или Джисона — он тоже хороший и единственный, кто приезжал ко мне. А в крайнем случае я сам. А ты… ты идешь нахуй. Глаз Хёнджина начал дёргаться от едва сдерживаемой ярости. Он прекрасно знал, что Джисон приезжал к Феликсу. Хёнджин знал абсолютно всё, что происходило с Ликсом в больнице, потому что буквально выпытывал каждую деталь у Джи, пока сам малодушно отшивался на тусовках, не в силах заставить себя войти в ту стерильную палату. Но слышать это сейчас от самого Феликса — слышать, что его брат «хороший», хотя Феликс даже не догадывался о его прошлом, а он сам должен пойти нахуй — было невыносимо — Джи, а точнее, как ты сказал, мой «очень хороший» брат, сейчас собирается на тусовку, которая будет проходить у нас примерно через полчаса, — Хёнджин говорил сквозь зубы, пытаясь скрыть свою злость, которая смешивалась с бешеной ревностью и виной. — И времени у меня очень мало, поэтому мы не выебываемся, а ложимся на живот, и я тебя промою. После этих слов Феликс внезапно почувствовал такой прилив адреналина, что на мгновение поверил в собственные силы. Ему казалось, что он сможет встать и рвануть куда угодно: в окно, в другую комнату, на улицу — лишь бы не находиться здесь. Феликс начал пытаться сползти с кровати, но реальность ударила его по швам в прямом смысле. Боль была ослепляющей, каждый нерв кричал о пощаде, но это его не остановило. Он, шатаясь и тяжело дыша, медленно, но уверенно в своих силах встал на ноги. Хёнджин застыл, не веря своим глазам. Еще пару минут назад Феликс еле держал равновесие, а сейчас он, цепляясь за стены, кое-как шел к двери. Его пугающая худоба и бледность делали его похожим на призрака, который держится в этом мире на чистом упрямстве. — Блять, стипендиатка, ты куда прёшь?! — выплюнул Хёнджин. В его голосе, отчетливо скользнула паника. Он быстро преодолел расстояние в два широких шага, практически подлетая к Феликсу. Хёнджин подхватил его поперек талии, когда колени Ликса уже начали предательски подгибаться. Пальцы Хёнджина мгновенно ощутили под тканью футболки выпирающие позвонки и острые ребра.  — Отпусти меня, изверг! — голос Феликса сорвался на надрывный крик, и последняя нервная клетка Хёнджина разлетелась вдребезги. Все четыре дня бессонного ада, вины, бесконечных поисков Суджина и страха за жизнь Феликса выплеснулась наружу одной волной неконтролируемой ярости. Хёнджин резко, почти грубо, перехватил Феликса, не давая ему сделать и вдоха в знак протеста. — Да заткнись ты уже! — рявкнул Хёнджин прямо ему в лицо. — Изверг? Серьёзно, блять? Этот «изверг» на протяжении четырёх ночей не спал, пытаясь выследить этого ублюдка! Я все эти четыре дня, которые ты провел в больнице, выслушивал от докторов, что ты никого к себе не подпускаешь. И ты серьёзно думаешь, что я нихуя не знаю? Я Джи расспрашивал, как ты и как ты себя чувствуешь! Да, блять, я чувствую вину! Впервые, но чувствую, хотя я делал вещи и похуже! Поэтому я сейчас тебя промываю, а потом делай что хочешь! Феликс перестал сопротивляться. Он просто замер, не моргая глядя Хёнджину в глаза и не веря в то, что только что услышал. «Хёнджин чувствует вину?» «Он переживал?» Эти слова оглушили его сильнее физической боли. Хёнджин же, не теряя ни секунды, подхватил Феликса на руки. Стараясь не тревожить швы, наложенные всего четыре дня назад, он бережно, но решительно понес его к кровати. Ликс не пытался вырваться, его взгляд всё еще был прикован к лицу Хёнджина, словно он пытался найти там подтверждение этой внезапной, пугающей искренности. Хёнджин опустил Феликса на кровать, на этот раз не встретив ни малейшего сопротивления или капризов. Ликс замер, послушно уткнувшись лицом в подушку, всё еще оглушенный признанием. Тишина в комнате стала невыносимо острой, перебиваемой лишь приглушенным, ритмичным буханьем басов снизу — тусовка жила своей жизнью, не подозревая о драме этажом выше. Хёнджин сел на край кровати и действовал быстро, но в то же время предельно осторожно. Его пальцы, привыкшие к грубости и власти, теперь едва касались ткани, когда он аккуратно спускал край домашних штанов и белья Феликса. То, что открылось его взгляду, заставило Хёнджина до белизны сжать челюсти: кожа была багровой и воспаленной, а свежие швы выглядели пугающе хрупкими на истощенном теле. — Потерпи, сейчас будет сильно щипать, — хрипло предупредил он, стараясь не выдать дрожь в голосе. Как только марлевый тампон, пропитанный антисептиком, коснулся поврежденного места, Феликс судорожно выдохнул в подушку. Его тело прошила крупная дрожь, а пальцы мертвой хваткой впились в простыню. Он не кричал — на это не осталось сил, — только тихий, рваный хрип вырывался из груди при каждом новом касании. Хёнджин работал методично, промывая каждый сантиметр. Он видел, как на бледной спине Феликса выступает холодная испарина, и чувствовал, как тот буквально вдавливает себя в матрас от невыносимого жжения и унижения. Глухие удары басов снизу продолжали сотрясать дом, создавая жуткий диссонанс с этой сценой боли и вынужденной заботы на втором этаже. Закончив, Хёнджин отложил пропитанный антисептиком тампон. Он медленно натянул одежду Феликса обратно, предельно сосредоточенно следя за тем, чтобы не задеть свежие швы и не причинить новую вспышку боли. Хёнджин застыл, не сводя взгляда с Феликса, который всё так же лежал лицом в подушку. Его плечи медленно, ритмично вздрагивали — Ликс беззвучно плакал от полного физического и морального истощения. — Отдыхай. На второй этаж никто, кроме меня и Джи, подниматься не будет, я тебе обещаю, — хрипло произнес Хёнджин, и в этом обещании было больше веса, чем во всех его школьных приказах. Он медленно выпрямился, чувствуя, как затекла спина от напряжения. Его взгляд в последний раз скользнул по вздрагивающим лопаткам Феликса. Хёнджину хотелось сказать что-то еще, пообещать, что Суджин уже покойник, но он вовремя прикусил язык — Ликсу сейчас не нужны были кровавые подробности, ему нужна была тишина. Хёнджин вышел из комнаты, стараясь, чтобы щелчок замка прозвучал как можно тише. Музыка на первом этаже орала вовсю, заставляя стены трястись и входить в резонанс с его собственной яростью. Он направился к лестнице, надеясь лишь на одно: что Суджин всё-таки пришёл. Спускаясь, Хёнджин сканировал толпу. Он знал, что Суджин обязательно будет здесь, ведь это вечеринка самого Хван Хёнджина. Для человека, который так отчаянно претендовал на статус «короля школы» и до тошноты копировал каждое его слово и жест, пропустить такое событие было невозможно. Суджин буквально жил тем, что пытался стать второй версией Хёнджина, надеясь, что его близость к трону дает ему право на любую жестокость.   Как только Хёнджин заметил Суджина, в его глазах загорелся опасный огонь, а на лице появилась еле заметная, пугающе холодная улыбка. Этот ублюдок стоял внизу, самодовольно попивая что-то из стакана и точь-в-точь повторяя его собственную расслабленную позу. Он даже не подозревал, что «оригинал», за которым он так старательно следовал, уже спускается, чтобы окончательно аннулировать его подделку.  Хёнджин не сводил с него глаз. Ему было плевать, что толпа вокруг взрывалась приветствиями, признавая своего «короля». Вся эта мишура и власть в одночасье обесценились. Единственное, что имело значение — это Суджин, который стоял внизу, самодовольно копируя каждое его движение. Спустившись, Хёнджин направился прямиком к нему. Как только Суджин заметил приближение Хвана, он мерзко улыбнулся и вальяжно поднял стакан, словно салютуя своему кумиру. На самом деле Суджин уже давно перестал быть просто тенью. В его глазах читался голодный блеск — он не просто копировал Хёнджина, он планомерно выжидал момента, чтобы занять его место, примерить его корону и стать новым законом этой школы. Он верил, что расправа над Феликсом — это его вступительный экзамен на трон. — Хёнджин! — Суджин подался вперед, пытаясь перекричать басы, от которых тряслись стены. Его голос так сильно напоминал интонации самого Хвана, что того едва не стошнило. —  Давно не виделись! Как там стипендиатка? Она тебе передала, что я первее тебя в неё кончил? Знаешь, я теперь начал понимать, почему ты его так оберегал — трахаться с ним было одно удовольствие Хёнджин остановился в шаге от него, но не отводя мертвых глаз. Он молча схватил со стойки бутылку, плеснул себе в стакан и, не чокаясь, осушил его, глядя на Суджина в упор. — Удовольствие, говоришь? — тихо, почти ласково произнес Хёнджин. Его голос, потяжелевший от виски, прозвучал вкрадчиво, прорезая грохот басов. — И почему же? Он что, настолько узкий? Хёнджин снова наполнил стакан виски. Он выпивал всё залпом, не сводя с Суджина мертвых, остекленевших от алкоголя глаз. Горькая жидкость обжигала горло, но Хёнджин даже не морщился — вся его чувствительность сейчас была сосредоточена на этой мрази, стоявшей напротив. В голове набатом били басы, смешиваясь с воспоминанием о том, как Феликс вздрагивал от каждого касания антисептика к свежим швам. Суджин, воодушевленный тем, что «король» проявляет такой интерес к деталям, довольно оскалился. Он вальяжно откинулся на барную стойку, полностью копируя позу Хёнджина, и понизил голос, делясь «победой» как равный с равным. — Хван, ты даже не представляешь насколько! Он сначала пытался что-то сделать, но потом сдался. Я его так смачно вбивал в бетон... ммм, — Суджин зажмурился, смакуя воспоминание, и сделал глоток виски. В голове Хёнджина всё окончательно лопнуло. Перед глазами вспыхнула та самая сцена: Феликс, сидящий на холодном, бездушном бетоне стадиона. Его пустой взгляд, направленный в никуда, и разорванная в клочья толстовка Джисона, валяющаяся рядом как символ окончательного краха. Этот образ, смешанный с мерзким причмокиванием Суджина, вызвал у Хёнджина приступ жгучей, физической тошноты. Он вспомнил, как бережно касался швов Феликса всего полчаса назад, и как этот ублюдок прямо сейчас смакует то, как он «вбивал» его в этот самый бетон. — Вбивал, значит? — голос Хёнджина стал пугающе тихим, почти мертвым. — А пошли покурим, а то чёт так резко курить захотелось. Он медленно отпустил край барной стойки и, пошатываясь от выпитого виски, приобнял Суджина за плечи. Это не было дружеское объятие — рука Хёнджина легла на шею подонка тяжелым, удушающим грузом. Суджин, приняв это за высшую степень доверия и признания, довольно оскалился. Он был уверен, что сейчас, под сигарету, они обсудят еще более грязные подробности той ночи. — Пошли, Хван, у меня как раз твои любимые есть, — Суджин вальяжно направился к стеклянным дверям, ведущим на задний двор, стараясь максимально копировать походку Хёнджина. Они вышли в густую ночную прохладу. Музыка за спиной стала глуше, превратившись в монотонный, давящий на виски гул. Воздух пах сыростью и дорогим табаком. Хёнджин остановился именно там, где свет из окон особняка едва достигал бетона. В его голове пульсировал образ Феликса, сидящего здесь же четыре дня назад — сломленного, в разорванной толстовке Джисона. — Ну, доставай, — бросил Хёнджин, не глядя на «друга». Суджин полез в карман, всё еще что-то увлеченно рассказывая про то, как Феликс «красиво смотрелся на фоне этих серых плит». Он не видел, как Хёнджин медленно сжал кулаки до хруста, и как его взгляд, затуманенный алкоголем, окончательно превратился в черную бездну. Как только Суджин протянул сигарету, Хёнджин без раздумий принял её, ядовито улыбаясь. Они подожгли сигареты дорогой зажигалкой, пламя которой на миг осветило лицо Суджина — его самодовольную ухмылку и попытку скопировать прищур Хвана. Хёнджин поднес сигарету к губам, делая глубокую затяжку и медленно выпуская дым в ночной воздух. Он почти физически смаковал то, что Суджин даже не подозревает: это его последняя тусовка. Его последние минуты в статусе «друга», прежде чем мир для него превратится в сплошную агонию. — Знаешь, Хван... — Суджин выпустил густую струю дыма, вальяжно упираясь спиной в холодную стену особняка и копируя ленивый наклон головы Хёнджина. — Когда я его вбивал, ему всё время кто-то звонил. Я сначала думал, что ты, но потом вспомнил героический поступок Джисона и понял, что это он. Он чёт вообще не такой, как раньше... Ну и хуй с ним. Хёнджин замер с сигаретой во рту. Огонек вспыхнул ярко-алым цветом, когда он сделал короткую, рваную затяжку. Упоминание Джисона, который в тот вечер ехал к Хёнджину и без конца звонил Феликсу, чтобы убедиться, что с ним всё хорошо, полоснуло по живому. В то время как Джисон разрывал телефон, сам Хёнджин сидел в своей комнате в абсолютной тишине. Убеждая себя, что всё под контролем. Он искренне верил: раз Ликс под фамилию Хван и является его собственностью, то никто не посмеет зайти слишком далеко, даже если он сам дал «добро». — Ты же не ходил в школу все эти четыре дня, ведь так? — Хёнджин выпустил густое облако дыма, которое на миг скрыло его лицо, превращая взгляд в два тёмных, непроницаемых провала. — Ты больше можешь туда вообще не ходить. Тебя отчислили по моей просьбе. Суджин, который только что собирался сделать очередную затяжку, замер. Сигарета задрожала в его пальцах, а самодовольная ухмылка начала медленно сползать с лица, обнажая растерянность. Он всё еще пытался найти в голосе Хёнджина тень привычной шутки, но наткнулся на ледяную стену. — Что?.. Хван, ты чего? — Суджин нервно хохотнул, потирая затылок и всё еще пытаясь копировать расслабленную позу друга. — Из-за стипендиатки? Да ладно тебе, мы же просто… ты же сам сказал «делайте, что хотите». Я думал, мы в одной лодке. Хёнджин медленно повернулся к нему всем корпусом. Его спокойствие пугало больше, чем если бы он начал орать. В голове пульсировал образ Феликса, запертого в своей боли на втором этаже, и осознание того, что его собственная тишина в той комнате четыре дня назад стала приговором для Ликса. — Лодка пошла ко дну, Суджин-а, — прошептал Хёнджин, делая шаг вперед и сокращая дистанцию до минимума. — Ты решил, что у тебе есть право ломать то, что принадлежит мне. Ты перепутал роль тени с ролью хозяина. Хёнджин не сводил глаз с лица Суджина, наслаждаясь тем, как в них зарождается первобытный, животный страх. Его «копия» наконец начала понимать, что «король» не просто злится — он пришел за долгами. Хёнджин не стал дожидаться ответа. Он резко подался вперед и с размаху впечатал кулак в челюсть Суджина, обрывая его жалкие оправдания. Голова «копии» дернулась назад, с глухим стуком ударившись о бетонную стену особняка. Сигарета вылетела из его пальцев, рассыпая искры по серой плитке. — Лодка пошла ко дну, Суджин-а, — прошептал Хёнджин, сокращая дистанцию до минимума. — Ты решил, что у тебя есть право ломать то, что принадлежит мне. Ты перепутал роль тени с ролью хозяина. Хёнджин наслаждался тем, как в глазах Суджина зарождается первобытный ужас. Он не стал дожидаться ответа — резко подался вперед и с размаху впечатал кулак в челюсть подонка. Голова «копии» с костяным стуком откинулась назад, ударившись о бетонную стену. Сигарета вылетела из его пальцев, рассыпая искры по серой плитке, которые тут же смешались с первыми каплями крови. — Ты думал, мы в одной лодке? — Хёнджин стальным хватом вцепился в его грудки, встряхивая так, что зубы Суджина клацнули. — Думал, можешь касаться моего, и тебе ничего не будет? Следующий удар в живот заставил Суджина сложиться пополам. Хёнджин бил методично, вкладывая в каждый замах всю ту вину, которую копил в себе четыре дня. Он схватил Суджина за волосы и с оглушительным хрустом приложил его лицом о бетонный выступ. Послышался отчетливый треск ломающегося носа, и Суджин захлебнулся собственным криком, выплевывая на кроссовки Хёнджина алую пену вперемешку с осколками зубов. Хёнджин нанес мощный удар в скулу, и Суджин повалился на бетон. Его дорогая куртка, так старательно копирующая стиль Хвана, теперь пропитывалась грязью и кровью. — Вставай, «король», — Хёнджин тяжело впечатал подошву ботинка в его ребра, заставляя подонка судорожно выгнуться на земле. — Что, уже не так весело, как на стадионе? Ярость, подогретая алкоголем, требовала окончательной расправы. Хёнджин рывком поднял обмякшее тело за воротник и снова впечатал в стену, вколачивая кулаки в лицо и корпус с такой силой, что костяшки Хвана начали скользить по обнажившейся кости. Глухие удары плоти о камень перекрывали музыку из дома. Суджин превратился в скулящий комок боли, его идеальная прическа стала кровавым месивом. — Что, Суджин-а, — прошипел Хёнджин, занося кулак для сокрушительного удара в висок, — теперь ты чувствуешь, как это — когда тебя вбивают в бетон? Тебе всё ещё «в удовольствие»? Он ударил наотмашь, и Суджин снова рухнул, приложившись головой о край бетонной ступеньки. Хёнджин занес ногу для завершающего, калечащего удара в грудь, его лицо было искажено гримасой безумного гнева, когда дверь особняка с грохотом распахнулась. — Хёнджин, блять, остановись! Ты его убьешь! — Джисон вылетел на задний двор, мгновенно оценив масштаб побоища. Он бросился между братом и окровавленным телом Суджина, с силой толкая Хёнджина в грудь. Хёнджин пошатнулся, тяжело дыша, его костяшки были содраны в кровь, а взгляд всё еще был прикован к своей жертве. — Уйди, Джи! — прорычал Хёнджин, пытаясь оттолкнуть брата. — Мы договаривались, что ты не будешь защищать эту мразь! Какого хуя ты лезешь?! — Я помню! — выкрикнул Джисон, не давая Хёнджину сделать ни шага в сторону скулящего на бетоне Суджина. — Но если ты его прикончишь прямо здесь, на глазах у всех — ничего не изменится , долбоёб! Ты и так его уже покалечил, и Ликсу от этого легче не станет! Слова брата ударили Хёнджина сильнее, чем любой кулак. Фраза «ты и так его уже покалечил» пробила алкогольный туман, заставляя замереть на месте. Перед глазами снова всплыли те самые тяжелые швы, которые Хёнджин промывал всего полчаса назад, и пугающая худоба Феликса. Джисон был прав: убийство Суджина не вернет Ликсу здоровье и не сотрет тот кошмар. Оно только сделает Хёнджина окончательным монстром в глазах того, кого он пытался защитить. Хёнджин тяжело дышал, глядя на свои разбитые в кровь костяшки. Его трясло от адреналина и ненависти, но хватка Джисона на его плечах была отрезвляюще крепкой. — Увези его... — хрипло выдохнул Хёнджин, отворачиваясь от окровавленного месива, в которое превратилось лицо его бывшей «тени». — Увези его с глаз моих, пока я реально не передумал. Чтобы духа его здесь не было через минуту. Джисон кивнул кому-то из охраны, и Суджина, который уже едва соображал, что происходит, поволокли к выходу. Хёнджин стоял посреди двора, освещенный огнями особняка, и чувствовал, как за его спиной в окнах второго этажа дрожат занавески. Феликс наверняка слышал каждый удар. Хёнджин больше не намерен был просто стоять. Он выполнил свою цель, выплеснув ярость, и теперь его вел только один инстинкт. Игнорируя Джисона и застывших в ужасе гостей, он быстрыми, тяжелыми шагами направился в дом. Его обувь гулко стучали по мрамору лестницы, а разбитые костяшки, испачканные в крови Суджина, пульсировали в такт бешеному сердцу. Он ворвался на второй этаж, где в коридоре всё еще висел запах дорогих духов и затихающего эха басов. Хёнджин рванул ручку двери и вошел в спальню. В комнате царил полумрак, и Феликса там не было. Хёнджин вальяжно прошел вглубь комнаты и тяжело опустился на край кровати, накрыв лицо разбитыми руками. Хёнджин сидел неподвижно, вдыхая запах железа от собственных рук и горький аромат виски. Тишина в спальне после оглушительной бойни во дворе казалась неестественной, почти болезненной. Внезапно из приоткрытой двери ванной донесся тихий, прерывистый звук, похожий на сдавленный всхлип. Хёнджин медленно поднял голову. Из ванной вышел Феликс. Он застыл у входа, смотря на Хёнджина сверху вниз. Ликс не смотрел со страхом или отвращением — он всё слышал и отчасти видел из окна. Медленно, заметно прихрамывая и прижимая руку к животу, где свежие швы  отзывались резью при каждом шаге, он подошел к Хёнджину. Феликс остановился совсем рядом, рассматривая его побитые, окровавленные руки. В его взгляде читалась странная, пустая покорность судьбе. — Ты его убил? — голос Феликса прозвучал сухо, почти безжизненно. Хёнджин отрицательно помотал головой, подняв на Феликса замутненные от алкоголя и усталости глаза. Он ожидал чего угодно: криков, истерики или того, что Феликс забьется в угол и будет орать, чтобы он пошел нахуй. Но он никак не ожидал, что Ликс будет стоять почти вплотную и рассматривать его избитые руки. — Ты же понимаешь, что это не решило бы проблему? — Феликс перевел взгляд на лицо Хёнджина. — Он по-прежнему будет сниться мне, и боль в теле тоже никуда не уйдет. Хёнджин не отвечал. Он медленно, почти боясь собственного порыва, притянул Феликса ещё ближе к себе, обхватывая его худую талию руками. Хёнджин уткнулся носом в живот Феликса, вдыхая аромат сладких духов, который теперь безнадёжно перемешался с едким запахом антисептика. Руки Хёнджина пробрались под пижамную футболку, с медленной осторожностью поглаживая его спину, стараясь не задеть чувствительную кожу  Хёнджин не отвечал. Он медленно, почти боясь собственного порыва, притянул Феликса ещё ближе к себе, обхватывая его худую талию руками. Хёнджин уткнулся носом в живот Феликса, вдыхая аромат сладких духов, который теперь безнадёжно перемешался с едким запахом антисептика. Руки Хёнджина пробрались под пижамную футболку, с медленной осторожностью поглаживая его спину, стараясь не задеть чувствительную кожу — Ты так вкусно пахнешь... — тихо, почти неслышно прошептал Хёнджин в мягкую ткань футболки. — Я одержим тобой, стипендиатка, с самого первого дня. Поэтому я никому не разрешал к тебе прикасаться. Но тот день, когда я дал добро... я ненавижу его всей своей душой. Была бы моя воля, я бы забрал всю эту боль себе. Феликс замер, глядя на затылок Хёнджина. Слова «короля» школы эхом отозвались в его голове, наконец-то складываясь в жуткую, искаженную картинку. Он давно хотел узнать, почему Хёнджин ведет себя именно так. С первого дня его появления в школе только Хван проявлял такую одержимость: остальные лишь изредка бросали обзывательства, но именно Хёнджин превратил его жизнь в личный ад, контролируя каждый шаг и каждый вздох. Феликс от незнания, что сказать, нерешительно положил свою ладонь на затылок Хёнджина. Его маленькая и холодная ручка едва коснулась мягких волос, которые Хёнджин каждое утро так тщательно укладывал, а теперь они были спутаны и пахли улицей и порохом его собственной ярости. Этот жест не был прощением — скорее, это был жест человека, который окончательно запутался в лабиринте чужой одержимости. Феликс чувствовал под ладонью, как Хёнджин судорожно вздохнул и замер, боясь даже дышать, чтобы не спугнуть это редкое, почти невозможное прикосновение. — Я думал, ты меня ненавидишь... — прошелестел Феликс, и его голос, сорванный от недавних слез и боли, прозвучал почти по-детски потерянно.  — Я ненавижу тебя так же сильно, как и люблю, — глухо отозвался Хёнджин в мягкую ткань его футболки, и его голос надломился. — Но люблю больше... И, к сожалению, я понял это только сейчас. Рука Феликса больше не перебирала пряди волос — она застыла. Ликс больше не знал, чему верить. Он понимал, что Хёнджин сейчас под алкоголем и может говорить разный бред, но воспоминания о сегодняшних словах и то, как бережно Хёнджин промывал его раны перед этим, заставляли его усомниться во всём, что происходило раньше и что происходит сейчас. Из-за этого эмоционального хаоса и физического истощения ноги Феликса начали трястись; он больше не мог стоять. — Можешь помочь мне лечь? — почти неслышно прошептал Феликс, и его колени окончательно подогнулись. Хёнджин среагировал моментально. Он подхватил Феликса под спину и бедра, не давая ему рухнуть на жесткий пол. В этом движении не было прежней грубости — только отчаянная, почти пугающая осторожность. Хёнджин поднялся с кровати, прижимая Ликса к себе так бережно, словно держал в руках тончайший фарфор, который мог рассыпаться от одного лишнего вздоха.  Хёнджин осторожно положил Феликса на кровать, стараясь не делать лишних движений, чтобы свежие швы не натянулись от веса тела. Ликс выглядел совсем крошечным и прозрачным на фоне широкого матраса, его дыхание было рваным и поверхностным. Сам Хёнджин сел на край кровати, ссутулившись и тяжело опустив плечи. Его кулаки, разбитые в кровь о лицо Суджина, безжизненно покоились на коленях, пачкая дорогую ткань покрывала. Он выглядел абсолютно раздавленным, словно вся та ярость, что гнала его вниз на расправу, теперь вытекла из него вместе с остатками адреналина и виски. — Можешь полежать тут, пока я не усну? — почти шепотом попросил Феликс, едва слышно выдыхая в тишину комнаты. Хёнджин лишь кратко кивнул, ложась рядом поверх одеяла. Он смотрел на Феликса, который лежал неподвижно на спине; его губы были слегка приоткрыты, и взгляд Хёнджина, затуманенный виски и болезненной одержимостью, намертво сфокусировался на них. Соображать было уже нечем — алкоголь и дикое напряжение последних дней окончательно выжгли в нем самоконтроль. Хёнджин подался вперёд, нависая над Феликсом, и его рука, всё ещё пахнущая железом от недавней драки, властно провела по лицу Ликса. — Хёнджин... я не гей… — голос Феликса сорвался, превращаясь в испуганный шепот. Его глаза в панике забегали по лицу Хвана, пытаясь нащупать хотя бы тень разума в этом пустом, остекленевшем взгляде. Но Хёнджин уже не слышал. Беспомощность Феликса и вид его дрожащих губ окончательно сорвали крышу. Он накрыл рот Ликса своими в сокрушительном, жадном поцелуе. В этом жесте не было и капли нежности — только первобытная, дикая потребность в тотальном обладании. Это было отчаянное клеймение: Хёнджин впивался властно и глубоко, буквально вминая губы Феликса в зубы, заставляя его чувствовать металлический привкус крови с разбитых костяшек и горькую остроту виски. Он словно пытался физически вытравить из памяти Ликса вкус стадиона, затирая чужие следы своей яростью. Хёнджин на секунду отстранился, тяжело дыша. Феликс зажмурился так сильно, что его ресницы мелко дрожали, а на бледных щеках проступил лихорадочный, болезненный румянец. Взгляд Хёнджина переместился на шею. Он вгрызся в податливую плоть жадно и грубо, оставляя глубокие, багрово-черные засосы, словно хотел выжечь на теле Феликса клеймо «собственность». От этого резкого, неконтролируемого напора тело Ликса прошила острая резь, заставив его судорожно выгнуться под тяжестью Хёнджина. Его пальцы до хруста в суставах вцепились в плечи Хвана, раздирая ткань рубашки в попытке найти опору или оттолкнуть. Из его губ вырвались еле слышимые, надломленные стоны, в которых не осталось ничего, кроме невыносимой физической боли и полного истощения. Хёнджин чувствовал, как Ликс дрожит под ним мелкой конвульсивной дрожью, как его тело буквально ломается под весом этой больной любви, но он лишь сильнее прижимал его к матрасу, окончательно присваивая себе каждую его клетку. В следующий момент дверь в комнату распахнулась. Джисон до конца надеялся, что этот пьяный упырь не попёрся в комнату Феликса и не натворил новой хуйни, но увиденное заставило его застыть у порога. Хёнджин в прямом смысле навис над Феликсом, терзая его шею, пока тот буквально прогибался под его весом. Джисон медленно вышел в коридор, прикрывая за собой дверь. Его всё ещё потряхивало от увиденного, а в ушах стоял надломленный стон Феликса, прогибающегося под тяжестью брата. Он прислонился затылком к холодной стене, глядя в пустоту коридора невидящим взглядом. — Ебать — прошептал он, нервно потирая лицо ладонями. —  Ну, мне не показалось. А если мне не показалось, то это пиздец.

***

На утро Феликс проснулся один. В комнате было непривычно светло и холодно, а тишина давила на уши сильнее вчерашней музыки. Попытка повернуть голову отозвалась резкой, пульсирующей болью — шея нещадно ныла от глубоких, багровых засосов, которые Хёнджин оставил ночью с такой животной жадностью. Феликс осторожно коснулся пальцами поврежденной кожи, и перед глазами всплыли фрагменты вчерашнего кошмара: запах виски, тяжелое тело Хвана над ним и его безумный, остекленевший взгляд. Виновника этих меток в комнате не было. Постель рядом с Ликсом была холодной, словно Хёнджин сбежал сразу же, как только алкогольный туман начал рассеиваться, оставив Феликса наедине с новым клеймом на теле. Он медленно сполз с кровати, пытаясь не тревожить измученное тело. Каждое движение отдавалось пульсацией в районе шеи и швов. Феликс кое-как доковылял до ванной комнаты. Подойдя к зеркалу, Ликс, мягко говоря, ахуел: его губы были опухшими, искусанными в кровь, а на бледной шее красовалась целая россыпь багрово-черных засосов, которые теперь нужно было как-то замазать. Хёнджин не просто оставил следы — он буквально перепахал его кожу, оставляя метки так густо, словно боялся оставить хоть один чистый участок. В голове пульсировала ярость, смешанная с отвращением. Ликс дрожащими руками открыл шкафчик над раковиной, судорожно выискивая плотный консилер или хоть что-то, что помогло бы скрыть это клеймо «собственности». — Сука, я его убью, — прохрипел Феликс, яростно вбивая плотный слой консилера в багровую кожу. Пальцы дрожали, размазывая средство, которое едва справлялось с чернотой засосов. — Придушу... Сначала в любви признаётся, а потом, когда я, сука, без сил был, решил действовать. Пидор. Феликс с силой захлопнул шкафчик, едва не разбив зеркало. Он тяжело дышал, видя, как плотный слой консилера всё равно не справлялся с иссиня-чёрными пятнами на шее — метки сидели слишком глубоко, словно въелись в саму плоть. Но жгучая злость потихоньку начала уходить, сменяясь глухим, давящим осознанием реальности: ему нужно было промыть швы. — Ненавижу... — взгляд Феликса упал на антисептик. Он понимал, что эта пытка будет неизбежной, если он хочет побыстрее вернуться к прежней жизни без болей. Кое-как, изгибаясь перед зеркалом и едва сдерживая крик, Феликс всё же смог промыть швы. Каждое прикосновение смоченного в антисептике диска к израненной плоти отзывалось жгучей, пульсирующей резью. Его пальцы дрожали, а в глазах темнело от напряжения, но он упрямо довел дело до конца, морщась от боли  Закончив со всеми утренними процедурами, Феликс вышел из ванной комнаты. Но как только он переступил порог, его взгляд встретился с взглядом Джисона. Тот сидел прямо посередине кровати, закинув ногу на ногу, и бесцеремонно рассматривал Феликса с ног до головы. Заметив синюшные засосы, которые не смог скрыть даже слой консилера, Джисон замер, а потом едва сдержал смех, прикрывая рот ладонью. — Ликс, зато у тебя теперь веснушки хорошо видно на контрасте, — выдавил он, прыснув. — Хван из тебя решил сделать леопарда  Феликс застыл, чувствуя, как внутри всё закипает с новой силой. Ему до жути хотелось взять что-то тяжёлое и швырнуть прямо в Джисона, чтобы этот мерзкий смешок навсегда пропал с его лица. Пока Феликс там, за дверью, корчился от боли, этот придурок сидел здесь и сочинял шутки про его веснушки. — Ха-ха, как смешно, — Феликс саркастически улыбнулся, и эта улыбка больше походила на оскал раненого зверя. — Ты какой остроумный, я не могу, аж распирает от смеха. От этих слов Джисон начал смеяться еще больше. Он прекрасно слышал все возмущения Феликса в ванной — каждое проклятие в адрес Хвана и каждое болезненное шипение. Сейчас, видя это покрасневшее от ярости лицо и густой слой консилера, который всё равно не спасал ситуацию, Джисона окончательно накрыло истерикой. Он буквально рухнул с кровати на пол, содрогаясь в конвульсиях хохота и стуча кулаком по ковру. Феликс, видя всю эту картину, уже на полном серьезе начал задумываться о том, чтобы вызвать психиатрическую помощь. Ярость внутри него внезапно сменилась холодным, почти брезгливым недоумением. Он стоял, едва удерживаясь на ногах и смотрел, как единственный человек, на чью адекватность он рассчитывал, бьется в припадке на полу. — Джисон, скажи честно, ты что-то употреблял? — Феликс смотрел на него пугающе холодным, почти мертвым взглядом, в котором не осталось и капли тепла. — Или у тебя реально фляга свистит? Джисон медленно поднял заплаканные от смеха глаза, и когда его взгляд сфокусировался на Ликсе с его смертельно недовольным, перекошенным от злости лицом, новый приступ истерики накрыл его с головой. Он зашелся в таком сильном кашле и хохоте, что начал буквально задыхаться, снова утыкаясь лбом в ковер. — Ликс, пожалуйста, не смотри на меня! Ты, блять, серьезно сейчас выглядишь как леопард с недовольным ебальником! — Джисон задыхался, вбивая кулак в ковер, не в силах остановиться. Феликс медленно двинулся вперед, превозмогая пульсирующую боль. Каждое микродвижение прошивало тело током, но он упрямо шел, обходя катающегося в истерике Джисона по широкой дуге. Ликс смотрел на него сверху вниз с такой ледяной брезгливостью, словно перед ним был не друг, а назойливое насекомое. Феликс осторожно опустился на край кровати, стараясь не делать резких движений. Он сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и просто ждал, когда у Джисона иссякнет запас истерического смеха. Его бледное лицо, испачканное консилером, не выражало ничего, кроме бесконечной усталости. Джисон на полу постепенно начал затихать. Его плечи всё ещё подрагивали, но вместо хохота теперь вырывались рваные, судорожные вздохи. Он медленно перевернулся на спину, вытирая мокрые от смеха глаза рукавом. Тишина в комнате стала густой и давящей, прерываемой только тиканьем настенных часов. — Гиена, а куда делся этот упырь? — голос Феликса прозвучал сухо, с отчетливым металлическим привкусом ненависти. Джисон, все еще лежа на спине, мгновенно замер. Смех окончательно выветрился из его легких, оставляя после себя только горькую пустоту. Он медленно сел на ковре, глядя на Феликса снизу вверх. С этого ракурса багровые пятна на шее Ликса выглядели еще уродливее — как следы от когтей хищника, который не собирается отпускать добычу. — Упырь? — Джисон сглотнул, нервно потирая затылок и избегая прямого взгляда. — Он поехал замывать следы после вчерашнего. Ну, разруливать всё это дерьмо с Суджином, полицией и предками, чтобы дело замяли. Сказал, что вернется к обеду. Феликс до боли сжал губы, чувствуя, как к горлу подкатывает знакомая, удушливая тошнота. Он понимал: что бы Хван Хёнджин ни натворил — будь то насилие, избиение до полусмерти или многолетняя травля — он выйдет сухим из воды. Хван сможет скрыть абсолютно любые следы, ведь в его мире всё решают только влияние и деньги.