Вне закона.

Эндрю не спал почти двое суток. Он не считал часов — счёт потерялся где-то между ангаром, машиной, больничным коридором и этой палатой. Время стало вязким, как мёд, и тянулось так же медленно. Он сидел на стуле у кровати Нила, положив голову на скрещенные локти, а локти — на край матраса, в нескольких сантиметрах от неподвижной руки Нила. Перед этим он всё-таки вымыл руки. Это случилось через час после того, как врач сказал «жить будет.» Эндрю поднялся со скамейки и на негнущихся ногах пошёл в туалет в конце коридора. Там, под тусклой люминесцентной лампой, он включил воду и подставил ладони под струю. Вода была ледяной, но он не чувствовал холода. Он смотрел, как кровь Нила — засохшая, потемневшая, запёкшаяся в складках кожи и под ногтями — начинает растворяться, розоветь, стекать в раковину тонкими ручейками. Это было самое трудное мытьё рук в его жизни. Не потому что кровь не отмывалась — она отмылась довольно быстро. А потому что, глядя на неё, он снова и снова видел ту самую картину: Нил падает, а он не успевает. Толчок пули. Кровь, выплёскивающаяся из раны. Его собственные руки, беспомощно зажимающие эту рану. Он тёр ладони мылом, пока кожа не покраснела. Потом ополоснул лицо. Посмотрел в зеркало: из отражения глядел уставший, бледный человек с тёмными кругами под глазами и взглядом, в котором больше не было привычной пустоты. Там было что-то другое. Что-то, что он пока не готов был назвать. Он вернулся в палату, сел на стул и стал ждать. Монитор мерно пищал, отсчитывая удары сердца. Капельница капала. Нил спал — беспробудно, глубоко, с тем самым выражением лица, которое Эндрю видел только во сне: не напряжённым, не холодным, а почти умиротворённым. Так он выглядит, когда никто не смотрит, — подумал Эндрю. И поправил себя: Теперь смотрю я. Он положил голову на руки, даже не заметив, как задремал. *** Пробуждение Нила было медленным и тяжёлым. Сначала — свет. Белый, яркий, режущий даже сквозь веки. Потом — звук: ровный писк монитора, где-то слева. Потом — боль. Тупая, ноющая, сосредоточенная в правой стороне груди и отдающая в плечо при малейшей попытке шевельнуться. Потом — сухость во рту, такая сильная, что язык казался куском наждачной бумаги. Он открыл глаза. Потолок был белым. Стены — белыми. Окно — зашторено, но сквозь ткань пробивался дневной свет. Он был в палате. Он был жив. Первое, что он почувствовал, — тепло. Тепло, исходящее откуда-то справа, с края кровати. Он медленно, преодолевая боль в шее, повернул голову. Эндрю. Эндрю сидел на стуле, но его верхняя часть тела лежала на кровати — голова покоилась на скрещенных локтях, а локти прижимались к матрасу рядом с ниловым бедром. Светлые волосы разметались по рукаву больничной рубашки Нила. Плечи мерно вздымались и опускались. Он спал — впервые за сорок с лишним часов. Нил смотрел на него и не мог отвести взгляд. Эндрю, который никогда не спал в присутствии других людей. Который вздрагивал от любого прикосновения. Который годами выстраивал вокруг себя стены из колючего сарказма и ледяного безразличия, — вот так, спокойно, почти беззащитно спал, уткнувшись лицом в больничную простыню, рядом с ним. Нил попытался приподняться. Движение вышло неуклюжим, боль пронзила плечо, и он издал короткий хрип — не то стон, не то вздох. Эндрю подскочил мгновенно — словно и не спал вовсе, словно его тело всё это время было натянуто как пружина, готовая сработать в любой момент. Его глаза распахнулись, и в них не было ни сонной мути, ни растерянности — только острая, мгновенная сосредоточенность. — Нил, — выдохнул он, и это было не вопросом, а утверждением. Констатацией факта. Ты здесь. Ты жив. Ты очнулся. — Привет, — прохрипел Нил. Голос был слабым, чужим, словно принадлежал кому-то другому. Он попытался откашляться, но горло пересохло, и получился только сдавленный звук. — Лежи. Не дёргайся. Эндрю поднялся — быстро, но без суеты. Его руки двигались чётко и уверенно, совсем не так, как вчера, когда они дрожали в коридоре. Он взял графин с прикроватной тумбочки, налил воду в стакан. Затем, помедлив долю секунды, присел на край кровати, пропуская одну руку за плечи Нила, помогая тому приподняться на подушках. Вторая рука поднесла стакан к губам. — Пей. Медленно. Нил подчинился. Вода была прохладной, она текла в пересохшее горло, и это было одно из самых приятных ощущений в его жизни. Он сделал три глотка, потом обессиленно откинулся на подушки. Эндрю поставил стакан обратно, но не отсел. Остался рядом. Его пальцы, словно сами по себе, потянулись к волосам Нила — взъерошенным, спутанным после долгого сна. Он провёл по ним, убирая пряди со лба. Движение было таким же, как вчера, — медленным, осторожным, почти ритуальным. Нил прикрыл глаза на несколько секунд, позволяя себе это прикосновение. Потом открыл их и посмотрел на Эндрю. Тот глядел на него в упор, и в его взгляде читалось всё, чего он не произносил вслух: страх, гнев, облегчение, благодарность, злость — целый коктейль эмоций, которые для Эндрю были такой же редкостью, как дождь в пустыне. — Ты чёртов идиот, Джостен, — произнёс Эндрю, и его голос был тихим, но в нём звенел металл. — Чёртов самоубийственный идиот. Ты понимаешь, что ты сделал? Ты закрыл меня собой. Собой. А если бы пуля прошла на два сантиметра левее? А если бы она задела сердце? Ты вообще думал, когда… — Я думал только о том, чтобы сохранить тебе жизнь. Ты знал, с кем связываешься, — перебил его Нил, и на его губах появилась слабая, нежная улыбка. Не насмешка. Не сарказм. Просто тёплая, почти счастливая улыбка человека, который проснулся и увидел перед собой самое дорогое, что у него есть. Эндрю замолчал. Его челюсти сжались. Он хотел сказать что-то резкое, что-то язвительное — это было его защитой, его способом справляться с эмоциями, которые он не умел проживать иначе. Он уже открыл рот, чтобы выдать очередную колкость, — но не успел. Рука Нила, лежавшая на простыне, медленно, словно нащупывая путь в темноте, коснулась его руки. Пальцы нашли пальцы. Сжали — не сильно, почти невесомо. Замерли. Эндрю застыл. Его сердце пропустило удар. Нил ждал. Он не давил, не двигался, не требовал. Просто держал его пальцы в своих и ждал, давая Эндрю возможность решить. Это длилось секунду. Две. Три. А затем Нил, всё ещё глядя ему в глаза, медленно поднёс его ладонь к своим губам — и поцеловал. Это был не поцелуй в привычном смысле. Никакой страсти. Никакого напора. Просто прикосновение губ к тыльной стороне ладони — тёплое, сухое, невероятно нежное. Нил закрыл глаза, когда делал это, и его ресницы дрогнули, словно он сам не до конца верил, что делает это. Сердце Эндрю — то самое, которое он годами считал отмороженным, неспособным на что-то, кроме ровного механического биения, — пропустило не один удар. Оно пропустило несколько. А когда забилось снова, это был совсем другой ритм. Никто и никогда не прикасался к нему с такой нежностью. Никто и никогда. Прикосновения в его жизни были либо грубыми — удары, толчки, захваты, — либо клиническими — врачи, санитары, шприцы. Даже Кевин, который обнимал его пару раз, делал это быстро и по-братски, хлопая по спине. А это… Это было другое. Это было прикосновение, которое не требовало, не брало, не причиняло боль. Оно давало. Нил медленно открыл глаза. Его губы всё ещё касались кожи Эндрю — теперь уже не целуя, просто задержавшись на костяшках. Он поднял взгляд, и в его глазах — всё ещё мутных от лекарств и пережитого — светилось что-то глубокое и тёплое. — Эндрю, — прошептал он, и голос его был хриплым, но ласковым. — Ты слишком громко думаешь. Я слышу твои мысли отсюда. Эндрю моргнул. Открыл рот. Закрыл. — Если хочешь обнять меня — обними, — продолжил Нил, и его губы изогнулись в той самой нежной улыбке, которую он позволял себе только рядом с Эндрю. — Я только за. Вообще-то, я даже очень за. Месяцев пять как за. Эндрю закрыл глаза. Выдохнул — длинно, протяжно, словно выпуская из лёгких весь воздух, скопившийся там за последние двое суток. А затем он приподнялся, пересел ближе — на самый край кровати, отодвинув стул, который только мешал, — и обнял Нила. Его руки обхватили Нила осторожно, почти робко, но в то же время крепко — так, словно он боялся, что Нил снова исчезнет, стоит только отпустить. Он уткнулся лицом в изгиб его шеи, туда, где пульс бился ровным, живым ритмом, и вдохнул. Запах был странным — больничный антисептик, кровь, лекарство, — но под всем этим, где-то глубоко, сохранялся запах самого Нила. Тот самый, который Эндрю запомнил ещё в первую неделю, когда они играли в шахматы в библиотеке: холодный, чуть металлический, с нотками цитруса от шампуня. Нил медленно, всё ещё преодолевая боль в плече, опустил руку на талию Эндрю. Его пальцы легли на ткань толстовки — той самой, испачканной, которую Эндрю так и не снял, — и начали поглаживать. Легко, почти невесомо, круговыми движениями. Так, как гладят испуганного зверя, давая ему понять: опасности нет, я здесь, я рядом, я никуда не уйду. Эндрю выдохнул. Нил выдохнул. Они сидели, уткнувшись в шеи друг друга, и это было самое тихое, самое спокойное мгновение за всё то время, что они знали друг друга. — Прости, — прошептал Нил куда-то в светлые волосы. — Я не мог тебя потерять. Просто не мог. Другого выхода не было. Эндрю отстранился — не резко, а медленно, словно преодолевая сопротивление воды. Теперь они были лицом к лицу, почти соприкасаясь носами. Его пальцы снова поднялись — на этот раз к щеке Нила. Ладонь легла на скулу, тёплую и чуть шершавую от больничной небритости. Большой палец провёл по ней — нежно, бережно, словно стирая что-то невидимое. Эндрю смотрел в эти голубые глаза, которые столько раз глядели на него с холодным расчётом, а теперь смотрели с теплотой, от которой у него перехватывало дыхание. — А ты думаешь, я бы смог? — прошептал он, и голос его дрогнул на последнем слове. Это был не вопрос. Это было признание. — Ты думаешь, я бы смог потерять тебя, Нил? После всего? После того, как ты единственный, кто… Он не закончил. Слова застряли в горле. Вместо этого его пальцы скользнули с щеки Нила к его виску, к прядке рыжих волос, которая, как всегда, выбилась из общей массы. Эндрю заправил её за ухо — тем самым жестом, который стал для них почти ритуалом. Только теперь он задержал руку. Не убрал. Его пальцы легли на затылок Нила, чуть сжимая волосы у корней — не грубо, но достаточно, чтобы притянуть его чуть ближе. Он посмотрел на губы Нила. Нил смотрел на его. Они оба подались вперёд одновременно — не думая, не просчитывая, не взвешивая. Просто два человека, которые слишком долго ждали. Поцелуй вышел медленным и осторожным — первый поцелуй всегда осторожен, даже когда ему предшествуют месяцы невысказанного. Губы встретились на полпути, тёплые и сухие, и замерли на мгновение, словно давая друг другу время передумать. Но никто не передумал. Эндрю чуть сильнее сжал пальцы в волосах Нила, притягивая его ближе, углубляя поцелуй. Нил ответил — его свободная рука скользнула вверх по спине Эндрю, ложась между лопаток, прижимая его к себе настолько, насколько позволяла больничная койка и ноющее плечо. Эндрю гладил его по голове, перебирая рыжие пряди, чуть сжимая их у самых корней — нежно, но требовательно, словно боялся, что Нил исчезнет, если он отпустит. Его большой палец выписывал маленькие круги на затылке Нила, и каждое движение отдавалось у того где-то глубоко в груди. Нил сжимал вторую руку Эндрю в своих ладонях — ту самую, которую только что целовал. Его пальцы переплелись с длинными, бледными пальцами Эндрю, и он грел их. Просто грел. Потому что руки Эндрю всегда были холодными, и он давно хотел их согреть. Они прервались, чтобы вдохнуть воздуха, но не отстранились. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось — частое, рваное, но счастливое. — Нил, — выдохнул Эндрю, и в его голосе было что-то, чему он сам ещё не нашёл названия. Нил открыл глаза. Посмотрел на Эндрю. Затем медленно, осторожно, словно спрашивая разрешения, взял обе его руки в свои. Он делал это так бережно, словно держал в ладонях не руки, а крылья бабочки — одно неверное движение, и они рассыплются. Нил любил его руки. Он понял это давно, может быть, даже раньше, чем осознал всё остальное. У Эндрю были бледные, почти прозрачные руки с длинными, музыкальными пальцами, с выступающими голубоватыми венками на тыльной стороне ладони, с красивыми, ровными ногтями — он всегда следил за ними, даже когда всё остальное было ему безразлично. Руки, которые держали пистолет так же уверенно, как шахматные фигуры. Руки, которые зажимали его рану в машине и дрожали в больничном коридоре. Руки, которые только что гладили его по голове. Нил осторожно, сантиметр за сантиметром, начал засучивать рукава толстовки Эндрю. Сначала правый — ткань поддалась не сразу, пришлось чуть повернуть манжет. Затем левый. Эндрю замер. Он не сопротивлялся, но в его глазах мелькнула тень — не страх, скорее растерянность. Никто и никогда не касался его запястий. Это была запретная зона. Зона, которую он прятал даже от самого себя. Но сейчас он позволил. Бледные запястья открылись взгляду. Белые, старые шрамы — ровные полосы, пересекающие кожу вдоль и поперёк. Их было много. Очень много. Свидетельства старой боли, старых демонов, старой войны с самим собой. Нил смотрел на них не с жалостью — с благоговением. Он медленно поднёс левое запястье Эндрю к губам. Тот вздрогнул, но не отдёрнул руку. Губы Нила коснулись шрамов — сначала легко, почти невесомо, затем чуть сильнее, прижимаясь к самой длинной полосе, той, что пересекала вену. Эндрю судорожно выдохнул. Его грудная клетка сжалась. В горле встал ком. Никто — никогда — не был так нежен с ним. Никогда. Он не знал, что такая нежность существует в принципе. Он думал, что нежность — это сказка, выдумка, что-то из дурацких романов, которые он никогда не читал. А теперь он чувствовал её на своей коже, в прикосновении губ к самым уродливым, самым стыдным частям его тела, и это было… он не мог подобрать слова. Он млел. Буквально млел, чувствуя, как всё внутри размягчается, как рушатся последние барьеры, как напряжение, которое он носил в себе годами, уходит куда-то вниз, в землю, прочь. Нил продолжал. Теперь он действовал быстрее — не потому что торопился, а потому что боялся: вдруг Эндрю передумает, вдруг вырвет руки, вдруг закроется снова. Он судорожно, по очереди, целовал запястья Эндрю — левое, правое, снова левое. Его губы скользили по шрамам, по гладкой коже между ними, по выступающим венкам, по костяшкам, по внутренней стороне ладони. Каждый поцелуй был нежным, горячим и каким-то отчаянным, словно он пытался выцеловать из этих рук всю боль, что в них когда-то вложили. Эндрю смотрел на него, целующего его шрамы, и в носу у него щипало. Глаза — его сухие, никогда не плачущие глаза — начали наполняться влагой. Это было так невозможно, так невероятно для Эндрю Миньярда, который не плакал даже в двенадцать лет, когда его избивали, даже в клинике, когда привязывали к койке, даже когда резал себя сам. А сейчас — смотрел, как Нил прижимается губами к его изуродованным запястьям, и чувствовал, как горячая слеза скатывается из уголка правого глаза. Медленно. Тяжело. Невозвратимо. Нил заметил. Он поднял голову и увидел эту слезу — одинокую дорожку на бледной щеке. Его лицо изменилось: стало мягче, глубже, в глазах появилось то выражение, которое Эндрю не мог назвать иначе как сокровище. Словно Эндрю был не сломленным человеком с исполосованными руками, а чем-то невероятно ценным. Чем-то, что нужно беречь. Нил отпустил его запястья и протянул руки к его лицу. Ладони легли на щёки, большие пальцы стёрли влажную дорожку. Затем он притянул голову Эндрю к себе — осторожно, но настойчиво, — и поцеловал его прямо в глаза. Сначала в правый, туда, где скатилась слеза. Затем в левый. Его губы были тёплыми, дыхание — ровным, движения — бесконечно нежными. Он шептал что-то между поцелуями — тихо, почти неслышно, но Эндрю разбирал слова: — Никогда… больше… не отпущу… обещаю… никогда… Эндрю не отвечал. Он не мог. Его руки — те самые, которые только что целовали, — поднялись и легли на плечи Нила. Он вцепился в ткань больничной рубашки, сжал её в кулаках и держал так, словно Нила могло унести течением. Они замерли. Дыхание постепенно выравнивалось. Сердца замедлялись. За окном шумел город, гудели машины, чирикали птицы. А в маленькой белой палате двое мужчин сидели, прижавшись друг к другу, и знали: что-то изменилось. Что-то встало на место. Что-то началось. — Я не уйду, — прошептал Нил, всё ещё гладя большими пальцами скулы Эндрю. — Слышишь? Я не уйду. У нас слишком много дел. Эндрю фыркнул — влажно, сдавленно, но по-настоящему. — Ты про империю? — Про империю. Про нас. Про всё. Эндрю кивнул, не отрывая лба от лба Нила. Затем медленно, очень медленно опустился обратно на стул, переплёл свои пальцы с пальцами Нила и выдохнул. — Ты должен спать, — сказал он. — Врач сказал, покой. — Ты останешься? — Да. Я никуда не уйду. Нил улыбнулся — той самой нежной улыбкой, которую теперь, кажется, будет видеть Эндрю гораздо чаще, — и закрыл глаза. А Эндрю остался. Как и обещал. И где-то глубоко в кармане его толстовки, забытое и больше не нужное, лежало лезвие, которое он так и не достал. *** Сумерки в больничной палате наступали медленно и тихо. За окном догорал серый день, уступая место вечерней мгле. Приборы у кровати мерно попискивали, отсчитывая удары сердца. Капельница капала размеренно, почти убаюкивающе. Нил лежал на подушках, приподнятый под углом, чтобы легче дышалось. Правая сторона груди ныла тупой, постоянной болью — пуля задела лёгкое, и каждый вдох отдавался под ключицей. Но он был жив. И он был в сознании. Это уже было больше, чем он ожидал, когда пуля ударила его в грудь. Эндрю сидел на стуле рядом с кроватью. Его лицо ничего не выражало — та же маска, что и обычно, но Нил уже научился читать то, что скрывалось под ней. Плечи напряжены. Пальцы, лежавшие на колене, подрагивали — едва заметно, почти незаметно, но Нил замечал всё. — Ты не спал, — произнёс Нил. Голос был хриплым после долгого сна. — Ты тоже. — Я спал почти сутки после операции. Ты — нет. — Я не устал. Нил не стал спорить. Он знал: если Эндрю хочет что-то скрыть, он скроет. Но также знал: иногда ему нужно просто время, чтобы решиться. Эндрю молчал несколько минут, глядя в пол. Затем, словно приняв какое-то внутреннее решение, сунул руку в карман своих джинсов. Нил заметил это движение — и напрягся. То, что Эндрю достал из кармана, было маленьким. Острым. Осколок стекла — неровный, грязный по краям, без всякой обмотки. Просто кусок битого стекла, который он подобрал где-то по дороге. Может, на полу в машине, может, на асфальте у ангара, пока ждал носилки. Эндрю положил его на прикроватную тумбочку — медленно, почти бесшумно. Только тихий стук стекла о пластик. Нил смотрел на осколок. Затем перевёл взгляд на Эндрю. В горле пересохло. — Ты взял его с собой, — сказал он. Это был не вопрос. Констатация. — Да. — Когда? До того, как меня погрузили в машину? — Сразу после. Нашёл в машине. Под сиденьем. Просто осколок. Я положил его в карман. Нил сглотнул. Грудь болела, но он не обращал внимания. — Ты собирался... если бы я... — Да. Эндрю ответил коротко, ровно, буднично. Так, словно речь шла о погоде. Но в его глазах стояло то, чего Нил никогда не видел раньше. Не пустота. Не страх. Абсолютная честность. Человек, который больше не прячется. — Я не успел бы его использовать, — продолжил Эндрю, и его голос стал чуть ниже. — У меня были заняты руки. Я держал твою рану. Всю дорогу до больницы. Но я знал, что он там. В кармане. — Ты знал, что он там, — повторил Нил. — Да. И этого было достаточно. Если бы твоё сердце остановилось, я бы... — он замолчал, но не отвёл взгляда. — Ты понимаешь. Нил понимал. Он смотрел на осколок на тумбочке — маленький, грязный, бессмысленный кусок стекла, который едва не стал последним, что Эндрю держал в руках. И чувствовал, как внутри что-то сжимается — не от боли, а от осознания. — Мы договаривались, — произнёс он тихо. — Никаких лезвий. — Я знаю. — Ты нарушил договор. — Я знаю. — Но ты всё равно принёс его сюда. И показываешь мне. Эндрю кивнул. Его лицо было спокойным, но пальцы на колене сжались. — Потому что я не хочу врать тебе. Я обещал — и нарушил. В тот момент мне было плевать на договор. Мне было плевать на всё, кроме того, что ты умирал у меня на руках. Но теперь ты жив. И я должен был показать тебе. Нил молчал. За окнами темнело. Мониторы мерно пищали. — Я не буду тебя ругать, — сказал он наконец. — Ты сделал то, что сделал. Я не в том положении, чтобы судить. — Я и не прошу прощения. — Я знаю. Ты просишь другого. Эндрю поднял на него глаза. В них читался немой вопрос. — Ты просишь, чтобы я понял, — сказал Нил. — И я понимаю. Если бы ты умирал, я бы, наверное, тоже держал в кармане что-то, что дало бы мне выход. Это не слабость. Это... Он не закончил. Подбирать слова было трудно, когда каждое из них могло разрушить то хрупкое, что между ними строилось. — Это то, что есть, — закончил за него Эндрю. — Да. Повисла пауза. Эндрю посмотрел на осколок, затем на Нила. — Я хочу его выбросить. — Выбрасывай. — Сейчас. Нил кивнул. Эндрю взял осколок с тумбочки — осторожно, двумя пальцами, — подошёл к окну. Открыл створку — в палату ворвался прохладный вечерний воздух, пахнущий дождём и мокрой листвой. Размахнулся — и выбросил стекло в темноту. Оно исчезло без звука. Где-то внизу, может быть, упало на газон, а может, в кусты. Искать его никто не будет. Эндрю закрыл окно и повернулся. Его лицо всё ещё было маской, но в уголках губ затаилась тень — не усмешка, но что-то близкое. Он прислонился спиной к подоконнику, скрестил руки на груди и посмотрел на Нила. В этом взгляде было что-то упрямое. Почти вызывающее. — Я должен тебе кое-что сказать, — произнёс он. Нил ждал. — Если ты снова будешь умирать, я снова найду стекло. Я снова буду его прятать. Я снова нарушу договор. Каждый раз, когда ты будешь на грани. Он сделал паузу. Затем закончил — тише, но твёрже: — Потому что тот, с кем я заключил договор, может умереть. И если он умрёт, договора больше не будет. Не с кем будет его соблюдать. В палате повисла тишина — глубокая, почти звенящая. Нил смотрел на него и чувствовал, как внутри всё замедляется. Это не было угрозой. Не было бравадой. Это была правда — голая, неудобная, некрасивая правда, которую Эндрю никогда и никому не говорил. — Ты понимаешь, о чём я, — сказал Эндрю. В его голосе не было вопроса. — Понимаю, — ответил Нил. Он действительно понимал. Понимал, что Эндрю не обещает ему исправиться. Он обещает быть честным. И эта честность — неудобная, режущая, невозможная для других — была для Нила ценнее любого притворного исцеления. — Я не буду тебя переубеждать, — продолжил Нил. — Не буду просить тебя пообещать, что ты этого не сделаешь. Ты не сможешь это пообещать, а я не хочу, чтобы ты мне врал. Эндрю слушал, не перебивая. — Но ты кое-что упустил, — добавил Нил. — Что именно? — Ты сказал: «тот, с кем я заключил договор, может умереть.» Но ты не сказал, что будет, если он выживет. Эндрю моргнул. Его кадык дёрнулся. — Ты выжил, — произнёс он. — Да. И ты выбросил стекло. Не потому что я тебе приказал. Не потому что договор тебя обязал. А потому что я жив, и договор снова в силе. Эндрю ничего не ответил, но его пальцы, сжимавшие край подоконника, медленно разжались. Нил похлопал по краю кровати. — Иди сюда. Эндрю пересёк палату и сел на край матраса. Теперь он был ближе — на расстоянии вытянутой руки. Нил взял его ладонь, перевернул тыльной стороной вверх. Бледная кожа, выступающие венки, белые полоски старых шрамов. — Я понимаю, — повторил Нил. — Я не осуждаю тебя за то, что ты взял стекло. Я не осуждаю тебя за то, что ты снова его возьмёшь, если я буду умирать. Я просто хочу, чтобы ты знал: я буду делать всё, чтобы тебе не пришлось. — Ты не всемогущ, — тихо ответил Эндрю. — Знаю. Но я жив. И я здесь. Он поднёс руку Эндрю к губам и поцеловал — в центр ладони, туда, где перекрещивались линии жизни и судьбы. Тёплый, долгий поцелуй, не требующий ответа. Эндрю не отдёрнул руку. Его пальцы чуть сжались вокруг пальцев Нила. Он выдохнул — медленно, протяжно, словно отпуская что-то, что держал внутри с того самого момента в ангаре. — Ты невозможен, — произнёс он. — Знаю. — Я серьёзно. Ты должен злиться. Должен орать на меня за нарушение договора. Должен... — Эндрю. — Нил чуть сжал его ладонь. — Я едва не умер у тебя на руках. Ты держал мою рану, пока я истекал кровью. Ты просидел здесь сутки без сна. Ты выбросил стекло — при мне, добровольно. И ты честно сказал, что сделаешь это снова, если придётся. Чего тут злиться? Ты дал мне больше, чем кто-либо за всю мою жизнь. Это не нарушение. Это... верность. Эндрю долго смотрел на него. Затем его губы дрогнули — не в усмешке, а в чём-то более мягком, что он редко позволял себе даже сейчас. — Верность, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Громкое слово. — Заслуженное. Эндрю покачал головой, но возражать не стал. Вместо этого он переплёл их пальцы и остался сидеть на краю кровати, глядя на их соединённые руки. За окном окончательно стемнело. Мониторы всё так же мерно пищали. А на тумбочке, где только что лежал осколок, теперь ничего не было — только стакан воды и отражение двух фигур, которые больше не собирались уходить друг от друга. — Я останусь, — сказал Нил негромко. — Не только ради себя. Ради тебя. — Я знаю. — И ты останешься? Эндрю поднял его руку и, помедлив мгновение, коснулся губами его костяшек — быстро, почти скупо, но осознанно. — Да.