Судьбоносный Бангкок

      Ночь в Патпонге не пахла розами.       Она воняла жареными сверчками, дешёвым пальмовым маслом, потом, благовониями из лавок, где старухи продавали амулеты, и чем-то сладковато-гнилым из канализации, которую не чистили, наверное, со времён первого переворота.       Хан Джисон бежал.       Берцы хлюпали по луже неизвестного происхождения. Под подошвой хрустнуло стекло — не глядя, не сбавляя скорости. Лёгкие горели от влажного, как презерватив, воздуха. Каждая татуировка на теле пульсировала в такт сердцу — старые шрамы, нервы, память, которую не выжечь даже паяльником.       Какого хрена я вообще приехал в эту парилку?       Он свернул в очередной переулок — уже седьмой? десятый? — и едва не врезался в металлический стеллаж с пластиковыми стульями. Оттолкнулся, перепрыгнул, не глядя обернулся.       Четверо. Всё ещё четверо.       В чёрных рубашках, с одинаковыми стрижками под ноль. У одного на шее выбит дракон — дешёвый, местный, но злой. У второго в руке нож. У остальных — кастеты, и у одного, кажется, кастет с шипами.       Вичай не дурак, но денег на киллера пожалел. Значит, не убивать пока.       Джисон почти улыбнулся. Только почти.       Переулок сузился до размеров горла бутылки. Справа — спящий бездомный старик, привалившийся к стене. Рядом на цепи — тощая собака с рёбрами наружу. Пёс не гавкнул, только заскулил, вжав голову в плечи.       — Прости, папаша, — выдохнул Джисон по-тайски, скользнув рукой в карман куртки. Нашарил пачку смятых бат — тысяч пять, не меньше — и сунул старику в ладонь, пока тот не проснулся толком. — Беги. Это не твоя война.       Старик моргнул мутными глазами, но что-то понял. Потому что старики в Патпонге понимают всё.       Джисон уже не смотрел. Он схватил пластиковый ящик с перезревшими мангустинами и с силой толкнул его поперёк прохода. Фиолетовые брызги разлетелись по стенам как кровь.       Выстрел.       Джисон даже не вздрогнул. Пуля ушла в стену слева, отколола кусок штукатурки. Стреляли не в него — в воздух, рядом, чтобы загнать. Как собак.       «Не сегодня, — подумал он, сворачивая за угол. — Не здесь».       Он мог бы обернуться и положить их всех. Глазом моргнуть. От бедра, очередями. Пистолет был — старенький «глок», купленный в Янгоне у человека без половины лица. Но трупы — это вопросы. Трупы в чужой стране — это трупы, которые не закопаешь быстро.       А ему завтра груз принимать.       Собака за спиной зашлась в истеричном лае.       И тогда он влетел в него.       В буквальном смысле.       Тело — мягкое, горячее, пахнущее ванилью и потом — врезалось ему в грудь, и Джисон рефлекторно схватил его за плечи, чтобы не дать упасть. Или чтобы не упасть самому.       Длинные тёмно-каштановые волосы хлестнули по лицу. Пахло кокосовым маслом — тем самым, которым местные девушки мажут волосы после мытья. Только это была не девушка.       Ли Минхо.       Короткое облегающее платье чёрное с красным, на тонких бретельках — на мужских плечах, широковатых для женщины, но почему-то это не выглядело нелепо. Выглядело вызывающе. Опасно. Красиво. На губах — размазанная помада цвета вишни, на скуле — синяк, свежий, уже багровеющий. Глаза подведены чёрным — ярко, крикливо. Колени сбиты. Каблук сломан.       И эти губы — разбитые, в трещинах — сначала приоткрылись от испуга, а потом…       Потом в них проступило узнавание.       — …Хан Джисон?       Голос хриплый. Усталый. Низкий — мужской, несмотря на всю женственность облика. Словно у человека, который не пил воды несколько часов, но курил — много.       — Блядь, — сказал Минхо, и в голосе его прорезалась та интонация. Та самая. Которую Джисон узнал бы из тысячи. — Школьный педик стал настоящим монстром.       Джисону показалось, что кто-то ударил его под дых.       Школьный коридор. Третий этаж. Переменка после физры. Этот голос тогда звучал так же: надменно, громко, на всю длину коридора. И слова были те же — почти.       «Отвали от меня, грязный педик».       «Только посмотри на меня ещё раз, и я разобью твою поганую рожу».       «Тебе не нравится? А мне плевать, мусор. Пидор.»              Джисон замер.       Сердце колотилось где-то в горле — и нет, это была уже не погоня. Это было что-то другое. Старое. Дохлое. То, что он закопал глубоко, залил бетоном и запер на три замка.       Он видел эти черты под слоем макияжа. Ровный нос. Чёткую линию скул. Глаза — такие же большие, с длинными ресницами, которые Минхо тогда красил украдкой только на выпускной, думая, что никто не видит.       Только сейчас в этих глазах не было надменности.       В них была усталость — такая тяжелая, что она почти физически давила на плечи. И ещё — боль. И ещё — желание исчезнуть.       Даже сейчас… — подумал Джисон, чувствуя, как предательски теплеет в груди. — Даже в этом платье… с этими волосами… сука. Сука, почему я до сих пор реагирую?       Он стиснул зубы до скрежета.       Голоса преследователей нарастали за спиной. Тайская матерщина. Имя Вичая, брошенное как кнут.       И прежде чем он успел подумать, его рука сама сжала запястье Минхо — тонкое, хрупкое, с выступающей косточкой — и прижала его к стене. Не больно, но властно.       — Ты? Здесь? — Джисон услышал свой голос — низкий, грубый, почти рык. Он не узнавал его иногда. Особенно после того дела в Самут Пракане. — Что, бог школьный теперь сосёшь за деньги?       Он знал, что это жестоко.       Он хотел быть жестоким. Потому что если не сейчас, если он позволит себе хотя бы на секунду почувствовать что-то другое, кроме злости — он не выдержит.       Минхо не отвёл взгляд.       Только губы — эти разбитые губы — изогнулись в усмешке. Усталой, почти сломанной, но всё ещё ядовитой.       — А ты всё такой же, — сказал он тихо, так что Джисону пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Только шрамов прибавилось. Поздравляю, вырос.       Он дёрнул запястьем — не сильно, проверяя хватку. И Джисон, сам не понимая зачем, не отпустил.       Взгляд Минхо скользнул по его лицу. По шее, где из-под ворота футболки выползала чёрная линия татуировки. По рукам — шрамы, старые и новые, переплетались с рисунками. По груди — шире, чем в шестнадцать, опаснее.       И в этих глазах, на секунду — всего на секунду — мелькнуло что-то.       Не страх. Не отвращение.       Интерес.       Но Минхо быстро захлопнул эту дверь. Опустил ресницы — длинные, почти женские — усмехнулся, дёрнулся сильнее.       — Отпусти, Джисон. У тебя кровь на рукаве. И не своя.       А сзади уже топало.       — Блядь, — выдохнул Джисон и наконец отпустил.       — Вичай тебя ищет? — спросил Минхо буднично, поправляя лямку платья и откидывая волосы с лица. С такой интонацией, словно спрашивал о погоде.       — Меня он должен встретить через час у «Сапфира».       — Тогда удачи. А меня — он ищет уже час. — Минхо кивнул в сторону выхода из переулка. — Они пришли за мной.       Шаги. Топот. Влажный от пота голос: «Он здесь! Сзади, за углом!»       — …за тобой? — Джисон не понял сначала.       — Я сделал VIP-клиента несчастным, — пожал плечами Минхо. В этом жесте — женщина, мужчина, неважно. Грация. Привычка выживать. — Он хотел, знаешь, по-особенному. А я не умею летать.       — Ты…       — Бежим? — перебил Минхо. И в этом «бежим» Джисон вдруг услышал то, чего не было в школе — уязвимость. Спрятанную, завернутую в сарказм, но настоящую.       — С каких это пор я тебя спасаю?       — С тех самых, как я споткнулся, сломав свой единственный каблук, о твою дурацкую грудь.       В переулок завернул первый — тот, с драконом на шее.       Джисон выстрелил не глядя.       Пуля ушла в плечо — ровно туда, куда он хотел. Не смертельно, но больно. Дракон взвыл по-звериному, выронил нож, схватился за рану.       Второй побежал на Джисона с кастетом.       Из-за его спины вылетел каблук — второй, который ещё держался — и со всей дури въехал преследователю по колену. Хрустнуло. Кто-то заорал.       — Хороший удар, — не сдержался Джисон.       — Я танцевал в клубе три года, — ответил Минхо, перепрыгивая через корчащегося человека и поправляя волосы, упавшие на лицо. — У меня сильные ноги.       Они побежали.       Вдвоём.       По лабиринту переулков, через горы мешков с мусором, мимо спящих в коробках семей, мимо кошек, сжирающих дохлых крыс. Потом вылетели на ночной рынок — и мир взорвался цветом и звуком.       Яркие лотки под разноцветными тентами. Гирлянды, слепящие глаза. Глубокие сковороды воков шипят маслом, пар поднимается до самого неба. Крики торговцев: «Sawasdee kha! Красивая леди, купи платье!» — «Сумка! Сумка, подделка Гуччи!» — «Хотите массаж? Счастливый конец? Очень приятный массаж!»       Запахи — маринованное мясо на гриле, кокосовое молоко, чили, рыбий соус, жареные тарантулы на палочках, тайский базилик, лайм.       Толпа туристов — белые лица, растерянные глаза, футболки с черепами, селфи на фоне клубов.       — Отвали от меня! — орала какая-то тётка в панамке, торгуясь с продавцом.       — Сюда, — Минхо резко дёрнул Джисона за рукав, сворачивая между лотками с пад-таем и носками с надписью «I ❤️ Bangkok».       Джисон послушался.       Только потом, на бегу, краем уха услышал музыку из соседнего клуба — какую-то дикую смесь попсы, электроники и звуков, похожих на кошачий концерт. Где-то рядом дымилась тележка с варёными яйцами. Продавец громко рыгнул и улыбнулся.       Добро пожаловать в Бангкок, мать твою.       Они бежали, пока лёгкие не закричали хором.       Джисон перестал считать повороты после десятого. Минхо, кажется, знал этот район как свои пять шрамов — вёл уверенно, иногда перепрыгивая через что-то, иногда ныряя под навесы.       Остановились только когда впереди вместо неона показалась темнота.       — Там, — выдохнул Минхо, кивнув вперёд.       Джисон присмотрелся.       Храм.       Старый, заброшенный, заросший лианами, как кокон. Крыша провалилась в одном месте, и сквозь дыру торчала ветка дерева, выросшего внутри. Луна — бледная, жёлтая, похожая на старую монету — светила через дыры в потолке, оставляя на полу белые квадраты и круги.       Пахло ладаном — старым, почти исчезнувшим — сыростью, гниющими листьями и чем-то сладким, как цветы. Несколько старых статуй Будды стояли в разных позах: одна с закрытыми глазами, другая — лежа, третья — с отбитой головой. У стены — домик для духов, потрёпанный, с подношениями — засохшими цветами, гнилыми фруктами. Кто-то всё ещё приносил.       Минхо вошёл первым.       Ничего не спросил, не оглянулся. Просто шагнул в этот полумрак, и платье на секунду вспыхнуло красным в луче луны — и погасло. Длинные волосы скользнули по плечам, как вода.       Джисон замер на пороге.       — Ты идёшь? — голос Минхо прозвучал глухо, словно из другого мира.       «Я не должен, — подумал Джисон. — Я должен развернуться и уйти. У меня груз. У меня люди. У меня нет никакого дела до бывшего школьного бога, который теперь…»       Он вошёл.       Минхо стоял у статуи Будды — той, что с закрытыми глазами. Статуя была покрыта мхом, пальцы ног стёрлись, но поза оставалась совершенной. Мир. Покой. Медитация.       — Ты часто сюда приходишь? — спросил Джисон, садясь на корточки у стены. Спиной к выходу — привычка.       — Когда некуда идти, — ответил Минхо, не оборачиваясь. — И когда страшно.       Он порылся в крошечной сумочке на плече — Джисон только сейчас заметил, что она у него есть, маленькая, красная, с вышитыми драконами — и достал что-то.       Маленькую свечу. И кусочек риса в банановом листе — купили по пути, когда пробегали мимо лотка, и даже не заметили как.       Минхо поставил рис перед статуей. Зажёг свечу дрожащими руками — зажигалка дешёвая, китайская, не сразу дала огонь. Потом сложил ладони в вай — и поклонился. Изящно, по-женски, но с какой-то древней, нечеловеческой грацией. Длинные волосы упали вперёд, скрывая лицо.       На секунду в храме стало тихо.       Даже цикады снаружи замолчали.       Джисон смотрел на его профиль, подсвеченный пламенем свечи. На разбитую губу. На свежий синяк. На длинные пальцы, сложенные у груди. На пряди каштановых волос, падающих на лицо.       И в груди снова кольнуло.       — Ты что, буддист теперь? — спросил он хрипло, чтобы разбить тишину. Потому что тишина была опасна. В тишине слишком много вопросов.       Минхо опустил руки. Откинул волосы назад — жест, который Джисон видел у девушек тысячу раз, но на Минхо он выглядел почему-то не наигранно. Из-за плеча взглянул на Джисона — и в глазах его, освещённых свечой, не было улыбки. Но и боли не было.       Только спокойствие. Или попытка его.       — Нет, — сказал он, пожимая плечами. — Просто беру полезное. Здесь всё меняется… даже мы. Зачем злиться на то, что уже прошло?       Анитья — непостоянство. Учение Будды. Джисон слышал о нём от старого контрабандиста из Чиангмая. Тот говорил: всё проходит. И ты проходишь. И боль пройдёт.       Джисон тогда не поверил.       Сейчас — тем более.       — Прошлое не проходит, — сказал он глухо. — Оно сидит в тебе. Как пуля, которую нельзя вытащить, потому что вытащишь — истечёшь кровью.       Минхо посмотрел на него долго. Очень долго. Потом вдруг хмыкнул — негромко, без насмешки — и сел на пол, прямо в пыль, не боясь испачкать платье.       — Ты купишь мне пад-тай? — спросил он. — Я голоден. А долгов у меня к тебе больше нет.       Джисон уставился на него:       — Ты серьёзно?       — Абсолютно. Умирать на пустой желудок — это просто неприлично.       Джисон через силу улыбнулся. Выхватил из кармана пакет с пад-таем — купили на рынке, когда бежали, даже не поняли как — и кинул Минхо.       Тот поймал ловко, одной рукой, прижав пакет к груди, чтобы не упал на пол.       — Осторожно, там такой острый, что у меня глаза на лоб вылезут, — предупредил Джисон. — Это вообще еда или химическое оружие?       Минхо открыл пакет, втянул запах — и вдруг рассмеялся.       Звонко, искренне, совсем не так, как улыбался раньше. Словно забыл, что нельзя. Словно разрешил себе на секунду. Волосы упали на лицо, и он откинул их привычным жестом.       — Добро пожаловать в Таиланд, школьный педик, — сказал он, и глаза его смеялись. — Соси через раз, если слабак.       — Я не слабак.       — Давай посмотрим.       Минхо откусил первый кусок — и зажмурился от удовольствия. Или от остроты. Или от того и другого.       Джисон смотрел на него и чувствовал, как что-то внутри — то, что он запечатал десять лет назад — трещит по швам.       Он не знал, хорошо это или плохо.       Но он знал, что уйти сейчас он не сможет.

***

      А через несколько кварталов, в роскошном кабинете над клубом «Сапфир», сидел человек, который знал всё.       Вичай — мужчина лет пятидесяти, с короткой стрижкой, в шёлковой рубашке и с золотым «Ролексом» на запястье — курил сигару и смотрел на экран ноутбука.       Камеры наружного наблюдения. Улица за клубом. Переулок, где исчезли его люди.       Его правая рука — здоровенный таец с нашивкой на рукаве — отчитывался:       — Мы их упустили. Иностранец — тот, с татуировками, который должен был приехать насчёт поставки — вмешался. Застрелил Сомчая. Ранен ещё двое.       Вичай молчал.       Выдохнул дым в потолок, где лениво вращался вентилятор из настоящего тика.       — Старые знакомые, — сказал он наконец, не вопросом. — Они знают друг друга.       — Неизвестно, босс.       — Я видел. — Вичай ткнул сигарой в экран. — Взгляд. Они знают друг друга. Это упрощает дело.       Он улыбнулся. Улыбка была холодной, как лезвие «карано», которое лежало в ящике стола.       — Минхо утаил, что его долг вырос, — продолжил Вичай, словно размышляя вслух. — Сегодня ночью я планировал его списать. Продать в Пномпень. Или утилизировать.       Он перевёл взгляд на правую руку.       — Теперь план меняется. Найдите обоих. Иностранца можно убить. Минхо — привести живым. Он ещё не отработал всё.       — Будет сделано.       Вичай откинулся в кресле. Взял бокал с виски, янтарного, дорогого. Подумал.       — Карма, — тихо сказал он, глядя в окно на неон Патпонга. Сейчас там, внизу, кто-то торговался из-за цены, кто-то смеялся, кто-то плакал в подворотне. — Карма иногда присылает интересных курьеров.       Он сделал глоток.       — Посмотрим, что принесёт этот.       За окном Патпонг жил своей ночной жизнью, не зная, что где-то в заброшенном храме двое бывших одноклассников едят острую лапшу при свете свечи.       И не знают, что их уже ищут.