Вне закона.

Вечер опустился на особняк мягко, без гроз и драм. Дождь, бушевавший последние дни, наконец выдохся, уступив место затяжным весенним сумеркам. Воздух за окнами был влажным и тёплым, пах мокрой землёй и распускающейся зеленью. Где-то в саду заливалась одинокая птица, не желавшая укладываться спать. В гостиной было тихо. Камин не топили — вечер был достаточно тёплым, — но Марта зажгла пару свечей на каминной полке, и их мягкий, колеблющийся свет смешивался с холодным сиянием торшера у дивана. Дом постепенно пустел: охрана сменялась на постах, дневная смена уходила отдыхать, прислуга заканчивала последние дела. Час был поздний, пограничный — тот самый, когда дом уже спит, но его хозяева ещё нет. Нил сидел за своим столом в углу гостиной — тем самым, который он использовал для работы, когда не хотел запираться в кабинете. Стол был массивным, дубовым, с вытертой до блеска столешницей. Сейчас на нём не было ни бумаг, ни карт, ни оружия — только чашка с недопитым чёрным чаем и телефон, который Нил лениво прокручивал большим пальцем. Он был в чёрной водолазке с высоким горлом — тонкой, обтягивающей, подчёркивающей каждую линию плеч и рук. Ткань мягко облегала торс, спускаясь к заправленным в чёрные штаны полам. В этом наряде, в полумраке, подсвеченный только экраном телефона, он казался вырезанным из цельного куска обсидиана — острым, холодным, совершенным в своей простоте. Напротив, в своём любимом кресле у книжного шкафа, сидел Эндрю. Он был в чёрной футболке с коротким рукавом — обтягивающей, явно на размер меньше, чем нужно для комфорта, но Эндрю никогда не носил мешковатую одежду дома. Дома он позволял себе то, чего не позволял на людях: быть расслабленным. Серые домашние штаны мягкими складками лежали на его коленях. Он сидел, поджав одну ногу под себя, и читал. Книга была новой — какая-то историческая хроника, судя по обложке, — и он держал её одной рукой, второй рассеянно перебирая край страницы перед тем, как перевернуть. Между ними, на низком столике, стоял чайник с заваркой, две чашки и сахарница с серебряной ложкой. Чай был чёрный, крепкий — как они оба любили. Чай Эндрю уже остыл, но он не замечал. Чай Нила ещё парил, но он тоже не замечал. Тишина была не напряжённой, а наполненной. Такой, какая бывает между людьми, которым не нужно заполнять паузы словами. Каждый занимался своим делом, но каким-то незримым образом они были вместе. В одном ритме. В одном пространстве. Нил отложил телефон и потянулся за чашкой. Экран погас, и теперь единственным источником света в его углу оставался торшер. Чай был ещё горячим, он сделал глоток и задержал чашку в руке, глядя в окно. За стеклом колыхались мокрые ветви дуба, подсвеченные садовыми фонарями. Капля сорвалась с листа и медленно поползла вниз по стеклу. Эндрю перевернул страницу. Потом ещё одну. На третьей странице он поднял глаза — не отрываясь от книги, просто скользнув взглядом поверх переплёта. Нил в этот момент смотрел в окно, и его профиль был освещён мягким золотом свечей. Линия подбородка, шея, уходящая под ворот водолазки, прядь волос, упавшая на висок — всё это создавало картину, которую Эндрю назвал бы красивой. Прядь волос — рыжая, волнистая, выбившаяся из общей массы — свисала с виска Нила, почти касаясь уголка глаза. Тот, увлечённый своими мыслями, не замечал. Или замечал, но не считал нужным убрать. Эндрю смотрел на эту прядь дольше, чем требовалось. Потом, не отрывая взгляда от книги — точнее, делая вид, что не отрывает, — он медленно, очень медленно протянул руку. Его пальцы преодолели расстояние между креслом и столом. Движение было плавным, почти ленивым, словно он делал это тысячу раз. Но он не делал. Это было впервые. Кончики пальцев коснулись виска Нила. Тот замер — не резко, не испуганно, а так, как замирает человек, почувствовавший что-то неожиданное, но не опасное. Эндрю, не глядя ему в глаза, подцепил прядь и заправил её за ухо — аккуратно, нежно, почти невесомо. Его пальцы задержались на долю секунды дольше, чем нужно. Затем он убрал руку и вернулся к книге, как ни в чём не бывало. Перевернул страницу, хотя не прочитал ни строчки из предыдущей. Нил не шевелился. Он держал чашку на весу, и пар от чая тонкой струйкой поднимался к его лицу. Прошло три секунды. Пять. Затем он медленно выдохнул — длинный, ровный выдох, который, казалось, он сдерживал всё это время. Он ничего не сказал. Эндрю тоже ничего не сказал. Но воздух в комнате изменился. Он стал плотнее. Теплее. Нил опустил чашку на стол и повернулся к Эндрю. Тот продолжал читать — или делал вид, что читает. Но уголок его губ чуть дрогнул, и Нил знал: он замечает всё. Он всегда всё замечает. Нил поднялся. Не быстро, не резко — плавно, как делал всё в этом доме. Подошёл к книжному шкафу, якобы выбирая книгу. Провёл пальцами по корешкам — старым, кожаным, пахнущим бумагой и временем. Эндрю не поднял глаз, но его страница не переворачивалась уже минуту. Нил заметил это. И промолчал. Он взял с полки первую попавшуюся книгу — кажется, томик Диккенса — и вернулся на своё место. Открыл. Сделал вид, что читает. Они оба делали вид. Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной. Не просто спокойной — наполненной тем, что только что произошло. Тем, что не требовало слов. Прошло минут десять. Эндрю наконец перевернул страницу. Нил перевернул свою. За окном прокричала ночная птица и умолкла. — Чай остыл, — произнёс Эндрю, не поднимая головы. — Я заварю свежий, — ответил Нил, откладывая книгу. Он встал, взял чайник и направился на кухню. Проходя мимо кресла Эндрю, он на мгновение задержался. Самым краешком пальцев коснулся его плеча — легко, почти случайно. И пошёл дальше. Эндрю не обернулся. Но его пальцы, державшие книгу, чуть сжались. Когда Нил вернулся со свежим чаем, Эндрю встретил его взглядом. Прямым, спокойным, без привычной колючей иронии. — Ты забыл две ложки сахара, — сказал он. — Не забыл. Я положил. — Тогда хорошо. Нил налил чай, подвинул чашку Эндрю и сел обратно за стол. Свой чай он оставил нетронутым. Смотрел на Эндрю. Тот сделал глоток, одобрительно кивнул и снова уткнулся в книгу. Прядь волос больше не падала Нилу на висок. Но он всё ещё чувствовал прикосновение — фантомное, тёплое, как след от солнечного луча на коже. — Эндрю. — Мм? — Спокойной ночи. Эндрю оторвал взгляд от книги. Посмотрел на часы — было почти за полночь. Потом на Нила. — Спокойной ночи, Нил. Нил встал, захватил телефон и направился к лестнице. На полпути обернулся. Эндрю продолжал сидеть в кресле, глядя ему вслед. Их взгляды встретились — и что-то в этот момент окончательно встало на место. Нил кивнул. Эндрю ответил тем же. А потом оба вернулись к своим делам: один — наверх, в спальню, другой — к книге, которую он, вероятно, так и не дочитал в эту ночь. *** Утро началось с солнца. Первого по-настоящему яркого солнца за долгое время. Лучи пробивались сквозь шторы, рисовали золотые полосы на полу гостиной, зажигали пылинки в воздухе. Дом, ещё вчера казавшийся мрачноватым, сегодня выглядел почти уютным. Нил спустился к завтраку первым. На нём была та же чёрная водолазка, что и вчера — он не спал всю ночь, разбирая последствия допроса Рида, и просто не ложился. Под глазами залегли лёгкие тени, но держался он прямо, а в движениях не было и намёка на усталость. Привычка. Эндрю появился через полчаса. Свежая чёрная футболка, те же серые штаны, волосы ещё влажные после душа. Он молча сел на своё место, подвинул к себе чашку, бросил два куска сахара, залил чёрным чаем. Сделал глоток. Только после этого поднял глаза на Нила. — Ты не спал. — Много работы. — Ты говорил это вчера. И позавчера. Когда-нибудь это станет проблемой. — Когда-нибудь — возможно. Но не сегодня. Эндрю не стал спорить. Он знал: бесполезно. Вместо этого он отпил ещё чаю и произнёс будничным тоном, словно речь шла о погоде: — Ты обещал мне оружие. Сегодня. Нил отложил тост, который собирался надкусить. — Помню. — Тогда идём. Сразу после завтрака. — Ты торопишься? — Нет. Но я не люблю откладывать. Нил понимающе кивнул. Эндрю вообще не любил откладывать — одно из качеств, которое Нила в нём восхищало. Если решение принято, оно должно быть реализовано. Без проволочек, без рефлексий, без «а может, подождём.» Через полчаса они спускались в подвал. Но не в тир — дальше, туда, где за стальной дверью с кодовым замком располагался оружейный склад. Нил редко водил сюда кого-то, кроме Кевина. Это было его личное пространство, почти сакральное — комната, где пахло оружейной смазкой, кожей и холодным металлом. Где в специальных стойках вдоль стен покоились винтовки, дробовики, пистолеты и пистолеты-пулемёты. Где каждый ствол был вычищен, смазан и готов к работе. Эндрю вошёл и остановился у порога. Присвистнул — тихо, почти неслышно. — Арсенал. — Небольшой, — поправил Нил. — Только то, что нужно для работы. — Выглядит как подготовка к маленькой войне. — В моём бизнесе маленькая война может начаться в любой момент. Лучше быть готовым. Эндрю прошёл вдоль стойки с пистолетами. Разные модели, разные калибры, разные веса и формы. Нил наблюдал за ним, прислонившись плечом к дверному косяку, и молчал. Он знал, что выбор оружия — дело интимное. Оружие должно лечь в руку, как продолжение тела. Должно почувствоваться «своим.» Торопить здесь нельзя. Эндрю брал пистолеты по одному. Взвешивал. Крутил в руках. Прицеливался в стену. Возвращал на место. «Глок 19» — слишком лёгкий. «Беретта 92» — слишком массивная рукоять. «ЗИГ Зауэр» — интересно, но баланс не тот. Он перебрал с десяток моделей, прежде чем добрался до крайней левой стойки. Там лежал «Heckler & Koch P30» — компактный, матово-чёрный, с эргономичной рукоятью и сменными накладками под разный размер ладони. Эндрю взял его. Взвесил. Прицелился. Его пальцы легли на рукоять так, словно пистолет был сделан специально для него — каждый изгиб совпал, каждый выступ оказался на нужном месте. — Этот, — сказал он, не оборачиваясь. — Хороший выбор. Немецкий. Надёжный. У него сменные накладки — можно подогнать под руку идеально. — Я уже чувствую. Он сидит как влитой. — Тогда забирай. Эндрю повернулся, всё ещё держа пистолет в опущенной руке. Нил оттолкнулся от косяка и подошёл к нему, вставая напротив. — Теперь правила личного оружия, — сказал он. — Слушай внимательно, повторять не буду. — Я слушаю. — Первое: ты всегда знаешь, где твой пистолет. Дома, на выезде, в душе, во сне. Всегда. — Принято. — Второе: ты чистишь его сам. Раз в неделю, даже если не стрелял. Оружие должно быть готово к работе в любой момент. — Принято. — Третье: ты никому не даёшь его в руки. Никому, Эндрю. Даже Кевину, даже мне, если я попрошу. Это твой инструмент. Только твой. Эндрю чуть прищурился. — Даже тебе? — Даже мне. Если мне понадобится оружие, у меня есть своё. Эндрю кивнул, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на уважение. Нил не просто давал ему ствол — он давал ему право собственности. Право на вещь, которая принадлежит только ему. — Четвёртое, последнее: ты никогда не достаёшь его без необходимости. Не угрожаешь ради красного словца. Не играешься. Оружие — не аргумент в споре. Это последний довод. — Я понимаю, — тихо ответил Эндрю. — Я не играю. — Я знаю. Нил отступил на шаг и жестом пригласил Эндрю в тир. Тот прошёл на огневой рубеж, повертел в руках «P30», проверил обойму, дослал патрон. Движения были уже гораздо более отточенными, чем в первую тренировку — сказывались недели практики. Но сейчас в них появилось что-то новое. Уверенность. Спокойная, не показная, а настоящая. Первые пять выстрелов ушли в центр мишени — кучно, ровно, словно он стрелял из этого пистолета годами. Вторые пять — почти туда же, с лёгким смещением влево, которое он тут же скорректировал. Нил стоял позади, скрестив руки на груди, и молча смотрел. Эндрю отстрелял три обоймы подряд и опустил пистолет. Снял наушники. Обернулся. — Он хорош, — сказал он коротко. — Отдача мягче, чем у «Глока.» Меньше подбрасывает. — Я заметил. — Ты заметил, что я сместился влево на второй обойме. — Заметил. — И ты не поправил меня. — Ты сам скорректировался. Зачем мне мешать? Эндрю хмыкнул — почти одобрительно. Нил редко вмешивался, когда видел, что человек способен учиться на собственных ошибках. В этом был его подход: дать инструмент, показать базу, а дальше — не мешать. — Теперь мне нужна кобура, — сказал Эндрю, разряжая пистолет и убирая его в чехол, который Нил выдал вместе с оружием. — Закажем сегодня. Поясная, плечевая — какую хочешь? — Поясная. Скрытого ношения. — Хорошо. Они вернулись в арсенал. Нил убрал остальные пистолеты, запер стойки и повернулся к Эндрю. — Что дальше? — спросил Эндрю. — Дальше — работа. У нас через два дня совет с перевозчиками. Потом нужно решить вопрос с южным терминалом. Потом — проверка складов в восточном порту. И ещё… — Я не про расписание, — перебил Эндрю. — Я про нас. Нил замер. Слово «нас» из уст Эндрю всё ещё звучало непривычно — не фальшиво, а именно непривычно, как музыка, которую слышишь впервые, но уже понимаешь, что она останется в голове надолго. — А что про нас? — спросил он осторожно. — Про нас ничего не меняется, — произнёс Эндрю, глядя ему в глаза. — Я всё ещё твой партнёр. Твой стратег. Твой боец. Но теперь у меня есть кое-что, чего не было раньше. — И что это? — Возможность защитить тебя не только чужим оружием. Нил молчал. Он понял, что Эндрю имел в виду. Раньше тот был безоружным — и всё равно выстрелил, потому что схватил пистолет Нила. Теперь у него был свой ствол, своя ответственность, своё право решать. И это меняло всё — не между ними, а внутри самого Эндрю. — Ты всегда мог защитить меня, — сказал Нил наконец. — Теперь я могу это сделать эффективнее. — Это да. Они вышли из арсенала. Нил запер дверь, набрал код и повернулся к лестнице. Эндрю стоял рядом, и его плечо почти касалось плеча Нила. Почти. — Спасибо, — сказал Эндрю негромко. — За оружие. — Это не подарок. Это вложение. — Я понимаю. И всё равно спасибо. Они поднялись наверх. Дом уже проснулся: Марта гремела посудой на кухне, где-то наверху слышались шаги охраны, во дворе завёлся мотор — очередная смена заступала на пост. Обычный день. Обычный шум. В гостиной Эндрю положил чехол с пистолетом на низкий столик и сел в кресло. Нил устроился за своим столом. Некоторое время они молчали, каждый занятый своим: Эндрю рассматривал новое оружие, вертел в руках, изучал каждую грань, каждую деталь; Нил просматривал сводки на телефоне. — Знаешь, что мне в тебе нравится? — вдруг спросил Эндрю, не поднимая головы. — Что? — Нил оторвался от экрана. — Ты никогда не говоришь «будь осторожнее.» Ты даёшь оружие и веришь, что я справлюсь. Это лучшее, что ты можешь сделать. Нил задумался. Действительно, он ни разу не сказал Эндрю «будь осторожен» — ни перед фабрикой, ни на тренировках, ни сегодня. Не потому что ему было всё равно. А потому что он знал: Эндрю — не ребёнок. Он прошёл через ад и выжил. Он умеет быть осторожным лучше, чем кто-либо. — Если я скажу «будь осторожен», ты всё равно сделаешь по-своему, — заметил Нил. — Так зачем тратить слова? — Именно. Эндрю отложил пистолет и потянулся за чашкой. Чай остыл, но он всё равно сделал глоток, поморщился и отставил обратно. — Я заварю свежий, — сказал Нил, поднимаясь. — Да. И скажи Марте, чтобы не поджаривала тосты. Вчера опять горелые. — Ты можешь сам ей сказать. — Могу. Но тебе она больше доверяет. Нил покачал головой и направился на кухню. Когда он проходил мимо кресла, Эндрю протянул руку — не касаясь, просто остановил в воздухе, на уровне нилова запястья. — Нил. — Да? — Ты не ошибся. Во мне. Нил посмотрел на него. Эндрю смотрел в ответ — прямо, без привычной иронии, без масок. Такой, какой он был только здесь. Только с ним. — Я знаю, — ответил Нил. И пошёл на кухню. Чайник закипел через три минуты. Марта уже ушла, оставив кухню в идеальном порядке. Нил заварил чай, налил две чашки, бросил в одну две ложки сахара. Вернулся в гостиную. Эндрю сидел в том же кресле, но теперь он не читал. Просто смотрел в окно, где ветер гнал по небу редкие облака. Его новый пистолет лежал рядом, на низком столике, и выглядел так, словно всегда там был. Нил поставил чашки и сел. Они пили чай молча. За окном кричали птицы, гудел далёкий мотор, жизнь шла своим чередом. А в гостиной особняка, который когда-то был логовом Мясника, двое мужчин сидели друг напротив друга и знали, что сегодня что-то важное встало на своё место. — Завтра совет с перевозчиками, — напомнил Нил. — Я помню. Я готов. — Твоё слово будет иметь вес. Я хочу, чтобы ты говорил, если видишь слабое место. — Я всегда говорю, — Эндрю отпил чай. — Ты не всегда слушаешь. — Слушаю. Просто иногда нужно время, чтобы обдумать. — Тогда думай быстрее. Нил усмехнулся. Эндрю ответил тем же — лёгким движением губ, почти незаметным, но Нилу хватало. День катился к вечеру. В доме зажглись лампы. Где-то в подвале Бойд продолжал работать с Ридом — предатель всё ещё был жив и понемногу выдавал информацию. Охрана сменялась. Марта пекла что-то на ужин. Всё было как обычно. Но Нил знал: с каждым днём Эндрю становится не просто его партнёром. Он становится незаменимым. И сегодня, держа в руках собственное оружие, он сделал ещё один шаг к тому, чтобы стать правой рукой — той самой, о которой Нил когда-то написал в блокноте. *** Нил проснулся среди ночи от жажды. Это была старая привычка — спать урывками, просыпаться от малейшего шума, проверять дом, оружие, замки. Но сегодня его разбудила не тревога, а простая потребность: в горле пересохло, язык прилипал к нёбу. Он откинул одеяло, сунул ноги в домашние тапочки и вышел в коридор. В доме было тихо. Ночные лампы вдоль стен горели вполнакала, отбрасывая на ковёр длинные тени. Охранники на постах молчали. Где-то наверху, в своей комнате, спал Эндрю. Нил спустился на кухню — босиком по прохладному мраморному полу, — налил воды из графина, выпил стакан медленными глотками. Поставил стакан в раковину и уже развернулся, чтобы вернуться в спальню, когда заметил свет. Полоска жёлтого света пробивалась из-под двери ванной комнаты в конце коридора. И ещё — звук. Тихий, рваный, судорожный. Так дышит человек, который пытается справиться с тем, с чем справиться невозможно. Нил замер. Ванная на первом этаже — маленькая, гостевая, — не должна была быть занята посреди ночи. Сердце сжалось в нехорошем предчувствии, но он заставил себя идти медленно, почти бесшумно. Дверь была приоткрыта — на пару сантиметров, достаточно, чтобы видеть происходящее внутри. Эндрю стоял у раковины, упершись обеими руками в её края, склонив голову. Его плечи вздымались и опускались в частом, неровном ритме. Светлые волосы прилипли ко лбу и вискам — мокрые, словно он несколько раз ополаскивал лицо. Вода всё ещё капала с подбородка на футболку — чёрную, обтягивающую, которая сейчас была перекручена, словно он одевался впопыхах. Он не плакал. Эндрю Миньярд не плакал. Но его дыхание — слишком быстрое, слишком громкое, с присвистом на выдохе — кричало о том, что он только что пережил. Кошмар. Паническая атака. Или и то, и другое. Нил медленно толкнул дверь. Петли скрипнули. Эндрю вскинул голову и обернулся. Их взгляды встретились. Нил видел его лицо сотни раз — за шахматной доской, за завтраком, на тренировках в тире. Но таким он не видел его никогда. Обычно непроницаемая маска, которую Эндрю носил как броню, исчезла. На её месте была уязвимость. Глаза — широко раскрытые, янтарные, полные того животного страха, который Эндрю никогда и никому не показывал. Губы приоткрыты, ресницы дрожат. Он смотрел на Нила и, кажется, не узнавал его — всё ещё оставался там, в кошмаре, от которого пытался очнуться. Руки Эндрю тряслись. Мелко, часто, неконтролируемо. Пальцы, которые всегда были такими твёрдыми на рукояти пистолета, сейчас дрожали, вцепившись в край раковины. Никто из них не произнёс ни слова. Нил медленно, очень медленно, сделал шаг вперёд. Он знал: сейчас нельзя делать резких движений. Нельзя пугать. Нельзя вторгаться в личное пространство без разрешения. Но он видел — Эндрю нуждается в чём-то, что Нил мог дать. В том, что не требовало слов. Эндрю смотрел на него, часто дыша, всё ещё пытаясь прийти в себя. Капли воды стекали по его шее, исчезая под воротом футболки. Его взгляд метался по лицу Нила — словно он искал там угрозу, но не находил. — Это просто... — начал он, но голос сорвался. — Просто... — Я знаю, — тихо ответил Нил. — Ничего не объясняй. Он снова шагнул вперёд. Теперь между ними было расстояние вытянутой руки. Нил медленно, открытыми ладонями, протянул руки — не чтобы схватить, не чтобы удержать. Просто предлагая. Эндрю опустил взгляд на его ладони. Смотрел долго. Словно решал что-то внутри себя — что-то важное, что-то, что он решал много лет и никак не мог решить. Затем он оторвал пальцы от края раковины и протянул руки в ответ. Они были холодными. Мокрыми. Дрожащими. Нил бережно взял их в свои и сжал — не сильно, но достаточно, чтобы Эндрю почувствовал: он не один. Его большие пальцы начали гладить тыльные стороны ладоней Эндрю — медленно, круговыми движениями, грея заледеневшую кожу. Эндрю смотрел в пол. Его дыхание всё ещё было неровным, но плечи начали опускаться. Он не отнимал рук. Он позволил. Прошла минута. Может, две. Вода капала из крана. Где-то за окнами шумел ночной ветер. А они стояли в маленькой ванной, держа друг друга за руки, и этого было достаточно. Затем Эндрю сделал шаг назад. Нил уже хотел отпустить его — думал, что он передумал, что отстраняется, — но ошибся. Эндрю сделал шаг назад и вперёд одновременно. Он прижался к Нилу всем телом, обхватывая его за талию обеими руками, и уткнулся лицом в изгиб его шеи. Движение было быстрым, почти отчаянным — словно он боялся, что если замедлится, то не решится вовсе. Нил замер. Он стоял в ванной посреди ночи, и самый закрытый, самый бронированный человек в его жизни обнимал его — сам. Без просьбы. Без подсказки. Без принуждения. Просто потому что нуждался в этом. Нил выдохнул. Длинно, протяжно, выпуская из лёгких весь воздух — и вместе с ним всё напряжение, которое накопилось за эти недели. Он понял: Эндрю доверяет ему. Не просто позволяет прикасаться. Не просто терпит. Он сам подошёл. Сам обнял. Сам выбрал его в тот момент, когда нуждался в ком-то. Это было самое ценное, что Нил когда-либо получал. Он медленно поднял руки. Одну положил на спину Эндрю — туда, где под тонкой тканью футболки проступали позвонки, — и начал поглаживать. Медленно, нежно, круговыми движениями. Так, как гладят испуганного зверя: я здесь, опасности нет, всё хорошо. Вторую руку он положил на затылок Эндрю. Пальцы зарылись в мокрые светлые пряди, перебирая их у корней. Он не тянул, не сжимал — просто гладил. Эндрю не шевелился. Его дыхание, всё ещё неровное, постепенно выравнивалось. Губы — Нил чувствовал это кожей — были чуть приоткрыты, и тёплое дыхание оседало на шее. — Я здесь, — прошептал Нил. — Сколько потребуется. Эндрю ничего не ответил. Но его руки, сцепленные за спиной Нила, сжались чуть крепче. Они стояли так долго. Минуты текли одна за другой, а они не двигались. Вода всё ещё капала из крана — Нилу нужно было закрутить его, но он не разжимал объятий. Свет лампы отражался в зеркале над раковиной, и Нил видел их отражение: себя — в помятой футболке, с взъерошенными со сна рыжими волосами, и Эндрю — прижавшегося к нему, с мокрым лицом, спрятанным в изгибе шеи. Наконец Эндрю пошевелился. Он медленно отстранился — не резко, а плавно, словно возвращаясь в реальность из какого-то далёкого места. Поднял голову. Посмотрел на Нила. Его лицо уже не было маской, но и не отражало той страшной уязвимости, что была несколько минут назад. Что-то среднее. Глаза всё ещё блестели, но дыхание выровнялось. — Кошмар, — произнёс он коротко. Голос был хриплым. — Старый. — Ты в порядке? — спросил Нил. — Буду. — Я могу чем-то помочь? Эндрю посмотрел на него долгим взглядом. Затем его губы дрогнули — не усмешка, но что-то очень близкое. — Ты уже. Больше он ничего не сказал. Развернулся, взял с полки сухое полотенце и начал вытирать лицо и шею. Движения были уже спокойными, привычными. Нил понял: разговор окончен. Он не стал допытываться, что за кошмар, — знал, что Эндрю расскажет, только если сам захочет. Вместо этого он просто дождался, пока тот вытрет лицо, и вместе с ним вышел в коридор. У лестницы они разошлись. Эндрю направился в свою комнату, Нил — в свою. Но прежде чем закрыть дверь, Эндрю обернулся. — Нил. — Да? — Спасибо. И дверь закрылась, оставив Нила одного в темнеющем коридоре. Он постоял несколько секунд, глядя на закрытую дверь, затем вернулся в кровать. Сон пришёл не сразу — мешало тепло, всё ещё хранившееся на груди, там, где только что прижимался Эндрю. Но когда он наконец уснул, сон был спокойным. Впервые за много дней. *** Совет с перевозчиками был назначен на два часа дня в западном терминале порта — нейтральной территории, которую Нил контролировал, но не использовал для личных встреч. Это был большой ангар, переоборудованный под складские нужды: бетонный пол, стальные балки под потолком, ряды пустых контейнеров вдоль стен. Место было выбрано намеренно: просторно, минимум мебели, отличный обзор с любой точки. Хорошая позиция для обороны и плохая — для нападения. Нил прибыл за двадцать минут до начала вместе с Кевином, Бойдом, двумя проверенными бойцами и Эндрю. Тот сидел на пассажирском сиденье всю дорогу, молча глядя в окно, и только когда машина остановилась у входа в ангар, коротко спросил: — Сколько человек будет с их стороны? — Пятеро перевозчиков, — ответил Нил, поправляя кобуру под пиджаком. — Плюс охрана: по два человека на каждого. Итого — пятнадцать гостей. Плюс наши. — Двадцать с лишним стволов в одном помещении. Что может пойти не так? — прокомментировал Эндрю тоном, в котором сарказм смешивался с холодной настороженностью. — Всё, — честно ответил Нил. — Поэтому ты держишься рядом со мной и смотришь по сторонам. — Всегда. Эндрю вышел из машины, привычным движением проверил «P30» в поясной кобуре — та сидела плотно, не выдавая себя под толстовкой, — и двинулся за Нилом в ангар. Внутри уже расставили раскладные стулья полукругом. В центре — стол с картами маршрутов и графиком поставок. Никаких лишних предметов, никакой еды, только вода в пластиковых бутылках. Перевозчики прибыли почти одновременно: пятеро мужчин в возрасте от сорока до шестидесяти, все с охраной. Люди были знакомые, с большинством Нил работал уже не первый год. Никаких признаков угрозы. Эндрю занял место справа от Нила, стоя, — сидеть он отказался, предпочитая видеть всю комнату целиком. Его новый пистолет привычно оттягивал пояс, и это ощущение уже не было чужим. Скорее — правильным. Переговоры начались спокойно. Обсуждали сезонные изменения маршрутов, повышение пошлин на южном направлении, логистику восточного коридора. Нил говорил мало, но весомо. Перевозчики спорили, но без агрессии — обычный рабочий процесс. Эндрю слушал. И смотрел. Прошло около сорока минут, когда он заметил странность. Один из охранников — прикреплённый к самому старому из перевозчиков, лысому толстяку по имени Грег — двигался не так, как остальные. Слишком много лишних движений. Слишком часто поправлял рукав. Слишком нервно облизывал губы. Эндрю уже видел такое. Совсем недавно. Он тронул Нила за локоть — едва заметно, одним пальцем. Нил, не прерывая разговора, чуть повернул голову. Эндрю одними глазами указал на охранника. Нил проследил за его взглядом и едва уловимо кивнул. Они оба поняли. Но не успели. Входная дверь ангара распахнулась с грохотом. В проёме возникли фигуры — шесть или семь человек в тёмной одежде, с оружием наизготовку. Не люди перевозчиков. Не люди Нила. Чужаки. — Всем стоять! — рявкнул первый из них, высокий, с обрезом в руках. — Оружие на пол! На долю секунды в ангаре повисла тишина — та самая, которая предшествует взрыву. А потом всё сорвалось в хаос. Нил среагировал первым. Он опрокинул стол, за которым сидел, перекрывая линию огня, и выхватил пистолет. Кевин и Бойд открыли огонь с флангов. Перевозчики, кто успел, бросились на пол, их охрана начала отстреливаться. Чужаки рассыпались по ангару, занимая позиции за контейнерами. Эндрю выхватил «P30» и, не целясь, выстрелил в ближайшего нападавшего — тот рухнул, схватившись за плечо. Второй чужак попытался зайти сбоку, но Эндрю заметил его раньше: два быстрых выстрела, один в грудь, второй — в шею. Чужак упал, не добежав трёх шагов. — Слева! — крикнул он Нилу, перезаряжаясь на ходу. Нил развернулся и снял ещё одного — выстрел в голову, без колебаний. Мелькнула мысль: «Эндрю держится, Эндрю справляется», — и это придавало сил. Но нападавших было больше, чем они рассчитывали. Ещё трое зашли через задний вход, который, как считалось, был надёжно заперт. Один из них — коренастый, с автоматом — открыл шквальный огонь по центру ангара. Пули застучали по бетону, выбивая крошку. Один из перевозчиков вскрикнул и затих. Кевин, раненный в руку, выругался и сменил позицию. Эндрю прижался спиной к стальной балке и размеренно, как в тире, отстреливал тех, кто пытался приблизиться. Двое упали. Третий — ранен, отступил. Его руки не дрожали. Дыхание было ровным. В голове — ни одной лишней мысли, только холодный расчёт. А потом он услышал звук, от которого кровь застыла в жилах. Короткий, сухой щелчок — передёрнутый затвор. Справа. Совсем близко. Он обернулся и увидел человека, которого они не заметили. Тот вышел из-за контейнера, которого здесь быть не должно было — видимо, его передвинули до начала встречи. У него был пистолет с глушителем, направленный не на Эндрю. На Нила. Нил стоял к нему спиной, отстреливаясь от двоих впереди. Он не видел. Не слышал. Не успевал. Эндрю вскинул пистолет, но выстрелить не мог — угол был слишком узким, а чужак стоял слишком близко к Нилу. Рикошет мог задеть своего. Бежать — бессмысленно, не успеть. Толкнуть Нила в сторону — тоже поздно, расстояние не позволяло. Нил, краем глаза заметивший движение, начал разворачиваться, но его тело ещё не завершило поворот, когда он понял: не успевает. Пуля уже летела — он видел вспышку на дульном срезе, видел, как дёрнулся ствол в руках стрелка. Он мог бы упасть, попытаться перекатиться — но тогда пуля, пройдя сквозь пустое пространство, ударила бы в Эндрю. В того, кто стоял прямо за ним. Нил не думал. Тело приняло решение быстрее рассудка. Он сделал полшага вправо и назад — не уклоняясь, а заслоняя. Его спина закрыла Эндрю полностью. В следующий миг пуля ударила его в грудь — чуть ниже правой ключицы, войдя в плоть с глухим, влажным звуком. Эндрю увидел всё. Он увидел, как Нил качнулся вперёд от удара. Как его пистолет выпал из разжавшейся руки и загремел по бетону. Как колени подогнулись, и он стал оседать — сначала медленно, потом быстрее, словно марионетка, у которой обрезали нити. Выстрел в стрелка Эндрю сделал уже на автопилоте. Пуля вошла чужаку точно в переносицу — тот рухнул, не успев даже удивиться. Но Эндрю не смотрел на него. Он уже бежал к Нилу. — Нил! НИЛ! Голос был чужим — высоким, сдавленным, каким-то звериным. Эндрю не узнал его и не понял, что кричит он сам. Он рухнул на колени рядом с Нилом, и его руки метнулись к ране — туда, где из-под разорванной ткани пиджака толчками выплёскивалась кровь. Тёмная, почти чёрная, она растекалась по белой рубашке, по бетонному полу, по пальцам Эндрю. — Нет, нет, нет, нет… Он прижал ладони к ране, пытаясь остановить кровотечение. Кровь была горячей и скользкой, она просачивалась между пальцами, текла по запястьям, заливала рукава толстовки. Эндрю давил изо всех сил, но кровь всё равно шла — слишком глубоко, слишком серьёзно. Нил не открывал глаза. Его лицо было бледным, почти белым, а губы — синеватыми. Он дышал — коротко, поверхностно, с булькающим звуком, от которого у Эндрю что-то оборвалось внутри. — Не смей, — прошипел Эндрю, и его голос сорвался в хрип. — Не смей умирать, слышишь? Ты обещал. Ты дал слово. Не смей! Нил не отвечал. Вокруг ещё шла перестрелка — Кевин и Бойд добивали остатки нападавших, — но Эндрю не слышал выстрелов. Он слышал только своё дыхание, частое и рваное, и булькающий звук в груди Нила, и собственный пульс, грохочущий в ушах. — Кевин! — заорал он, и в этом крике было столько отчаяния, что Кевин потом скажет: «Я никогда не слышал, чтобы Эндрю так кричал.» — Кевин, машину! Быстро! Кевин, прижимающий раненую руку к груди, развернулся и побежал к выходу, на ходу отдавая приказы. Бойд склонился над Нилом, пытаясь помочь, но Эндрю оттолкнул его: — Не трогай! Я держу! Через минуту — или через вечность, Эндрю не мог сказать точно — появились двое бойцов с импровизированными носилками. Нила подняли, понесли к выходу. Эндрю шёл рядом, не отрывая рук от раны. Его ладони скользили в крови, но он продолжал давить — методично, отчаянно, с той же неумолимостью, с какой когда-то давил на собственные порезы. Только теперь это была не его кровь. Это была кровь Нила. В машине Нила уложили на заднее сиденье, головой на колени Эндрю. Кевин сел за руль, Бойд — рядом. Машина рванула с места так, что взвизгнули шины. Кто-то из бойцов прямо на ходу пытался затянуть рану бинтами, но кровь пропитывала их насквозь за секунды. Руки Эндрю, всё ещё прижатые к груди Нила, были полностью в крови — она затекла под ногти, запеклась в складках кожи, пропитала манжеты толстовки. Он сжимал рану и смотрел в лицо Нила, не отрываясь. — Ты не умрёшь, — говорил он, и голос его дрожал так, как не дрожал никогда в жизни. — Ты не умрёшь, потому что я тебе не разрешаю. Ты слышишь меня, Нил? Я. Тебе. Не. Разрешаю. Нил не отвечал. Его дыхание становилось всё более поверхностным. Крови было так много, что она уже пропитала сиденье. В какой-то момент — между поворотом на шоссе и съездом к больнице — Эндрю почувствовал, как его пальцы, сжимающие рану, начинают неметь. Он не мог сказать, сколько времени прошло. Может, пять минут. Может, час. В голове была только одна мысль, и он повторял её как мантру, как молитву, хотя никогда не верил в молитвы: «Если он умрёт, я не останусь. Если он умрёт, я не останусь.» В кармане его штанов, прижатое к бедру, лежало лезвие. Он нащупал его ещё там, в ангаре, когда понял, как серьёзно ранение. Не чтобы резать руки. Чтобы знать: если сердце Нила остановится, ему понадобится всего секунда. Одна секунда — и он последует за ним. Не из романтической бравады. Не из трагического жеста. Просто потому, что мир без Нила Джостена терял для него смысл — впервые за много лет у него появился смысл, и он не собирался отдавать его так легко. Машина затормозила у частной клиники — небольшого здания на окраине, которым Нил пользовался для экстренных случаев. Здесь работали врачи, которые не задавали вопросов и не вызывали полицию. Санитары уже ждали у входа — Кевин успел позвонить с дороги. Нила переложили на каталку. Эндрю не хотел отпускать, но Бойд мягко разжал его пальцы: — Пусти, они помогут. Ты всё сделал. Теперь они. Нила увезли в операционную. Двери захлопнулись. Эндрю остался в коридоре. Он опустился на пластиковую скамейку у стены и замер. Его руки лежали на коленях ладонями вверх, и ладони эти были покрыты засохшей, потемневшей кровью. Чужой кровью. Самой важной кровью в его жизни. Кевин стоял рядом, что-то говорил — про охрану, про зачистку порта, про то, что кто-то сдал их, и нужно найти предателя. Эндрю не слышал. Он смотрел на свои руки. Он видел эти руки в крови много раз. Только раньше это была его собственная кровь. Он знал её текстуру, её цвет, её тепло. А теперь это была кровь Нила, и от этого его трясло. Руки дрожали. Не просто дрожали — тряслись, как у больного лихорадкой. Он сжал их в кулаки, пытаясь унять дрожь, но это не помогало. Тогда он засунул ладони под мышки, скрестив руки на груди, и упёрся затылком в холодную стену. В глазах не было пустоты. В них был страх. Животный, первобытный страх, которого Эндрю не испытывал ни разу с тех пор, как в двенадцать лет сидел в полицейском участке и ждал, что его посадят в тюрьму за убийство приёмного отца. Только тогда ему было всё равно. А теперь — нет. Страх имел имя. Страх имел лицо. Лицо Нила Джостена — бледное, с закрытыми глазами, с синеватыми губами и кровью, толчками вытекающей из груди. Прошёл час. Или два. Кевин куда-то ушёл — кажется, разбираться с последствиями в порту. Бойд сидел в другом конце коридора, молча глядя в пол. Врачи периодически выходили и заходили, но ничего не говорили. Эндрю не спрашивал. Он ждал. В кармане всё ещё лежало лезвие. Он не вынимал его, но знал: оно там. Это знание приносило странное, извращённое спокойствие. Если всё кончится плохо — у него есть выход. Но пока двери операционной не открылись, он будет ждать. Наконец двери распахнулись. Вышел хирург — немолодой мужчина в зелёной робе, с уставшим, но спокойным лицом. Стянул маску. Посмотрел на Эндрю. — Операция прошла успешно. Пуля задета легкое, но мы её извлекли. Кровопотеря большая, но жизненно важные органы не задеты. Жить будет. Эндрю не шевельнулся. Он смотрел на врача, и его лицо не выражало ничего. Но внутри — внутри что-то оборвалось, и это была не боль. Это было облегчение. Такое сильное, такое внезапное, что на мгновение ему показалось, что он сейчас потеряет сознание. — Когда можно к нему? — спросил он, и голос был чужим — хриплым, сухим. — Сейчас. Но он ещё не пришёл в себя. Будет спать несколько часов. Можете посидеть с ним.