Вне закона.

Воздух на заброшенных складах у восточного порта всегда имел вкус. Не просто запах — именно вкус. Ржавчина, соль, застоявшаяся вода и что-то еще, едва уловимое, что оседает на языке металлической горечью. Нил Абрам Джостен стоял, прислонившись плечом к холодной бетонной стене, и смотрел, как утренний туман лениво облизывает грязные стекла разбитых окон. Он не курил, не пил, не грыз ногти и не переминался с ноги на ногу. Его неподвижность была сродни оружейной стали — абсолютная, тяжелая и неестественно спокойная. Где-то за грудой металлолома, превращенной в подобие баррикады, Кевин тихо переговаривался с парнями из своей пятерки, проверяя оружие. Нил слышал характерные щелчки затворов, сдавленный мат и нервный смешок одного из новобранцев. Он не обернулся. Нервничать перед перестрелкой было нормально, пока этот страх не стоил жизни остальным. Новичкам давали шанс, ровно один. Если человек не умел держать себя в руках до начала заварушки, Нил списывал его лично, не дожидаясь, пока противник сделает это во время перекрестного огня. — Джостен, — голос Бойда раздался из рации, пристегнутой к лацкану черной куртки Нила. — Они подъезжают. Три машины. Переговоров не будет, «Вороны» жаждут крови. Нил скосил глаза вниз, на кнопку гарнитуры, и произнес только одно слово: — Принято. Его голос был низким, лишенным резких интонаций и эмоциональных всплесков. Этот голос действовал на людей гипнотически — он подавлял волю сильнее, чем вид наставленного на лоб ствола. Нил оттолкнулся спиной от стены и неторопливо, пружинистым шагом хищника, направился к центру ангара. Пальцы скользнули под полу куртки, привычно ложась на рукоять «Глока.» Это было единственное теплое пятно на его теле — нагретый собственным телом металл. Всем остальным Нил не отличался от окружающего его бетона. Его прозвали «Айсберг.» За глаза, конечно. Никто не рисковал произнести это вслух при нем. «Закон» — звучало солиднее, но кличка «Айсберг» была честнее. Она отражала суть. Только над водой была видна малая часть того, что представлял собой младший Джостен. Остальное было скрыто в темной толще воды, о которую разбивались любые корабли, заплывшие на его территорию. Свист первых пуль разрезал воздух как раз в тот момент, когда Нил вышел на открытое пространство. Он не побежал, не упал и не спрятался обратно. Время будто бы замедлилось, распадаясь на острые, кристально четкие кадры. Нил видел траектории рикошетов, видел вспышки на дульных срезах автоматов, видел искаженные яростью лица «Воронов», высыпавших из черного внедорожника. Для него этот танец смерти был математикой. Просчитать угол, отклониться на миллиметр влево, позволить пуле прошить воздух в том месте, где секунду назад находилось его ухо. Он поднял пистолет и начал работать. Ни одного лишнего патрона. Выстрел — пауза — выдох. Тело нападавшего осело, не добежав до штабеля ящиков трех шагов. Еще один выстрел, и «Ворон», целившийся в Кевина, схватился за бедро, заваливаясь набок. Нил двигался в этом хаосе как дирижер, управляющий оркестром смерти. Безупречная координация и многолетние тренировки превратили его в машину для выживания. Все закончилось так же быстро, как и началось. Грохот стих. Тишина показалась оглушительной после какофонии бойни. В воздухе витал кисловатый запах сгоревшего пороха, смешанный с солоноватым запахом свежей крови. Нил выдохнул, позволяя парáм вырваться изо рта белым облачком, хотя на улице было не так уж и холодно. Просто он сам был источником этого холода. Он стер скупыми, механическими движениями невидимую пыль с рукава куртки, когда краем глаза уловил движение. Периферийное зрение зафиксировало силуэт, скользнувший вдоль осыпающейся стены ангара напротив. Кто-то чужой. Не из «Воронов» (одежда не та, да и те, кто мог стоять на ногах, сейчас пытались уползти), и не из его людей. Нил не отдавал приказ догонять. Он просто сорвался с места, ведомый каким-то безотчетным, животным импульсом. Темная фигура метнулась в проулок между ржавыми контейнерами. Это был парень, на вид чуть младше самого Нила, светлые волосы развевались на бегу. Бежал он быстро, но как-то странно — рвано, словно тело ему повиновалось не до конца. Нил дышал размеренно, настигая его с хладнокровием охотничьего пса. Расстояние сокращалось стремительно, беглец не мог тягаться в скорости с профессиональным спортсменом, коим Нил оставался даже сейчас, в мире теней и оружия. Оставалось полметра. Нил выбросил руку вперед, намереваясь схватить незнакомца за плечо и развернуть к себе, чтобы посмотреть в лицо тому, кто осмелился совать нос в дела Лисов. Его пальцы сомкнулись на запястье. И мир замер по-настоящему. Это не было похоже на хватку. Это был электрический разряд. Под грубой тканью черной кофты Нил почувствовал их. Кожу, которая не была гладкой. Пальцы скользнули чуть выше, и тактильное ощущение резануло похлеще бритвы. Грубые, бугристые, ровные полосы шрамов, сплошь усеивающие внутреннюю сторону предплечья. Шрамы были старые, но глубокие, словно кто-то старательно исчеркал эту плоть лезвием. Очень много шрамов. Это ощущалось как прикосновение к смерти, которая уже много раз стояла за плечом этого парня. Нил рванул руку на себя, разворачивая беглеца. Спина незнакомца с глухим стуком врезалась в металлическую стенку контейнера. Нил машинально поставил блок, ожидая удара, сопротивления, злобы, да чего угодно. Но удара не последовало. Их взгляды столкнулись, и Нил увидел огни. Глаза парня были цвета лесного ореха, золотисто-карие, но на свету от заходящего солнца, пробивающегося сквозь облака, они казались почти янтарными. В них не было ни капли страха. Вообще ничего не было. Пустота. Такая же глубокая и бездонная, как и у самого Нила в те моменты, когда он смотрелся в зеркало. Но в этой пустоте, на самом ее дне, плескалось холодное, бешеное пламя. Лицо парня было бы кукольно-красивым, если бы не выражение абсолютного, непробиваемого безразличия. Светлые, почти пепельные волосы, прямой нос, упрямый подбородок, зафиксированный черной медицинской маской, которая сползла на подбородок во время бега. Уголки губ были опущены вниз в вечной гримасе скучающего презрения. И эти глаза. Они смотрели на дуло пистолета, который Нил уже рефлекторно держал у его виска так, как смотрят на надоевшую рекламу. Нил понял, что пропал. Это не было похоже на банальное влечение. Нил знал, что он гей, это было фактом, таким же как цвет неба. Но то, что он чувствовал сейчас, было сродни религиозному откровению. Он держал в руках не просто свидетеля. Он держал саму суть отрицания — отрицания мира, авторитетов, страха, жизни. Его противовес. Его альтер эго. Нил опустил пистолет, убирая его обратно в кобуру плавным движением. Он продолжал смотреть в эти янтарные глаза, не мигая, позволяя незнакомцу прочесть в его взгляде всё: обещание, угрозу и абсолютную, не подлежащую обсуждению власть. На лице парня дрогнул только один мускул — уголок верхней губы дернулся вверх, в мимолетном намеке на усмешку. Абсолютно сумасшедший, безрадостный оскал. — Я слышал о тебе, — голос парня оказался низким, с хрипотцой, словно он только что проснулся. Слова падали тяжело, как камни. — Ты «Закон», да? И что же мне теперь делать? Дрожать? Нил, который не позволял к себе прикасаться никому и никогда, Нил, чье слово было смертным приговором, сейчас стоял в грязном проулке и чувствовал, как лед его души трескается, обнажая что-то давно забытое под грудой корки. Он медленно, сантиметр за сантиметром, провел большим пальцем по шрамам на чужом запястье. Движение было собственническим. — Теперь, — тихо произнес Нил, наклоняясь ближе, почти касаясь губами уха незнакомца, и в его голосе не было угрозы, там была констатация факта, твердая как сталь. — Теперь ты принадлежишь мне. Парень не вздрогнул. Он просто медленно поднял руку, ту самую, с изуродованным запястьем, и нарочито медленно положил ладонь Нилу на грудь, туда, где билось сердце. Не оттолкнул. Не ударил. Просто положил. — Меня зовут Эндрю, — сказал он без тени улыбки, глядя Нилу прямо в душу. — И я никому не принадлежу. Это был вызов. Первый камень, брошенный в основание крепости, которую Нил строил годами. И Нил, к собственному удивлению, улыбнулся. Улыбка вышла такой же ледяной, как и все в нем, но в ней появилось что-то новое — кровожадный азарт. Война за душу Эндрю Миньярда, в которой проигравший получал всё, только началась.