Вне закона.

Из больницы Нила выписали через неделю. Врач — тот самый немолодой хирург, который доставал пулю, — долго перечислял ограничения, говорил про покой, про антибиотики, про то, что шов нужно беречь, и про то, что никаких нагрузок минимум месяц. Нил слушал вполуха, кивая в нужных местах. Рядом, на том же стуле, где просидел почти все семь дней, расположился Эндрю. Он не кивал. Он запоминал каждое слово. Дом встретил их тишиной и запахом свежеиспечённого хлеба — Марта расстаралась. Кевин, вышедший встретить их у входа, выглядел уставшим, но довольным: за время отсутствия Нила он держал оборону, разбирался с последствиями нападения в порту и нашёл-таки предателя, который сдал информацию нападавшим. Им оказался один из диспетчеров терминала — жалкий человек с карточными долгами, который уже никому ничего не расскажет. — Потом, — коротко бросил Нил, когда Кевин попытался ввести его в курс дела прямо в холле. — Завтра. Сегодня я хочу тишины. Кевин понимающе кивнул и исчез. В гостиной ничего не изменилось. Тот же диван, те же книжные шкафы, те же шахматы на низком столике. И всё же изменилось всё. Нил опустился в своё кресло — осторожно, придерживая правое плечо, — и на мгновение прикрыл глаза. Дом. Он был дома. — Не спи, — раздался голос Эндрю. — Сначала ужин, потом лекарства, потом сон. В таком порядке. Нил открыл глаза. Эндрю стоял в дверях гостиной, сменив наконец больничную одежду на привычное: чёрная обтягивающая футболка с коротким рукавом, подчёркивающая линию плеч и рук, и джинсы-клёш, которые сидели низко на бёдрах — не мешковато, но свободно, так, как ему нравилось. Волосы были влажными после душа. Вид у него был почти домашний, почти расслабленный, и только тени под глазами напоминали о том, через что он прошёл за эти дни. — Ты уже раздаёшь приказы в моём доме, — заметил Нил без тени недовольства. — В нашем доме, — поправил Эндрю, проходя к дивану. — И да, раздаю. Ты пока не в форме. Нил не стал спорить. Он действительно был не в форме — слабость после операции всё ещё давала о себе знать, и даже короткая прогулка от машины до двери вымотала его сильнее, чем он ожидал. Ужин прошёл почти в молчании. Марта подала лёгкий суп и запечённую рыбу — ничего тяжёлого, как велел врач. Эндрю ел мало, больше смотрел на Нила, проверяя, чтобы тот не морщился от боли и не пытался двигать правой рукой. После ужина он сам принёс таблетки, сам налил воды, сам проследил, чтобы Нил всё принял. — Ты хуже больничной сиделки, — заметил Нил. — Больничная сиделка не видела, как ты умираешь у неё на руках, — ровно ответил Эндрю. — Пей. Нил выпил. Потом, не говоря ни слова, взял руку Эндрю, лежавшую на подлокотнике, и поднёс к губам — лёгкий, тёплый поцелуй в костяшки пальцев. Эндрю замер на мгновение, но руку не отдёрнул. Только выдохнул чуть тише обычного. *** Первая ночь дома прошла спокойно. Эндрю, вопреки ожиданиям, не остался в кресле рядом с кроватью, а ушёл в свою комнату — но дверь оставил приоткрытой. Нил слышал, как он ворочается за стеной, как скрипит кровать, как через час он встал и вышел в коридор — проверить, всё ли в порядке. Потом ещё через час. И ещё. К утру Нил сбился со счёта. — Ты спал вообще? — спросил он, когда Эндрю появился в дверях спальни с первыми лучами солнца. — Достаточно. — Ты выглядишь так, будто не спал совсем. — Ты выглядишь так, будто в тебя стреляли, — парировал Эндрю. — Перевязка через полчаса. Я принесу кофе. Нил потянулся к нему — и, когда Эндрю наклонился, чтобы поправить край одеяла, коснулся губами его лба. Тепло. Сухо. Нежно. Эндрю моргнул, выпрямился и вышел из комнаты, ничего не сказав. Но его пальцы, сжимавшие дверной косяк, чуть расслабились. *** Это стало ритуалом. Каждое утро, ровно в восемь, Эндрю появлялся в спальне Нила с подносом, на котором стояли две чашки чёрного кофе, графин с тёплой водой, стерильные бинты, марлевые салфетки и баночка с антисептической мазью. Он ставил поднос на прикроватную тумбочку и садился на край кровати — всегда с одной и той же стороны, слева от Нила, чтобы тому не приходилось поворачивать раненое плечо. — Доброе утро, — говорил он, и в его голосе не было ни сентиментальности, ни сухости — просто спокойная констатация факта. — Доброе утро, — отвечал Нил. Первые несколько дней он пытался помогать — приподнимался на локте, тянулся к бинтам, — но Эндрю пресекал это одним коротким взглядом. — Сиди. Я сам. И Нил сидел. Сегодня было седьмое утро после возвращения. Солнце уже вовсю заливало спальню, пробиваясь сквозь полупрозрачные шторы и рисуя золотые полосы на простынях. Нил сидел на кровати, откинувшись на подушки. Он был в свободной домашней футболке, которую специально выбрал так, чтобы её легко было снять, не тревожа шов. Эндрю, как всегда, сидел рядом — в чёрной футболке, которая обтягивала его плечи и грудь, и тёмно-синих джинсах, чуть расклешённых книзу. Его босые ступни упирались в деревянный пол. — Давай, — скомандовал он, и Нил, поморщившись, стянул футболку через голову. Повязка, наложенная вчера, была чистой, без следов крови — хороший знак. Эндрю наклонился ближе, и его пальцы легко, почти невесомо коснулись края бинта. Он начал разматывать его — медленно, сантиметр за сантиметром, внимательно следя за тем, чтобы не потревожить шов. Его движения были точными и бережными. Нил смотрел на его лицо, пока он работал: сосредоточенное, с чуть нахмуренными бровями и плотно сжатыми губами. Когда последний слой бинта был снят, открылся шов. Он был некрасивым — багровый, с неровными краями, пересечённый нитками. Вокруг ещё держался синяк, расплывшийся жёлто-фиолетовым пятном. Но воспаления не было, края раны стягивались, заживление шло правильно. Эндрю осмотрел шов внимательно, почти придирчиво. Его пальцы, не касаясь, зависли в воздухе над раной — он проверял, нет ли отёка, нет ли покраснения, нет ли признаков инфекции. Нил не дышал, чтобы не мешать. — Хорошо, — коротко резюмировал Эндрю. Он взял марлевую салфетку, смочил её тёплой водой из графина и осторожно, лёгкими промокающими движениями, очистил кожу вокруг шва. Вода была комфортной температуры — он всегда проверял её тыльной стороной ладони, прежде чем приступить. Затем — антисептик. Мазь пахла чем-то травяным, успокаивающим. Эндрю наносил её кончиками пальцев, круговыми движениями, не втирая, а словно укладывая на кожу. Прикосновения были нежными — настолько, что Нил почти не чувствовал их, только тепло, исходящее от рук. — Не больно? — спросил Эндрю, не поднимая глаз. — Нет. — Точно? — Ты делаешь это лучше, чем медсестра в больнице. — Медсестра в больнице не заинтересована в твоём выздоровлении лично. — А ты заинтересован? Эндрю поднял глаза — всего на мгновение, но этого хватило, чтобы Нил увидел в них ответ. Глубокий, серьёзный, без привычной иронии. — Я заинтересован, — сказал он тихо. — Очень. И снова опустил взгляд к ране. Свежая повязка легла ровно и плотно — не туго, но достаточно, чтобы держать мазь и защищать шов. Эндрю закрепил её пластырем, расправил края, проверил, не морщит ли. Затем, прежде чем отстраниться, легко провёл пальцами по коже чуть ниже ключицы — туда, где заканчивалась повязка. Жест был почти бессознательным, но Нила от него пробрало теплом до самых костей. — Готово, — сказал Эндрю, выпрямляясь. Нил, всё ещё сидя с голым торсом, потянулся к нему. Эндрю замер, не отстраняясь, но и не помогая — он всё ещё привыкал к этим спонтанным прикосновениям, всё ещё вздрагивал каждый раз, прежде чем позволить себе расслабиться. Нил коснулся губами его лба — тёплый, сухой поцелуй, задержавшийся на пару секунд дольше обычного. Эндрю закрыл глаза. Его пальцы, всё ещё лежавшие на плече Нила, чуть сжались. Нил отстранился и посмотрел на него с лёгкой улыбкой. — Спасибо, — прошептал он, хотя поцелуй уже сказал всё. Эндрю открыл глаза и встретил его взгляд. Его губы дрогнули — не улыбка, но что-то очень близкое. — Это не услуга, за которую благодарят. Это необходимость. — И всё же. Нил снова потянулся к нему — на этот раз поцеловал в висок, чуть выше брови. Эндрю не шевельнулся, но его дыхание стало глубже. Он собрал использованные бинты в пакет, протёр руки влажной салфеткой и протянул Нилу свежую футболку. — Одевайся. Кофе стынет. Нил оделся — осторожно, не делая резких движений, — и откинулся на подушки. Эндрю подал ему чашку, и они пили кофе молча. За окном щебетали птицы, во дворе лаяла собака, где-то внизу Марта начинала уборку. Жизнь шла своим чередом. Но в этой комнате, в этом утреннем ритуале, было что-то особенное. Что-то, что принадлежало только им двоим. — Знаешь, — произнёс Нил, глядя в чашку, — когда я был младше, мне никогда не меняли повязки. Мать, конечно, заботилась обо мне, но мы всё время были в бегах. Если я получал травму — царапину, ушиб, — я обрабатывал её сам. В лучшем случае — промывал водой из-под крана. В худшем — ждал, пока заживёт сама. Эндрю слушал, не перебивая. — А сейчас я сижу в собственной постели, и ты меняешь мне повязки, — продолжил Нил. — И я думаю: наверное, это и есть то, чего у меня никогда не было. — Чего именно? — Дома. Эндрю поставил чашку на тумбочку и повернулся к Нилу. Его лицо было спокойным, но в глазах горел тот самый янтарный огонь, который Нил впервые увидел много месяцев назад в грязном портовом проулке. — У тебя есть дом, — сказал он. — У тебя есть я. И я буду менять тебе повязки каждое утро, пока они не перестанут быть нужны. — А когда перестанут? — Тогда я найду другую причину заходить к тебе каждое утро. Нил улыбнулся — тепло и открыто, той самой улыбкой, которая появлялась на его лице всё чаще в последние дни. Вместо ответа он взял руку Эндрю — ту, что лежала на одеяле, — и поднёс к губам. Поцеловал тыльную сторону ладони, задержавшись губами на выступающих венках. Эндрю не отдёрнул руку. Его пальцы чуть поджались, но не отстранились — наоборот, словно пытались удержать это тепло. *** Следующие несколько дней текли размеренно и спокойно. Каждое утро — перевязка и кофе. Каждый день — короткие прогулки по саду (Эндрю настаивал, Нил ворчал, но подчинялся.) Каждый вечер — шахматы в гостиной, и Эндрю, кажется, специально поддавался раз за разом, чтобы Нил мог почувствовать себя хоть в чём-то победителем. И каждое утро, когда повязка была наложена, а чашка опустевала, Нил целовал его — в лоб, в висок, в руку. Молча. Без слов. Эндрю уже не вздрагивал. Он ждал этого. Кевин периодически приезжал с новостями: «Вороны» окончательно затихли, перевозчики подтвердили лояльность, порт работал в обычном режиме. Империя держалась. Ждала, пока её «Закон» поправится. На восьмой день после возвращения Нил впервые спустился к завтраку самостоятельно, без помощи. На нём была чёрная водолазка, обтягивающая торс и руки, и чёрные штаны. Эндрю, уже сидевший за столом в своей чёрной футболке, оценил его взглядом и коротко кивнул: — Выглядишь почти как живой. — Почти, — согласился Нил, садясь напротив. Марта поставила перед ними завтрак — на этот раз с нормальными, не горелыми тостами, — и они принялись за еду. Между ними повисла привычная тишина, которая уже не нуждалась в словах. Но когда Нил потянулся за джемом, его рука замерла на полпути. Он поморщился — шов снова дал о себе знать. Эндрю молча взял баночку, открыл её и подвинул к Нилу. — Ты мог бы попросить, — заметил он. — Я не привык просить. — Я знаю. Но ты учишься. Нил взял ложечку джема и намазал на тост. Затем, не глядя на Эндрю, взял его руку — ту, что только что пододвинула баночку, — и поднёс к губам. Короткий, тёплый поцелуй в костяшки. Эндрю замер на мгновение, но руку не отдёрнул. Только выдохнул чуть тише обычного. — Это вместо «спасибо»? — спросил он. — Это вместо всего, — ответил Нил. И они продолжили завтракать, время от времени обмениваясь короткими взглядами, которые говорили больше, чем любые слова. *** Прошло три недели с тех пор, как Нил вернулся из больницы. Шов затянулся достаточно, чтобы не нуждаться в ежедневных перевязках, — теперь достаточно было лёгкой марлевой салфетки, которую Нил мог сменить сам. Но Эндрю всё равно приходил. Каждое утро, ровно в восемь, с двумя чашками кофе на подносе. Привычка, от которой ни один из них не хотел отказываться. В доме было тихо. За окнами занимался ранний летний рассвет — мягкий, розовато-золотой, без резких теней. Птицы в саду уже проснулись и заливались на все голоса, но их щебет доносился приглушённо, словно сквозь вату, — окна спальни всё ещё были закрыты. Эндрю поднялся по лестнице, ступая босыми ногами по деревянным ступеням. Он был в своей обычной домашней одежде: чёрная обтягивающая футболка, которая мягко обрисовывала плечи и грудь, и светло-серые штаны свободного кроя, чуть зауженные книзу. Волосы, ещё влажные после душа, были зачёсаны назад, но одна прядь — та самая, что вечно выбивалась, — уже упала на висок. Он толкнул дверь спальни плечом — руки были заняты подносом — и вошёл. Нил уже не спал. Он полулежал на подушках, закинув одну руку за голову, и смотрел в окно. На нём была чёрная футболка без рукавов, открывающая руки — бледные после недель в больнице, но уже начавшие возвращать прежний рельеф. Одеяло было откинуто до пояса. Услышав шаги, он повернул голову, и его губы тронула та самая утренняя полуулыбка, которую Эндрю видел только здесь, только сейчас. — Ты рано, — сказал Нил. Голос был хрипловатым со сна, но тёплым. — Ты тоже, — ответил Эндрю, ставя поднос на тумбочку. — Я думал, ты ещё спишь. — Проснулся пять минут назад. Ждал. — Чего? — Тебя. Эндрю ничего не сказал на это. Он протянул Нилу чашку — чёрный, без сахара — и взял свою, с двумя ложками. Сделал глоток, стоя у кровати. Затем, помедлив, опустился на край матраса — не на стул, как в первые дни, а прямо на кровать, слева от Нила. Тот чуть подвинулся, освобождая место. Они пили кофе в тишине. В этом не было ничего необычного — они вообще много времени проводили в молчании. Но сегодня тишина была иной. Наполненной. Ожидающей. Эндрю допил первым. Поставил чашку на тумбочку и повернулся к Нилу. Тот всё ещё держал свою чашку в руке, глядя на Эндрю поверх края. Его взгляд был спокойным, но внимательным — он чувствовал, что что-то изменилось. Эндрю смотрел на него чуть дольше обычного. Его пальцы, лежавшие на колене, чуть сжались — едва заметный жест, который Нил уже научился читать. Нервозность. Решимость. И то, и другое одновременно. — Что? — тихо спросил Нил, опуская чашку. Вместо ответа Эндрю наклонился. Медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой воды. Его лицо оказалось совсем близко — Нил почувствовал запах кофе и мыла, и ещё что-то, что было просто запахом Эндрю. Затем Эндрю, чуть замешкавшись, коснулся губами уголка его губ. Это был не поцелуй в привычном смысле. Скорее — проба. Вопрос. «Можно?» — спрошенный без слов. Его губы были тёплыми, чуть сухими, и они задержались на долю секунды дольше, чем нужно для случайного прикосновения. Нил замер. Его сердце, только что бившееся ровно, пропустило удар, а потом забилось быстрее. Он не двигался, боясь спугнуть, боясь нарушить этот момент — момент, когда Эндрю сам, без просьбы, без подсказки, потянулся к нему. Эндрю начал отстраняться. Его ресницы дрогнули, он уже отводил взгляд — словно ожидал, что его остановят, одёрнут, скажут что-то не то. Но Нил не сказал ничего. Он улыбнулся — нежно, тепло, так, как улыбался только Эндрю в эти утренние часы. Затем поднял руку и положил ладонь на его затылок — туда, где короткие светлые волосы были ещё влажными после душа. Пальцы мягко сжали пряди у корней, притягивая Эндрю обратно. — Иди сюда, — прошептал он. И Эндрю пошёл. На этот раз поцелуй был настоящим. Их губы встретились — мягко, но уверенно, без той робкой нерешительности, что была мгновение назад. Нил целовал его медленно, глубоко, но без напора — так, чтобы Эндрю в любой момент мог отстраниться, если захочет. Но Эндрю не хотел. Его рука поднялась и легла на грудь Нила — туда, где под тонкой тканью водолазки билось сердце. Ладонь была тёплой, почти горячей, и она чуть дрожала — не от страха, а от переизбытка чувств, которые он всё ещё учился проживать. Нил провёл большим пальцем по его затылку, поглаживая короткие волоски. Он чувствовал, как Эндрю постепенно расслабляется, как уходит напряжение из плеч, как его дыхание становится глубже и ровнее. Это было похоже на чудо — каждый раз, когда жёсткая, колючая броня Эндрю давала трещину, и из-под неё выглядывал кто-то настоящий. Они прервались, чтобы вдохнуть, но не отстранились. Лбы соприкоснулись. Нил открыл глаза и увидел лицо Эндрю так близко, что мог сосчитать его ресницы. Глаза были закрыты. Веки — чуть подрагивающие. Губы — приоткрыты. — Эндрю, — тихо позвал Нил. Тот открыл глаза. В них стоял всё тот же янтарный огонь, но теперь к нему примешивалось что-то ещё — уязвимость, которую он прежде так тщательно прятал. — Ты сам ко мне пришёл, — сказал Нил, и в его голосе не было ни триумфа, ни насмешки — только благодарность и безграничная нежность. — Ты сделал это сам. — Я учусь, — ответил Эндрю. Его голос был чуть ниже обычного, с хрипотцой. — Ты же говорил: будем развивать навык. — Я говорил про бизнес. — Это тоже бизнес. Наш. Нил тихо рассмеялся — негромко, но искренне. — Тогда у нас большие перспективы, партнёр. Эндрю фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовольствие. Он выпрямился, но не отсел. Его рука всё ещё лежала на груди Нила, ощущая ровное, сильное биение сердца. — Я принес тебе кофе, — сказал он, кивая на поднос. — Он остынет. — Кофе подождёт, — ответил Нил, снова притягивая его к себе. На этот раз Эндрю не колебался. Он наклонился и поцеловал Нила сам — уже увереннее, уже без той робкой остановки в начале. Его пальцы скользнули вверх, к шее Нила, и легли на пульсирующую жилку под челюстью. Поцелуй вышел дольше и глубже первого, и когда они наконец разделились, оба дышали чаще. — Мне нравится это утро, — сказал Нил, всё ещё держа его за затылок. — Мне тоже, — признался Эндрю, и эти слова дались ему легче, чем он ожидал. Он взял с тумбочки чашку Нила и вложил ему в руку. — Пей. Нил усмехнулся, но чашку принял. Они пили кофе, сидя рядом на кровати, и за окнами медленно разгорался день. Эндрю протянул руку и заправил непослушную рыжую прядь за ухо Нила — привычным, почти машинальным жестом. Но теперь в нём не было случайности. Теперь в нём было намерение. Нил перехватил его руку и поцеловал в ладонь — быстро, но горячо. Эндрю не отдёрнул руку. Больше не вздрагивал. Он учился. *** Когда они спустились к завтраку, Кевин уже сидел в гостиной с кипой бумаг. Он поднял голову, увидел их — Нила в обычной чёрной водолазке, Эндрю в чёрной футболке, — и что-то в их лицах заставило его прищуриться. — У вас двоих вид, как у котов, которые объелись сметаны, — заметил он. — У нас вид, как у людей, которые нормально позавтракали, — поправил Нил, усаживаясь за стол. — Ага. Нормально, — Кевин перевёл взгляд на Эндрю. — Ты улыбаешься? — Нет, — отрезал Эндрю, и его лицо действительно было бесстрастным. Но уголок губ чуть подрагивал. Кевин покачал головой и вернулся к бумагам, решив не развивать тему. Он знал, что с этими двумя лучше не связываться, когда они в таком настроении. Завтрак прошёл спокойно. Марта подала яичницу и тосты — на этот раз абсолютно не горелые, — и даже Кевин отметил, что прогресс налицо. Никто не комментировал тот факт, что под столом плечо Эндрю почти касалось плеча Нила. Никто не спрашивал, почему они оба время от времени замолкают и смотрят друг на друга чуть дольше, чем нужно. После завтрака Нил поднялся и направился в кабинет — нужно было разобрать накопившиеся дела. У двери он обернулся. — Эндрю. — Что? — Зайдёшь через час? Нужно обсудить западный маршрут. — Через полчаса, — поправил Эндрю, поднимаясь из-за стола. — Я только приму душ. Нил кивнул и скрылся за дверью кабинета. Эндрю постоял мгновение, глядя ему вслед. Затем поднёс ладонь к губам — туда, где несколько минут назад были губы Нила, — и быстро, почти неосознанно коснулся её пальцами. Жест был мимолётным, и никто его не видел. Но он был. Навык развивался. *** Прошёл месяц с тех пор, как Нил вернулся из больницы. Шов окончательно затянулся, оставив после себя неровный багровый рубец чуть ниже правой ключицы — ещё один шрам в коллекции, которую Нил собирал с детства. Он не стеснялся его. Иногда, одеваясь по утрам, он проводил по рубцу пальцами и думал о том, что этот шрам — особенный. Этот шрам означал, что кто-то был готов умереть за него. И что он сам был готов умереть за кого-то. Жизнь в особняке давно вошла в спокойное русло. Империя работала как часы: порт функционировал, перевозчики платили исправно, «Вороны» сидели тихо, наученные горьким опытом. Кевин, официально повышенный до начальника службы безопасности, разгребал текущие вопросы быстрее, чем они накапливались. Бойд тренировал новых бойцов. Марта пекла тосты, которые больше никогда не подгорали — за этим лично следил Эндрю, хотя сам он ни разу не стоял у плиты. Но главное изменение произошло не в бизнесе. Оно произошло между ними. За прошедший месяц они привыкли к прикосновениям. Это случилось не сразу — первые недели были похожи на танец, медленный и осторожный, где каждый шаг мог стать последним, если сделать его неверно. Но теперь, спустя тридцать дней ежедневных перевязок, утренних кофе и вечерних шахмат, танец стал привычкой. Привычкой, от которой ни один из них не хотел отказываться. *** Утро началось как обычно. Солнце заливало спальню, птицы щебетали за окном, чашка чёрного кофе ждала на тумбочке. Нил сидел на краю кровати, уже одетый в свою обычную чёрную водолазку и тёмные штаны, и просматривал сводки на телефоне. Он слышал шаги в коридоре — знакомые, лёгкие, почти неслышные, — и за мгновение до того, как дверь открылась, уже знал, что это Эндрю. Тот вошёл без стука — за прошедший месяц это стало нормой. На нём была чёрная обтягивающая футболка с длинным рукавом — сегодня он выбрал именно её, хотя день обещал быть тёплым, — и джинсы-клёш, которые немного расширялись книзу, почти касаясь пола. Светлые волосы были зачёсаны назад, но одна прядь, как всегда, выбилась и свисала вдоль виска. В руках он держал две чашки кофе. — Ты забыл свой, — сказал он вместо приветствия, ставя чашку на тумбочку рядом с Нилом. — Опять заработался. — Я как раз собирался спуститься, — ответил Нил, откладывая телефон. — Ага. Как вчера. И позавчера. Нил усмехнулся и потянулся за чашкой. Эндрю стоял рядом, прислонившись бедром к спинке кровати, и пил свой кофе. Он не садился в кресло, не отходил на своё обычное место — он был здесь, в пространстве Нила, и это было так естественно, что Нил даже не заметил, когда это стало нормой. — Как плечо? — спросил Эндрю. — Нормально. Сегодня почти не тянет. — Дай посмотрю. Нил отставил чашку и, не споря, стянул водолазку через голову. Шов выглядел хорошо — красный, но чистый, без признаков воспаления. Эндрю наклонился, провёл пальцами по коже вокруг рубца — легко, почти невесомо, но его прикосновение уже не было осторожным, как в первые дни. Теперь это было прикосновение человека, который знает это тело. Который изучил его вдоль и поперёк. — Заживает, — констатировал он. — Ещё пара недель, и можно будет нагружать. — Я и так нагружаю. — Ты ходишь по саду. Это не нагрузка, это прогулка. — Я делал упражнения. Те, что врач показал. — Десять минут в день — не упражнения. Это разминка. Нил вздохнул, но без раздражения. Он знал этот тон — заботливый, скрытый за привычной колкостью. Эндрю никогда не говорил «я волнуюсь.» Вместо этого он придирался к упражнениям. Нил потянулся, натягивая водолазку обратно, но запутался в рукаве — правое плечо всё ещё слушалось хуже левого. Эндрю молча помог ему, расправив ткань и осторожно проведя ладонями по плечам, одёргивая водолазку вниз. Когда его пальцы скользнули по шее Нила, задев короткие рыжие волоски на затылке, тот чуть прикрыл глаза — от удовольствия. Нил не сказал «спасибо.» Как и обычно. Вместо этого он коснулся губами скулы Эндрю — лёгкий, тёплый поцелуй, чуть выше уголка губ, там, где кожа была особенно гладкой. Эндрю не отстранился. Он замер на секунду, принимая поцелуй, а затем — Нил почти не поверил своим глазам — сам наклонился и коснулся губами его щеки в ответ. Быстро. Скупо. Но сам. — Пойдём, — сказал он, выпрямляясь. — Завтрак стынет. Нил улыбнулся и поднялся следом. *** Завтрак проходил в малой столовой. Марта выставила на стол яичницу с беконом, тосты, масло, джем — и гордо удалилась, получив от Эндрю короткий кивок, который означал «тосты не горелые, молодец». Кевина не было — он уехал на терминал с утра пораньше, — так что они завтракали вдвоём. Нил сел за стол первым. Эндрю, прежде чем занять своё место, подошёл к нему сзади. Его руки легли на плечи Нила — легко, без нажима, просто обозначая присутствие. Большие пальцы упёрлись в основание шеи, туда, где заканчивался ворот водолазки, и сделали несколько круговых движений, разминая мышцы. — Ты напряжён, — заметил Эндрю. — Я всегда напряжён. — Это не комплимент. — Это факт. Эндрю провёл ладонями по плечам Нила — медленно, от шеи до предплечий, словно стирая невидимую плёнку напряжения. Затем наклонился и, почти невесомо, коснулся губами его макушки. Движение было настолько быстрым, что Нил, если бы не привык за последний месяц, мог бы его не заметить. Но он заметил. — Ты становишься сентиментальным, — сказал он, не оборачиваясь, но в его голосе слышалась улыбка. — Это не сентиментальность. Это проверка: не забыл ли ты помыть голову. — Я мыл. — Значит, проверка пройдена. Эндрю обошёл стол и сел напротив. Они ели молча, обмениваясь короткими взглядами поверх чашек. В какой-то момент Нил потянулся за джемом и, промахнувшись мимо баночки, случайно коснулся пальцев Эндрю. Тот перехватил его руку — не удержал, а просто накрыл ладонью, задержав на секунду. Затем отпустил. Нил подвинул к нему баночку, и его пальцы скользнули по тыльной стороне руки Эндрю — лёгкая, ответная ласка. Никто не комментировал. Это было просто. Это было нормально. Это было их. *** Днём они работали в кабинете. Нил разбирал бумаги за столом, Эндрю сидел в кресле у окна с ноутбуком — просматривал сводки по южному направлению и делал пометки. Солнце клонилось к западу, заливая комнату мягким золотистым светом. В камине негромко потрескивали дрова — вечерами ещё было прохладно. В какой-то момент Эндрю отложил ноутбук и встал. Нил, погружённый в чтение контракта, не сразу заметил, что тот подошёл к столу. Заметил только тогда, когда прохладные пальцы легли на его затылок и начали перебирать короткие волоски. — Ты опять не спал ночью, — сказал Эндрю. — Я спал. — Четыре часа — это не сон. Это короткая передышка. — Ты следишь за моим режимом? — Кто-то должен. Нил отложил ручку и откинулся на спинку кресла, подставляя затылок под пальцы Эндрю. Тот продолжал поглаживать его — от висков к затылку, медленно, ритмично, с лёгким нажимом. Это было настолько приятно, что Нил на мгновение прикрыл глаза. — Ты меня балуешь, — пробормотал он. — Я тебя дисциплинирую. — Это теперь так называется? Эндрю не ответил. Вместо этого он наклонился и обнял Нила со спины. Его руки скрестились на груди Нила, прижимаясь к чёрной водолазке. Подбородок лёг на плечо — туда, где заканчивался старый шрам. Объятие было крепким, но не сковывающим. Так обнимают не для того, чтобы удержать, а для того, чтобы быть рядом. Нил выдохнул. Его руки накрыли руки Эндрю, и большие пальцы начали поглаживать бледные запястья — круговыми движениями, по старой, любимой привычке. Он повернул голову и коснулся губами щеки Эндрю — там, где скула переходила в висок. Эндрю повернул голову навстречу. На мгновение их лица оказались совсем близко — лоб ко лбу, нос к носу. Никто не произносил слов. Слова были не нужны. Эндрю чуть наклонил голову и коснулся губами губ Нила — медленно, осторожно, но без колебаний. Это был поцелуй, который спрашивал и отвечал одновременно. Поцелуй, в котором было больше смысла, чем в любой фразе. Когда они отстранились, Нил улыбался. Не широко, не торжествующе — а мягко и тепло, как улыбаются люди, которым больше не нужно ничего доказывать. — Ты только что поцеловал меня без спроса и без повода, — сказал он. — Это прогресс. — Заткнись, Джостен. — Не заткнусь. Эндрю фыркнул и разжал объятия. Но прежде чем отойти, провёл ладонью по волосам Нила — от лба к затылку, заправляя ту самую прядь, которая вечно выбивалась. Теперь этот жест стал настолько привычным, что Нил даже не замечал его — просто подставлял голову под руку, словно кот. Эндрю вернулся в своё кресло, но не стал открывать ноутбук. Он смотрел на Нила — тот снова склонился над бумагами, сосредоточенный, серьёзный, но с тенью улыбки, всё ещё блуждавшей на губах. И в груди у Эндрю разливалось тепло — то самое, которое он когда-то считал выдумкой. *** Вечером они сидели в гостиной. Шахматы стояли на низком столике, но игра была давно забыта — партия прервалась на десятом ходу, когда Эндрю, не выдержав позы, лёг на диван, положив голову на колени Нилу. Тот не возражал. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, одной рукой перебирал светлые пряди, а второй держал книгу — томик Диккенса, который начал ещё в больнице и до сих пор не дочитал. Эндрю лежал с закрытыми глазами. Его лицо было безмятежным — почти детским, если бы не твёрдая линия челюсти и тонкий белый шрам на подбородке, оставшийся от одного из старых порезов. Он не спал — просто позволял себе быть. Здесь. Сейчас. С ним. Нил отложил книгу и опустил взгляд на Эндрю. Его пальцы продолжали перебирать светлые волосы — от виска к затылку, снова и снова, монотонно и успокаивающе. Затем он наклонился и поцеловал его в лоб — долгий, тёплый поцелуй, задержавшийся на несколько секунд. Эндрю открыл глаза. — Ты отвлёк меня от сна, — заметил он без тени возмущения. — Ты не спал. — Медитировал. — Медитируешь с открытыми глазами? — Это новая техника. Нил усмехнулся и снова поцеловал его — на этот раз в скулу, туда, где кожа была особенно гладкой. Его рука, лежавшая на плече Эндрю, скользнула к его талии, оглаживая бок через тонкую ткань футболки. Движения были медленными и нежными — не страсть, а просто желание касаться. Гладить. Быть ближе. Эндрю потянулся в ответ. Его рука поднялась и легла на затылок Нила, притягивая его ниже. Он поцеловал его — лениво, неторопливо, словно у них было всё время мира. А у них действительно было. Когда поцелуй прервался, Эндрю не убрал руку. Он оставил её на затылке Нила, перебирая пряди у корней, и смотрел на него снизу вверх — спокойно, без масок. — Знаешь, — сказал он задумчиво, — я раньше не понимал, зачем люди постоянно трогают друг друга. Держатся за руки, обнимаются, целуются просто так, без повода. Думал, это какая-то коллективная истерия. — А теперь? — А теперь я сам лежу на твоих коленях и не хочу вставать. Делай выводы. Нил улыбнулся и снова поцеловал его — в уголок губ, туда, где ещё несколько месяцев назад прикосновения были немыслимы. — Вывод такой: ты привык, — сказал он. — Я не привык. Я адаптировался. — Это синонимы. — Нет. Привыкают к плохому. Адаптируются к новому. — Тогда к чему ты адаптировался? Эндрю помолчал, глядя на него снизу вверх. Затем ответил: — К тебе. К нам. К тому, что я больше не один. Нил накрыл его руку своей и переплёл пальцы. Поднёс их к губам и поцеловал — каждый по очереди, медленно, с той же нежностью, с которой когда-то целовал его шрамы. — Ты не один, — сказал он. — И не будешь. Эндрю ничего не ответил, но его пальцы сжались вокруг пальцев Нила — крепче, чем обычно. И этого было более чем достаточно.