Прошлое – не настоящее

Утро вторника встретило Москву морозным солнцем, которое не столько грело, сколько слепило, отражаясь от свежего снега. Женя проснулся раньше будильника, непривычная тишина в голове насторожила. Он привык, что утро начинается с липкого чувства тревоги, с короткого пересмотра вчерашнего дня на предмет «где я мог облажаться». Сегодня этого не было. Илья на лекцию не опоздал — это было маленькой победой. Он сидел на третьем ряду, вжавшись в кресло, и делал вид, что конспектирует, хотя перед глазами всё плыло. Спал он урывками: то просыпался от того, что сердце вдруг начинало колотиться без причины, то проваливался в тяжёлое забытие, где его снова зажимали в школьном коридоре, и он не мог крикнуть, потому что голос исчезал. После пары его нагнал Женя. — Ты на истории был? — спросил он, заглядывая в тетрадь. — Это арабская вязь у тебя, или ты осознанное сновидение практиковал? — И то, и другое, — буркнул Илья, пряча тетрадь. — Я их перепишу потом. — С моего конспекта? — С твоего. Женя хмыкнул и пошёл к выходу. Илья двинулся за ним, чувствуя, как в груди разрастается тяжёлый ком. Вчерашний вечер до сих пор не отпускал. Он всё помнил: свой крик, шрамы Жени, то, как он стоял с раскрытыми руками, будто принимая удар за всех сразу. И главное, как Женя сказал «я знаю». Никто никогда ему этого не говорил. Никто никогда не знал. — Жень, — окликнул он, когда они вышли на крыльцо института. — Тот психолог… когда? Шварц остановился. Обернулся медленно, будто проверяя, не ослышался ли. На его лице мелькнуло что-то, похожее на удивление, но быстро уступило место обычной собранности. — Сегодня в четыре. Я договорился на пробный приём. — Он помолчал. — Но ты можешь передумать, если не готов. — Нет, — ответил Илья слишком быстро и сам удивился своей решительности. — Я пойду. Просто… ты будешь рядом? Женя секунду смотрел на него, потом кивнул. — Буду ждать в коридоре, если хочешь. — Хочу, — сказал Илья тихо. Они постояли ещё минуту, глядя, как редкие прохожие переходят дорогу, как дворник в оранжевом жилете методично сыплет солью наледь. Обычная утренняя Москва, даже не подозревающая, что в эпицентре чьей-то маленькой личной бури сейчас решается что-то важное. *** В четыре они сидели в коридоре городской клиники. Пластиковые стулья были неудобными, стены — казённо-бежевыми, пахло хлоркой и чем-то лекарственным. В приёмном покое никого, кроме них, не было. Илья нервно комкал край куртки. Женя сидел рядом, закинув ногу на ногу, и листал что-то в телефоне. Спокойствие его было демонстративным — Илья видел, как он время от времени сжимает челюсть. — Ты чего правую ногу трясёшь? — спросил Илья внезапно. Женя опустил телефон. — Не трясу. — Трясёшь. Так же, как я, когда паникую. Женя замер, посмотрел на свою ногу, которая действительно слегка подрагивала в такт какому-то внутреннему ритму. — Это просто привычка, — сказал он. — Ага, — не поверил Илья. — Привычка... Слушай, Жень, а откуда у тебя эти шрамы на руках? Очень вовремя, Виногорский, молодец. Наступила пауза. Женя медленно убрал телефон в карман. — Ты хочешь поговорить об этом прямо сейчас? — спросил он тихо. — За пять минут до твоего первого сеанса? — А если я хочу? — Тогда ты — дурак, — без злости ответил Женя. — Сейчас не время копаться в моём дерьме. Сейчас время разбираться с твоим. Он посмотрел на часы. — Иди. Тебя позовут. Действительно, из кабинета вышла медсестра и назвала фамилию. Илья встал, чувствуя, как ноги становятся ватными. Он сделал шаг, потом обернулся. — Ты не уйдёшь? — Я же сказал, буду ждать. Илья кивнул и толкнул дверь кабинета. Кабинет оказался не таким страшным, как он себе представлял. Светло, кресло удобное, на окне — живой цветок. Женщина, представившаяся Натальей Сергеевной, смотрела на него без привычной врачебной сканирующей строгости, скорее с любопытством. — Я боюсь, — сказал Илья, прежде чем сесть. И сам удивился своей честности. — Это нормально, — ответила она. — Страх — не враг. Просто часть процесса. Расскажи, с чего хочешь начать. Илья сел в кресло. Помолчал. Потом заговорил — сначала о сессии, потом о приступах, потом — как прорвало — о школе, о Владе и Игоре, которые делали из него посмешище полтора года, об отце, который не знал, о матери, которая плакала по ночам, думая, что он спит. Он говорил сорок минут. Не заплакал ни разу — только сжимал подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Когда он рассказал, как ему казалось, всё, и уставился в окно. — Мы остановимся здесь, — сказала Наталья Сергеевна. — Ты очень хорошо поработал, Илья. Мне кажется, у тебя есть главное — желание меняться. После сеанса он вышел из кабинета с пустой головой. Обычно после сильных эмоций его накрывало, тело начинало дрожать, мысли путались. Сейчас было странное, непривычное спокойствие, будто открыли окно и вымели весь пыльный воздух. Женя сидел на том же стуле, в той же позе. Он поднял голову, когда Илья появился, и спросил только одно: — Жить будешь? Илья коротко выдохнул что-то вроде смешка. — Похоже, что да. Женя встал, хлопнул его по плечу. — Тогда пошли. Чайник скучает по нам обоим. Они вышли на улицу, там уже смеркалось, и город зажигал жёлтые окна, одно за другим, словно кто-то включал гирлянду. — Жень, — сказал Илья, глядя под ноги. — М? — Ты когда-нибудь расскажешь, что с тобой случилось в шестнадцать? Чтобы я знал. Не из жалости, а просто… чтобы знать. Женя долго молчал. Они остановились у светофора. Красный. Снежинки падали на тёмные волосы Шварца, задерживались на ресницах. — Когда-нибудь, — ответил он наконец. — Да. Но не сегодня, ладно? Сегодня — твой день. Зажёгся зелёный. Они перешли дорогу. Москва гудела вокруг — чужая, холодная, огромная, но уже не такая пугающая, когда идёшь не один.