Прошлое – не настоящее

Середина декабря выдалась метельной. Женя сидел в своей квартирке, перед ним на столе громоздились учебники по режиссуре, но мысли были далеко. Точнее, мысли были на зачетке Ильи, на его графике панических атак (Женя вёл его в телефоне, не признаваясь другу), на том, как Виногорский сжал его руку на выходе из клиники – не благодарно, а по-настоящему, крепко. Телефон завибрировал. Илья. «Я сегодня вообще красавчик. Сдал зачёт по сцендвижу. Ни разу не упал. Даже дыхание ровное было» «Поздравляю. Горжусь. А теперь признавайся: сколько раз хотел послать преподавателя?» «Три. Но я держался.» Женя поставил реакцию под сообщение и улыбнулся. Вечером Илья позвонил сам, а не написал. По голосу было слышно, что он нервничает. — Жень, можно я приеду? — спросил он хрипло. — Не хочу один. Ничего не случилось, просто… не хочу. — Я тебя жду. – Коротко ответил Шварц. Тот приехал через двадцать минут. С порога стянул шапку, натянул её на кулак, сел на табуретку и спросил: — Можно я у тебя куртку повешу? — Ты всегда можешь у меня всё повесить, — ответил Женя, ставя чайник. — Даже если это будет твоя тревога. Илья слабо усмехнулся. Они пили чай на кухне. Молча. Женя не задавал вопросов, потому что научился: иногда человеку не нужно, чтобы его «разговаривали». Иногда нужно просто сидеть рядом и показывать, что ты – здесь, не ушёл, не испугался. — Почему ты не спросишь, что случилось? — спросил Илья, когда кружка опустела наполовину. — Потому что ты сам скажешь, когда будешь готов, — пожал плечами Женя. — Я не твой психолог. Я просто друг. Илья допил чай, поставил кружку и вдруг произнёс: — Ты тогда на остановке сказал, что знаешь, каково это — бояться доверять людям. — Он поднял глаза. — Ты про родителей? Женя замер. Это был прямой вопрос, без обходных путей. Пальцы, крутившие край рукава толстовки, остановились. Он посмотрел в окно, где мела позёмка, и сказал негромко: — Про отчима. Илья не дышал. — Его звали Андрей. Он женился на моей матери, когда мне было тринадцать. Сначала всё было нормально. Даже хорошо. Он водил меня на хоккей, помогал с математикой. Я думал, наконец-то в доме появился мужчина. — Женя усмехнулся горько, одними уголками губ. — Ошибался. — Что он сделал? — голос Ильи сел до шёпота. — Сначала просто слова. Что я ничтожество, что из меня ничего не вырастет, что мать зря на меня тратит деньги. Потом — руки. Не бил, нет. Он был умнее. Хватал за затылок и прижимал к столу, пока я не переставал дышать. Или запирал в подвале на несколько часов. Сказал матери, что это я ухожу, потому что меня тянет на улицу, к «плохой компании». Женя замолчал. Его голос был ровным, слишком ровным, как у человека, который произносит текст, выученный наизусть, потому что иначе не выдержит. — В шестнадцать я… не справился. Порезы были попыткой сбросить эту боль, превратить внутреннее во внешнее. На следующий день после того, как я это сделал, мать нашла меня в ванной. Она вызвала скорую. А потом, самое смешное, Андрей пришёл в больницу с цветами и сказал врачам, что это я «по дурости, из-за стресса перед экзаменами». — И мама поверила? — почти выкрикнул Илья. — Не знаю. Может, да. Может, не хотела знать правду, потому что тогда пришлось бы что-то делать. — Женя пожал плечами. — Я ушёл из дома в семнадцать. Сказал, что поступаю в театральный и мне нужна самостоятельность. Она не спорила. Андрей был рад. Илья сидел, вцепившись в край стола. Лицо его побледнело, но в глазах горело нечто, похожее на ярость. — Почему ты никому не рассказал? — спросил он хрипло. — А кому? — тихо ответил Женя. — Полиции? Нет доказательств. Соседям? Они думали, что он прекрасный семьянин. Учителям? Меня бы пожалели, а я не хотел жалости. — Он наконец посмотрел на Илью прямо. — Поэтому я и сказал тебе тогда: я знаю, каково это. Не твою боль, но её родственницу. В кухне повисла тишина. Только метель завывала за окном, будто оплакивая что-то давно потерянное. — Ты поэтому так отчаянно пытаешься меня спасти? — спросил Илья почти шёпотом. — Потому что тебя никто не спас? Женя хотел что-то возразить, но запнулся. Он провёл рукой по лицу — жест, который Илья уже научился узнавать: Шварц закрывается, не хочет говорить дальше. — Может быть, — наконец сказал он. — А может, я просто вижу в тебе себя. И не хочу, чтобы ты дошёл до той же черты. Илья медленно встал, обошёл стол и, не говоря ни слова, обнял Женю. Крепко, как будто боялся, что тот исчезнет, если ослабить хватку. Сначала Женя напрягся — слишком резкий тактильный контакт, — а потом обмяк, уронил голову Илье на плечо и замер. — Не надо меня спасать, — пробормотал Илья ему в макушку. — Просто будь рядом. Ладно? — Ладно, — глухо ответил Женя. — Не двигайся только. И не говори, что я плачу. — Ты не плачешь, — так же шёпотом согласился Илья. — Ты просто… сопливая скотина. Женя всхлипнул и рассмеялся одновременно — нелепо, надрывно, по-настоящему. Они простояли так несколько минут. Потом отступили друг от друга. Глаза у Жени были красные, но он не прятал их, вдруг стало всё равно. — Диван раскладывать? — спросил он, шмыгая носом. — Зачем? На полу посплю, я не гордый, – усмехнулся Илья, на что Шварц цокнул и принялся за дело. А ночью, когда уже погас свет и оба лежали в темноте — Женя на кровати, Илья на диване, Илья тихо сказал: — Твой отчим — мразь, если ты не знал. — Знаю, — отозвался Женя в потолок. — Но ему уже всё равно. Он умер два года назад. Инфаркт. — Поделом. — Не говори так, — беззлобно ответил Шварц. — Я всё равно не успел с ним поговорить. Сказать всё, что накопилось. А теперь уже некому. Илья помолчал. — Тогда скажи мне. Я послушаю. Женя не ответил. Но в темноте было слышно, как он тихо выдохнул — впервые за много лет свободно.