Благодать наших жизней

8 февраля 2015 год Медицинское крыло штаб-квартиры DSO располагалось на четвёртом подуровне. Леон знал здесь каждый коридор, каждую лампу, каждый пластиковый стул в зоне ожидания. За пятнадцать лет он прошёл через это крыло десятки раз. Полтора часа — стандарт. Два — если что-то подозрительное. Сегодня был пятый час. Пятый час, как ему не могут отдать результаты на руки.  Рядовая операция в Балтиморе — зачистка подпольной лаборатории в подвале рыбного завода. Ни укусов, ни инъекций, ни подозрительных испарений. Три образца биоматериала, упакованные для аналитиков. Обычный вторник. Напарник Леона, агент Харрис, отстрелялся за час и ушёл, почти в припрыжку, в столовую. Проходя мимо, постучал костяшками по стеклу: — Что, Кеннеди, кровь бракуют?  Леон даже не повернул головы. Просто закатил глаза. Хотелось выспаться, поесть, помыться, в конце концов.  К четвёртому часу он уже перестал замечать, что перелистывает одни и те же страницы. Третий раз подряд. Журнал назывался «Современная фармакология», но на обложке была какая-то херота с графиками, в которую он втыкал с самого начала. К пятому — решил подойти к стойке регистрации. Медсестра с бейджиком «М. Симмонс» подняла глаза и сразу пожалела об этом. Леон не кричал, не угрожал — он просто стоял и смотрел. Взгляд спокойный, но веса в нём было больше, чем в ином окрике. — Пятый час, пятый ёбаный час, — сказал он ровно. Слово выскочило само — он бы при медсестре обычно сдержался, но внутри всё дрожало какой-то странной, незнакомой дрожью. — Полтора — стандарт. Два — максимум. Меня держат здесь дольше, чем шла операция. Что вообще происходит? — Доктор Чемберс просила... — Доктор Чемберс? Она там уснула чтоли? Симмонс замялась. — Доктор Чемберс — лучший консультант по вирусным аномалиям в стране, — отрезала Симмонс, и в её голосе вдруг прорезалась сталь. — Если она просит подождать — значит, есть зачем. Леон моргнул. Обычно медсёстры на четвёртом уровне с ним не спорили. — Я не оспариваю её компетенцию, — сказал он тише. — Я спрашиваю, что не так с моими анализами. — Этого я не знаю.  — А спросить? — Она в лаборатории. Сказала не беспокоить. Леон выдохнул. Кивнул. И подумал: если Ребекка заперлась с моей кровью на пять часов — значит, она там не кофе с конфетками пьёт. Он вернулся на стул. Сел. Попытался закинуть ногу на ногу — неудобно. Поставил обе на пол. Пальцы сами собой забарабанили по колену. Он заставил их остановиться. Внешне — само спокойствие. Внутри — медленно закипающая злость и холодок под ложечкой. Аномалии. Он перебирал в уме варианты. Вирус. Паразит. Отложенные последствия Лас-Плагас. Что-то из того ада в Нью-Йорке три месяца назад. Что угодно. Он думал о чём угодно, кроме того, что с ним на самом деле происходит. Через двадцать минут дверь кабинета наконец открылась. Ребекка Чемберс выглядела не так, как обычно. Никакой сосредоточенной бодрости, никакого научного задора. Тёмные волосы собраны в небрежный пучок, под глазами тени. Она явно не спала со вчерашнего дня. Но, увидев Леона, она всё равно попыталась улыбнуться — не дежурно, а искренне, хоть и устало. — Привет, — сказала она. — Прости, что заставила ждать. Я знаю, это было ужасно, но мне правда понадобилось немного времени.  — Пять часов, — отозвался Леон, поднимаясь. Голос — без злости. Почти. — Ты нашла что-то, чего не ожидала. Это был не вопрос. Ребекка не ответила. Только кивнула на дверь кабинета: — Знаю, извини. Зайди. Последняя проверка — и я всё объясню. Он прошёл следом. Кабинет был стандартный — стол, стулья, монитор на стене. Но в углу стоял аппарат УЗИ, и это напрягло Леона сильнее, чем он ожидал. В кабинете терапевта — аппарат УЗИ? — Что за проверка? — спросил он, остановившись у кушетки. — УЗИ, — сказала Ребекка. — Ложись, пожалуйста, не задавай лишних вопросов, хочу убедиться, что я и мои аппараты не сошли с ума.  Леон не лёг. Стоял, скрестив руки. — А рентген? МРТ? У вас же есть томограф. — Не подходит. — Почему? — Леон. Я же сказала, без вопросов…Пожалуйста.— Она посмотрела на него — устало, но с тёплой настойчивостью, которая была ей свойственна ещё с тех времён, когда она, двадцатилетняя, командовала отрядом «Браво». — Всё это время перепроверяла твои анализы. Дважды запускала генетический скрининг. Пересмотрела твою медицинскую карту за все пятнадцать лет, мало ли, всё куда проще, а я тут просто так играю в шарады, но нет. Кхм. Я не спала со вчерашнего дня и выпила, кажется, литров пять кофе, так что... Просто ложись. Возможно, это какая-то аномалия с рождения или типо того.  Он помедлил. Затем выдохнул и лёг, задирая рубашку. Гель был холодный. Датчик — тоже. Леон смотрел в потолок и считал трещины. Ребекка водила датчиком по его животу — сначала выше пупка, потом ниже, вправо, влево. Её движения были медленными, сосредоточенными, но не механическими. Она хмурилась. Кусала губу. Пару раз переспрашивала что-то себе под нос. — Ты сказала «аномалии», — произнёс Леон, не поворачивая головы. — Какие именно? — Ну ты подожди, говорю. Я хочу убедиться. — В чём? Она не ответила. Датчик замер в одной точке — чуть ниже пупка, слева. Леон скосил глаза. Ребекка смотрела на монитор, и выражение её лица было... странным. Не испуганным. Скорее — потрясённым. Как у человека, который только что увидел то, чего не может быть. — Что там? — спросил Леон, приподнимаясь на локтях. — Опухоль? Паразит? Ребекка, ты меня пугаешь. — Твою ж мать, — повторила она, и в её голосе послышалось что-то, чего Леон никогда раньше не слышал. Растерянность. Настоящая, глубокая растерянность. Она сделала ещё один замер. Потом другой. Щёлкнула мышкой, сохраняя снимок. Отложила датчик. Вытерла гель с его живота. Протянула салфетку. И села на стул — не напротив, а сбоку, почти рядом. Словно хотела быть ближе к нему для того, что собиралась сказать. Кеннеди уже успел мысленно себя похоронить.  — Леон, — начала она и замолчала. Потёрла переносицу. — Боже. Я не знаю, как это правильно сформулировать. — Просто скажи как есть. Я взрослый мальчик.   Она посмотрела на него. Её глаза были красными от недосыпа, но взгляд — прямой и серьёзный. — Ладно, эм. Выслушай и не перебивай, хорошо?  Леон медленно кивнул с приподнятыми бровями, побуждая собеседницу продолжать. — Ты беременный. Двенадцать недель.  Где-то на другом конце здания хлопнула дверь. Гулко, отдалённо. — Плод находится в брюшной полости, закреплён на рудиментарной структуре — что-то вроде зачаточной матки, которая сформировалась относительно недавно, судя по всему,  в результате накопленных мутаций твоего организма. Сердцебиение — сто шестьдесят ударов в минуту. Развитие — в пределах нормы. Пауза. Леон моргнул. Раз. Другой. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Он ожидал услышать всё, что угодно, но не это.  — Что? — Я знаю, как это звучит. — Нет, не знаешь, — он сел на кушетке, спуская ноги. — Ты сейчас сказала мне, что я — мужчина, попрошу, тридцати семи лет, правительственный агент, — беременный. Если ради этой шутки ты держала меня 5 часов в коридоре — это перебор, даже для тебя, Ребекка. —  Я понимаю, но тебе правда нужно осознать это — не шутка. — Понимаешь? — Он встал. Прошёлся до стены, развернулся. — Я видел людей, превращающихся в биомассу. Я видел, как из грудной клетки вылупляется паразит. Я пережил Раккун-сити, Испанию, Китай, и тот блядский банкет с Ариасом. Но беременность? Либо это шутка, либо внутри меня какая-то нечисть.  — Я потратила пять часов не для того, чтобы разыграть тебя, — сказала Ребекка. Голос у неё был тихий, но твёрдый. — Кровь, моча, генетический скрининг, гормональная панель. У тебя ХГЧ зашкаливает — это хорионический гонадотропин, гормон беременности. В мужском организме он не появляется просто так. Я исключила онкологию трижды. Потом сделала УЗИ и увидела... вот. Обычный ребёнок.  Она взяла со стола планшет, вывела на экран снимок и развернула его к Леону. Маленькая, почти неразличимая форма. Головка, позвоночник, крошечные конечности. В уголке снимка подпись: «Кеннеди Л.С., 12 недель, сердцебиение 160 уд/мин, развитие в норме». Леон смотрел. Молчал. — Это не опухоль, — сказала Ребекка тише. — И не паразит. Я проверила трижды. Это человеческий плод. Абсолютно обычный по всем показателям плод.  — Кроме того факта, что он находится во мне, — медленно произнёс Леон. — Кроме этого, — согласилась она. — Но я объяснила — рудиментарная структура... — Я слышал, — перебил он. — Мутации. Адаптация. Вирус G, Лас-Плагас, всё вместе. Я понял. — Он помолчал, глядя на снимок.   — Но для того, чтобы забеременеть, одного органа мало. Должно было произойти зачатие. Ты понимаешь, о чём я. Просто…скажи права ли я, потому что если нет, буду разбираться дальше, ведь в таком случае мы имеешь дело с… — Был, — сказал коротко. — А? — Блять, у меня был секс Ребекка, что непонятного? — С мужчиной? — С табуреткой. Я в тебя сейчас что-то запулю. — Извини, это было 3 месяца назад? — Да. Три месяца назад. Примерно. Ребекка медленно выдохнула. Её пальцы чуть крепче сжали планшет. — Тогда сроки совпадают, — сказала она. — Двенадцать недель — это как раз твой срок. В кабинете повисла тишина. Леон отошёл к стене, опёрся плечом о холодный бетон. Ребекка смотрела на него — и молчала. Она не давила. Не задавала следующий вопрос. Хотя он был очевиден: кто отец? — Ты не спрашиваешь, — заметил Леон. — Почему? — Потому что это не моё дело, — ответила она. — Если захочешь — скажешь. Если не захочешь — я не буду лезть. Он кивнул. Медленно. — Спасибо. — Не за что. — Она помолчала, затем наклонилась чуть вперёд, опираясь локтями о колени. — Леон. Я позвала тебя сюда лично, а не через официальный канал, потому что не хотела, чтобы это попало в систему. В твою медицинскую карту. В отчёты DSO. Ты понимаешь, почему? — Потому что если они узнают, меня превратят в подопытного кролика. — Именно. — Она посмотрела на него прямо. — Ты уникальный случай. Мужская беременность — такого не было нигде и никогда. И я не собираюсь сдавать тебя правительству. Но тебе нужно принять решение. — Какое тут может быть решение? — Их два. Первый вариант: я делаю всё необходимое, чтобы прервать беременность. Прямо сейчас. Это безопасно. Я могу провести процедуру здесь, и никто никогда не узнает. — Она сделала паузу. — Второй вариант, он сложней, но я в любом случае готова помочь: мы ведём эту беременность. Ты вынашиваешь до срока. Я делаю кесарево. Но есть но. Есть риск отслойки плода от рудиментарной стенки, риск кровотечения в брюшную полость, риск гормонального сбоя, который твой мужской организм может банально не компенсировать. Я перечисляю не для того, чтобы тебя напугать. Просто ты должен понимать — это абсолютная лотерея. Никто не знает, как поведёт себя организм. Не могу ничего гарантировать. Леон молчал, внимательно слушал. Сжал край кушетки так, что побелели костяшки. — Я могу умереть? — спросил Леон прямо. Ребекка помолчала. Затем кивнула: — Да. Можешь. Если хочешь честно — я вообще ничего не знаю. Такого не было ни в одной медицинской книге.  Леон снова отвёл взгляд к стене. Снова замолчал. В кабинете было тихо — только жужжание ламп и глухой, далёкий шум вентиляции. — Ты сказала, это обычный ребёнок, — произнёс он наконец. — Да. — Нормальный. Без мутаций. — Да. Негативных точно не вижу.  — Значит, это не угроза. Не биооружие. Не паразит. Просто ребёнок. Так? — Да, — в третий раз сказала Ребекка, и в её голосе послышалась лёгкая дрожь. — Просто ребёнок.  Леон выдохнул. Долго, медленно, словно выпускал воздух из перекачанной шины. — Тогда я не могу от него избавиться, — сказал он. — Только не так. Ребекка смотрела на него несколько секунд. Затем кивнула. — Хорошо. Тогда нам нужно разработать план. Никаких записей в системе. Никаких посторонних. Только ты и я. Я буду вести наблюдение, брать анализы, делать УЗИ — всё в моем кабинете, дома, без свидетелей. — Спасибо, — сказал Леон. — Я знаю, что прошу многого. — Ты просишь меня помочь другу, — ответила она. — Это не много. Это нормально. Я бы не смогла тебе отказать. Она поднялась, подошла к столу, взяла с него снимок УЗИ и протянула Леону. — Держи. Это тебе. Он взял снимок. Посмотрел. Сначала не понял, куда смотреть — слишком маленькая, слишком непохожая на человека. Потом Ребекка объяснила: вот головка, вот позвоночник, вот ручки, ножки. Он кивнул, хотя не запомнил ни слова. Несколько секунд он просто стоял, уставившись в одну точку на полу. Мысли не шли. Или шли, но не туда. В голове было пусто и шумно одновременно. Наверху он нашёл служебный выход — тихий, безлюдный, скрытый от посторонних глаз. Холодный февральский воздух обжёг лицо. Он полез в карман за сигаретами — привычным, автоматическим движением. Выудил одну. Сунул в зубы. Чиркнул зажигалкой. Затянулся. Дым обжёг горло — горький, едкий, знакомый до тошноты. В голове крутилась одна мысль — глупая, беспомощная: У меня будет ребёнок. От Криса Редфилда. Не был никаких сомнений, что это от него, других связей не было более, чем полгода.  Он посмотрел на сигарету. На тлеющий кончик. На серый пепел. Медленно, почти задумчиво раздавил её о бетонную стену. Бросил окурок в урну. Полез за второй — и замер.Посмотрел на пачку. На свои пальцы. Сжал пачку в кулаке. Смял. И сунул обратно в карман. — Блять, — сказал он в пустоту. И долго стоял так — на пустом дворе, под серым небом, с чужим снимком в кармане. Тридцать семь лет. Старший агент DSO. Ветеран Раккун-сити. И — отец. Точнее, мать. Точнее... Он не знал, как это называть. Нет такого слова в языке. Не знал, что делать. Не знал, расскажет ли Крису. Но одно он знал точно: он больше не был просто Леоном Кеннеди. И это пугало до чёртиков. Если бы он только знал тогда, в тот день, когда…Хотя а что он бы сделал?

***

15 ноября 2014 год Убежище, которое нашла Ребекка, напоминало склеп: бетонная коробка без окон, тусклая лампа под потолком, запах сырости и ржавчины. Где-то за стеной капала вода — размеренно, равнодушно, словно отсчитывая секунды до следующей катастрофы. Крис с грохотом опустил ящик с амуницией на пол. Плечо ныло, в висках пульсировала усталость, во рту стоял металлический привкус. Он бросил взгляд на Леона. Тот сидел на перевёрнутом ящике у стены, закатав рукав разодранной куртки. Рана на предплечье была неглубокой, но длинной — когти цербера прошли по касательной, оставив рваный след. Кровь уже начала сворачиваться тёмной коркой, но края раны воспалились и набрякли. Леон обрабатывал её сам — молча, методично, с каким-то отстранённым автоматизмом. Будто делал это тысячу раз. Будто ему было всё равно. Крис подошёл. Достал из аптечки антисептик, бинты, положил рядом. Леон не поднял головы. — Покажись, — сказал Крис. — Я в порядке. — прокряхттел Кеннеди.  — Покажись. Я не спрашивал. Леон наконец поднял взгляд. У Криса внутри что-то сжалось. Он не узнавал эти глаза. Там, где раньше была ленивая ирония и холодный блеск, теперь темнела пустота. Запой, депрессия, ПТСР — назови как хочешь, суть одна: перед ним сидел человек, который больше не боится смерти. И от этого зрелища Крису стало страшно. Не за себя — за Леона. — Ты мне не сиделка, Редфилд, — глухо сказал Леон. — Я сам справлюсь. Как справлялся до того, как ты решил устроить спасательную операцию. — Я видел, как ты справлялся, — Крис скрестил руки на груди. — В стакане виски за пятьсот баксов. Ещё скажи, что всё было под контролем. Леон коротко, невесело выдохнул — нечто отдалённо напоминающее смех. — Да, я бухал. И что? Думаешь, я не знаю, как это выглядит со стороны? Знаю. Мне просто насрать, Крис. Если ты пришёл читать мне мораль — вали на хуй. У меня нет на это времени. Крис шагнул ближе. В груди поднималась глухая, тяжёлая злость — не на Леона, а на всё сразу. На Ариаса, на церберов, на этот бетонный гроб, на самого себя. На то, как Леон смотрит сквозь него, будто он — пустое место. — Ты вообще думаешь, что будет дальше? — спросил Крис. Голос звучал ниже, опаснее. — Или плывёшь по течению, пока однажды не захлебнёшься? — А не плевать ли? — Леон вскинул бровь. — Правда? У тебя, допустим, есть план на жизнь? На пять лет вперёд? На десять? Или ты просто идёшь от миссии к миссии, потому что боишься остановиться? М? Все твои слова про семью, не более, чем грёзы и ты сам это знаешь.  Крис не ответил. Леон попал в точку, и оба это знали. Повисла тишина. Где-то за стеной капала вода — кап, кап, кап. — Знаешь, какая между нами разница? — негромко сказал Леон. Он не смотрел на Криса — вертел в пальцах пропитанный антисептиком тампон. — Ты пытаешься делать вид, что у тебя всё под контролем. Что ты — солдат, лидер, опора. А я даже не пытаюсь. Я так далеко не планирую, Редфилд. Потому что каждый раз, когда я строил планы, всё шло по пизде. Так зачем? Он поднял глаза, и во взгляде мелькнуло что-то, чего Крис раньше не замечал. Не вызов. Не пустота. Что-то другое. Усталое, понимающее. Словно Леон видел его насквозь — и не осуждал, а просто принимал как данность. — По крайней мере, я не сдаюсь, — сказал Крис. Слова вышли глухими, как будто он сам в них не до конца верил. — Я тоже не сдаюсь, — ответил Леон почти шёпотом. — Я всё ещё здесь, разве нет? — вульгарно ухмыльнулся агент.  Крис посмотрел на него. По-настоящему посмотрел — не как на спасательную операцию, не как на напарника, не как на проблему, которую надо решить. Как на человека. Измотанного, колючего, неудобного человека, который сидел перед ним с разодранным рукавом и говорил простые, страшные вещи. Они были на одной волне. Это пугало больше всего. Крис не понял, в какой момент сократилось расстояние. Может, когда наклонился, чтобы помочь с бинтом. Может, когда Леон чуть повернулся к нему, подставляя раненую руку. Их лица оказались слишком близко. Крис замер. Леон не отшатнулся. Просто смотрел — спокойно, изучающе, с тем же непонятным пониманием в глубине зрачков. — Ты чего? — спросил Леон совсем тихо. Крис не ответил. Дыхание сбилось. Внутри происходило что-то, чему он не позволял себе названия уже много лет. Он смотрел на линию челюсти Леона, на тёмные ресницы, на трещинку в уголке губ — и не мог отвести взгляд. Леон чуть склонил голову к плечу. Не насмешливо — скорее, задумчиво. — Крис, — позвал он. Просто имя. Без подкола. Без защиты. Как будто пробовал на вкус. И тогда Крис сломался. Он не бросался, не хватал — это было медленное, почти сомнамбулическое движение. Его ладонь легла на затылок Леона — тяжёлая, горячая, чуть дрожащая. Он притянул его к себе, уткнувшись лбом в лоб. Замер так на секунду. Выдохнул — судорожно, рвано, будто сбрасывая с плеч невыносимый груз. — Я не знаю, что делаю, — прошептал он. И в этом признании было больше уязвимости, чем Крис позволял себе за всю жизнь. Леон не ответил. Просто прикрыл глаза и чуть подался вперёд — самую малость, но этого хватило. Их губы встретились. Это не было нежным поцелуем. Скорее — прорыв плотины. Крис вжался в его рот с голодной, отчаянной силой, и Леон ответил тем же — резко, жадно, без колебаний. Языки столкнулись, зубы стукнулись, дыхание сбилось в одно рваное целое. От Леона пахло кофе, виски, сигаретами и чем-то ещё — терпким, мужским, живым. Крис зарычал ему в губы, и этот звук был почти звериным. Господи, что я творю, — мелькнуло в голове у Криса, но мысль утонула в ощущениях. Слишком горячо. Слишком влажно. Слишком правильно. Он целовал мужчину — впервые в жизни по-настоящему, не считая того пьяного эпизода в академии, который он привык не засчитывать. Но это был не просто какой-то мужчина. Это был Леон С Кеннеди. Упрямый, колючий, сломанный Леон, который понимал его без слов. С которым у них был идеальный тандем на поле боя. Который смотрел на него не как на командира, не как на спасителя, а как на равного. Как на человека, которому тоже хреново и который не притворяется, что всё в порядке. Их руки двигались хаотично, нетерпеливо. Крис рванул куртку Леона с плеч — та с глухим стуком упала на бетон. Леон в ответ дёрнул молнию на его тактическом жилете, путаясь пальцами в лямках, матерясь сквозь зубы. Крис помог ему, срывая жилет через голову, едва не порвав ткань. Следом полетела футболка. Воздух бетонного убежища коснулся разгорячённой кожи — прохладный, влажный, пахнущий плесенью, — и Крис вздрогнул. Не от холода. От того, как Леон на него смотрел. Вот так просто? — думал Леон, пока его пальцы скользили по груди Криса, по буграм мышц, по старым шрамам. — Он реально думает, что раз я не загоняюсь о том, с кем сплю, то и сейчас мне всё равно? Придурок. Но вслух ничего не сказал. Потому что не всё равно. Потому что Крис Редфилд, стоящий перед ним с голым торсом и загнанным выражением лица, был совсем не тем, кого можно назвать «очередным». От него исходила сила — не показная, не напоказ, а та, что копится годами в боях и потерях. И ещё — напряжение. Такое плотное, ощутимое почти физически, что Леону захотелось его разбить. Не словами — действием. Крис прижал его к стене — той самой бетонной, холодной, шершавой. Вжался всем телом, чувствуя, как чужие бёдра подаются навстречу, как твердеют паховые мышцы под грубой тканью штанов. Леон зашипел — то ли от боли в раненом плече, то ли от удовольствия — и сам толкнулся сильнее. Я должен это остановить. Я не должен... Но я хочу. Боже, как я этого хочу. Блять. Мысли Криса неслись вразнобой. Годы подавления. Годы отрицания. Пирс. Всегда Пирс, стоящий за плечом немым укором. Но сейчас, когда Леон смотрел на него — не осуждая, не требуя, просто принимая, — все эти барьеры казались карточным домиком. Одно движение — и всё рухнет. Леон видел, как на лице Криса мелькнула тень. Знал эту тень. У самого такая же. Он сейчас опять уйдёт в голову. Задумается. Забьётся обратно в панцирь. Леон не мог этого допустить — не потому, что ему так уж нужен был этот красавчик прямо здесь и сейчас, а потому что смотреть на чужие метания сил уже не было. Крис заслуживал хотя бы одну ночь без самокопания. — Без церемоний, — бросил он коротко. И добавил тише, прямо в губы: — У нас всё равно ничего нет. Ничего не было. Ни смазки, ни времени, ни нормальной поверхности, кроме холодного бетонного пола и перевёрнутого ящика. Только они. Двое битых жизнью мужиков в промозглом подвале, от которых пахло потом, кровью и отчаянным, невысказанным желанием. У нас ничего нет, — повторил про себя Крис. И от этой мысли стало почти легче. Да, Леон имел ввиду физическое, но тот конкретно задумался: ни обязательств, ни обещаний, ни ярлыков. Только этот момент. Только эта ночь.  Крис развернул Леона лицом к стене, не дал себе рефлексировать дальше. Прижался сзади, вжимаясь пахом в его ягодицы. Дыхание Леона стало частым, поверхностным — он упёрся предплечьями в бетон, прогнулся в пояснице. Крис стащил с него штаны — грубо, не заботясь об аккуратности, — и на секунду замер, борясь с внутренним барьером. Последним. Самым высоким. Я правда это делаю, — пронеслось в голове. Не вопрос. Констатация. И от осознания, что пути назад нет, стало почему-то спокойно. Как перед прыжком в ледяную воду: страшно только до того, как оттолкнёшься. Леон стоял перед ним — напряжённый, ждущий, дышащий рвано и часто. Его спина была широкой, мускулистой, перечёркнутой старым шрамом под лопаткой. Крис провёл ладонью по позвоночнику — медленнее, чем требовала ситуация, — чувствуя, как Леон вздрагивает от прикосновения. Влажная от пота кожа. Выступающие лопатки. Напряжённые мышцы поясницы. Ну же, Редфилд, — думал Леон, но не торопил. Понимал: этому конкретному мужику нужно время. Хотя бы пара секунд. Он закрыл глаза и сосредоточился на ощущениях: холодный бетон под предплечьями, жар чужого тела сзади, собственное сердце, колотящееся где-то в горле. И ещё — нарастающее возбуждение, от которого мысли становились вязкими, а тело — нетерпеливым. — Крис, — позвал он негромко. Без подкола, без защиты. Просто имя. — Просто сделай это. Крис плюнул на ладонь — скупо, по-походному. Растёр по члену, стараясь не думать, насколько этого мало. Слюна — никудышная смазка, оба знали это. Будет больно. Будет сухо. Будет так, как бывает, когда двум солдатам нечего предложить друг другу, кроме собственных тел и взаимного голода. Он вошёл медленно — давая время привыкнуть, хотя собственное тело требовало иного: резкого, глубокого, без промедлений. Леон выдохнул сквозь стиснутые зубы, напрягся всем телом, но не издал ни звука жалобы. Только сжал кулаки на бетоне и чуть подался назад — сам, навстречу. Туго. Слишком туго, — мысль пульсировала где-то на грани сознания. Но Крис не останавливался. Чувствовал, как мышцы Леона сопротивляются, а потом подаются, обхватывают его — горячо, тесно, почти невыносимо. От этого ощущения перехватило дыхание, и он замер на пару секунд, давая себе привыкнуть. Леон дышал тяжело, рвано. Боль была — острая, саднящая, — но вместе с ней приходило и что-то другое. Чувство заполненности. Чувство, что его не спасают сейчас, не вытаскивают из дыры, а просто хотят — такого, какой есть. Грязного, пьяного, сломанного. И от этого хотелось выгнуться сильнее, принять глубже, наплевав на дискомфорт. — Давай, — выдохнул он. — Не останавливайся. Крис начал двигаться — медленно, потом быстрее, ловя ритм, который подсказывало тело Леона. Всё же у него не был цели навредить агенту. Каждый толчок отдавался в нём волной жара. Каждый сдавленный стон Леона — электричеством по позвоночнику. Бетон холодил пальцы. Пот заливал глаза. Чужая спина под ладонями была твёрдой и горячей, каждый мускул проступал под кожей отчётливо и живо. Крис вёл пальцами по этим мышцам, чувствуя, как они перекатываются под кожей, как напрягаются и расслабляются в такт движениям. Это слишком хорошо.  Кто бы мог подумать, — мелькнула мысль у Леона, когда очередной толчок выбил из него хриплый стон. — Тот, кого женщины любили назвать надёжным, как скала, правильным до скрежета зубов втрахивает меня в бетон своим далеко не маленьким членом. Я чувствую, как его трясёт. Я чувствую его пальцы на своих бёдрах. И это... Мысль оборвалась — Крис сменил угол, и Леон задохнулся новым стоном. Запах пота, крови и секса смешался в один грубый, животный аромат. Крис чувствовал каждую мышцу Леона, каждую судорогу, каждый толчок его бёдер в ответ. В голове не было мыслей — только ощущения. Только жар, давление, влажная кожа под пальцами, тихий мат Леона сквозь зубы. И где-то глубоко внутри — распускающийся узел напряжения, который он носил в себе годами. Я не гей. Я не гей. Я просто... Это просто...  —, всё повторы про себя Крис. Но оправдания не работали. Не сейчас. Не с этим человеком. Слишком хорошо. Слишком правильно. Слишком по-настоящему. — Глубже, — выдохнул Леон. И Крис подчинился. Он вбивался в него резче, жёстче, теряя остатки контроля, и Леон принимал каждый толчок с хриплым выдохом. Боль смешалась с удовольствием. Их тела двигались в одном ритме — злом, рваном, отчаянном. Бетонная стена холодила кожу. Воздух был спёртым, влажным. Вода всё так же капала за стеной — но теперь этот звук казался далёким, неважным, как шум дождя за окном дома, которого у них обоих никогда не было. Я сейчас кончу. Блять, я сейчас... — мысль Леона была смазанной, нечёткой, но тело уже работало на автомате: он опустил одну руку вниз, обхватил себя, двигая в такт толчкам Криса. Не хватало совсем чуть-чуть — и он знал, что Крис тоже на грани, чувствовал это по сбившемуся ритму, по дрожи в его пальцах, по тому, как он задышал чаще и громче. Крис кончил первым — захлебнувшись стоном, вжимаясь лбом в плечо Леона, чувствуя, как всё тело сводит судорогой наслаждения. Его пальцы до боли сжали бёдра Леона. Он выплеснулся настолько глубоко, насколько вообще мог, каким-то почти болезненным облегчением, вытаскивать заранее не было никаких моральных сил,  и в этот момент Леон тоже сорвался, Кеннеди прогнулся, как лучшая шлюха— с хриплым, сдавленным вскриком, излившись себе на ладонь и на бетонную стену. Его тело сжалось вокруг Криса в последней судороге, вытягивая из него остатки разрядки. Несколько секунд они стояли не двигаясь. Два тяжёлых, мокрых, дрожащих тела под тусклой лампой. Крис чувствовал, как колотится сердце Леона — или, может, это его собственное колотилось так громко, что заглушало всё остальное. Внутри было пусто и странно спокойно. Ни стыда. Ни страха. Только тишина и тепло чужого тела под ладонями. Вот и всё, — подумал Леон. Мысль была спокойной, почти ленивой. Никаких фанфар. Никаких откровений. Просто трахнулись в подвале. Но где-то на донышке сознания шевельнулось другое, непривычное: Я бы повторил. Крис вышел — осторожно, почти виновато. Леон выпрямился, морщась, и первым делом прижал ладонь к внутренней стороне бедра — туда, где уже начало стекать горячее, вязкое. Сперма текла по коже медленно, неприятно, и он невольно сжал мышцы, пытаясь остановить неизбежное, но только сделал хуже — ещё одна тёплая капля скатилась ниже, к колену. — Блять, — пробормотал он беззлобно, разглядывая испачканные пальцы. — Салфетки есть? Или мне так и стоять? Крис молча полез в аптечку, выудил оттуда скомканный бинт и какую-то ветошь, оставшуюся после обработки оружия. Протянул Леону, не глядя. В его голове шумело: из него вытекает то, что ты в него залил, ты кончил в Леона, чтоб его нахуй, Кеннеди, боже. А самое худшее: ты бы с превеликим удовольствием это повторил.  Но вслух ни слова. Леон привёл себя в порядок насколько возможно — без душа, без нормальных условий, одними тряпками. Движения были скупыми, деловитыми, почти армейскими. Он не комментировал. Не смущался. Только чуть морщился, когда ткань касалась чувствительной, саднящей плоти. На бетоне остались влажные разводы, в воздухе повис густой, откровенный запах, и Леон, кинув взгляд на лужу, хмыкнул: — Никогда не угадаешь, чем закончится вечер, да?  Крис не ответил. Он стоял, глядя в стену, и чувствовал, как внутри медленно, неотвратимо поднимается стыд — холодный, липкий, знакомый до тошноты. Но странно: стыд был, но отвращения не было, совсем. И это пугало сильнее. Они не ложились рядом. Каждый на своём спальнике, в двух шагах друг от друга. Леон закрыл глаза и понял, что не уснёт — слишком много адреналина выветрилось, оставив послевкусие. Или не послевкусие. Или… Крис заворочался. Сказал в темноту: — Леон. — М? — …Ничего. Спи. А спать на бетоне было дерьмово. Крис проснулся с затёкшей шеей и противным привкусом во рту. Лампа под потолком всё ещё горела — тусклая, жужжащая, — и в её свете убежище выглядело ещё более убогим, чем ночью. Серые стены, ржавые разводы на полу, два пустых ящика из-под патронов в углу. Леон уже не спал. Сидел на своём спальнике, натянув куртку на голое тело, и сосредоточенно пытался расчесать волосы пятернёй. Получалось плохо. Он выглядел помятым, невыспавшимся и каким-то слишком домашним для человека, который вчера крошил церберов на шоссе. 16 ноября 2014 год  — Доброе утро, — сказал Крис. Голос был хриплым. — Утро, — отозвался Леон, не поднимая головы, лохматый и заспанный. — У тебя расчёски нет? — Нет. — Жаль. — устало зевнул и потянулся Кеннеди.  Повисла пауза. Не неловкая — скорее, никакая. Просто два человека, которые не знают, что говорить друг другу после того, что случилось. И вроде бы надо что-то сказать, но ни один не решается первым. Крис сел, потянулся за футболкой. Движения были скованными — он чувствовал на себе взгляд Леона, хотя тот вроде бы смотрел в стену. Или не в стену. Чёрт его разберёт. Крис натянул футболку через голову — ткань зацепилась за ухо, пришлось дёрнуть. Он не помнил, чтобы одежда когда-нибудь так плохо слушалась. — Как ты? — спросил Крис. Осторожно. Нейтрально. Так, чтобы можно было ответить что угодно. — Спина не болит? — добавил он и сразу пожалел. — Жить буду, — Леон хмыкнул. — А ты? — Не знаю. — Ну, привыкнешь. — Леон потянулся за водой, сделал глоток. Протянул Крису. — Опыт, знаешь ли, расширяет горизонты. Крис криво усмехнулся — первый раз за всё время. Взял бутылку. Отпил. — Ты невыносим.  — Ага. — Леон забрал воду обратно. — Но тебя это не остановило. — подмигнул Кеннеди.  В голове Редфилда крутилось слишком много мыслей, но все они были какими-то липкими, неоформленными. Спроси, что теперь будет. Спроси, что он думает, что чувствует. Спроси, было ли это ошибкой. А может они смогут повторить или даже позже поговорить? Но он не спрашивал. Может потому что боялся услышать ответ или, наоборот, не услышать ничего. Леон поднялся, потянулся за штанами. Двигался он скованно — заметно скованно, — и Крис невольно отметил это. Отвёл взгляд. Стало стыдно: не за сам факт, а за то, что причинил боль. Не специально, но какая разница? — Слушай, — начал он неуверенно. — Я... — Не надо, — перебил Леон. Не резко, но твёрдо. — Это было весело и моя задница в полном порядке. Крис замолчал. Леон наконец посмотрел на него — прямо, спокойно, без вызова. — Мы оба хотели. Оба сделали. Я не жалею. Ты — как хочешь. Но давай без этих твоих «я должен объясниться, это было потому что…». Терпеть такое не могу, меня от них тошнит.  —  Нет, я…просто хотел сказать, что опыт бы интересный, но наши пути расходятся. — …Так будет правильно, — добавил он, сам не зная, для кого это «правильно». — Редфилд не славился трусостью, но сейчас он не мог выдавить из себя ничего другого, как этот позор.  —  Да, эм…В общем, рад, что мы друг друга поняли.  Крис выдохнул. Кивнул. Что-то внутри сжалось и отпустило одновременно. Он не знал, благодарность это или разочарование. Может, и то и другое. Рация ожила без предупреждения — голос Ребекки, сухой, деловитый: — Хэй, мальчики. Есть возможные данные по Ариасу. Разделимся: восточный сектор и северный. Крис, твоя группа — север. Леон — восток, у тебя там контакты. Как получите подтверждения или опровержения  — можете выдыхать. — Понял, — ответил Крис. — Принято, — отозвался Леон. И всё. Миссия продолжалась, точней подходила к концу. Никаких прощаний, никаких долгих взглядов. Они собрались за десять минут — молча, быстро, каждый проверял своё снаряжение, каждый думал о своём и не кидал взгляд на другого.  Уже в дверях Крис задержался. Обернулся через плечо — не полностью, вполоборота, — и бросил: — Кеннеди. — Что? — Всё равно береги себя. Ты всё-таки не бессмертный. — Ты тоже, — сказал Леон Леон стоял в проёме и смотрел, как силуэт Криса удаляется, мелькает между бетонными руинами, становится меньше, пока совсем не исчез. Внутри было пусто. И одновременно — слишком много всего. Как будто кто-то сжал грудную клетку и не отпускал. Он не сказал ему ни слова из тех, что хотел. Крис, по всей видимости, не ждал этих слов. Может быть, поэтому и не обернулся. Леон закинул рюкзак на плечо. Проверил крепление ножа. И двинулся на север. После выполнения заданий они так и не пересеклись снова. 

***

8 февраля 2015 год  И вот он стоял так — на пустом дворе, под серым небом, с черно-белым снимком в кармане. Тридцать семь лет. Старший агент DSO. Через шесть месяцев, если повезёт, — отец. Или мать. Или как это называть, он понятия не имел. В языке подходящего слова не существует, его случай по истине уникальный.  Леон выдохнул облачко пара. Февраль в Вашингтоне — не то что нью-йоркская зима, но тоже пробирало. В голове всплыл тот разговор. Убежище, ночь, они ещё не знали, что будет через час. Сидели на перевёрнутых ящиках, делили одну флягу на двоих. О чём вообще говорят два мужика, которые только что резали церберов и ждут следующей атаки? О разном. Иногда — о совсем не том, чего ждёшь. 4 сентября 2013 год — Знаешь, Редфилды на мне и Клэр, считай, закончатся, — сказал тогда Крис. Усмехнулся — криво, невесело. — У неё парни не задерживаются. Серьёзного ничего не выходит. А я... ну…сам понимаешь. Какие отношения с моим-то графиком. Леон хмыкнул, отпил из фляги. — Жалеешь типо? — Да нет, не жалею. Я люблю свою работу…Просто... — Крис помолчал, глядя в бетонную стену. — Отец бы хотел, чтобы род продолжился, определенно хотел бы. А я, я тоже хотел бы.  Но заставлять Клэр рожать ради крови и моих личных грёз — нет. Это не сделает её счастливой. А для меня это важнее, намного.  — Серьёзно? Род, кровь — ты реально об этом паришься? Чувак, нас могу убить каждую секунду: пули, кулаки, вирусы, от которых не будет антидота, мутанты или любые другие долбоёбы. Таким, как нам вообще нельзя ни к кому привязываться, это просто нечестно. — делает большой глоток Леон.  — Не говори, что ты в одиночку выжрал флягу виски — возмущено сказал Крис. — А ты лучше просто не говори, заебёшь душнить. — Возвращаясь к теме. Ты никогда не думал о семье? Леон повертел флягу в пальцах. — Я — нет. Никогда. — Он сделал глоток. — У меня была Шерри. Когда ей было двенадцать, и она осталась одна. Я не был ей отцом, но... что-то вроде. Она цеплялась за меня, потому что больше не за кого было. А, наверно, за неё.  — Ты справился? — Не знаю. Она выросла нормальным, вполне успешным и добрым человеком. Может, и справился. Крис посмотрел на него — долго, внимательно. Потом отвёл взгляд. — Дети тебя любят, — сказал он. — Я заметил. В Нью-Йорке, когда вытаскивали гражданских. Они к тебе шли. Он не напрашивался на комплимент, но раз уж Крис решил проявить несвойственную ему прямоту — почему бы не принять. — Просто я был милашкой в молодости. Серьезно, ты видел этот таблет? Такой невинный, так светлый, хах. С возрастом изменился, — сказал он. — Вообще... лёгкость эта, она ушла. Раньше проще было, со всем. Сейчас смотришь на людей — и уже не подпускаешь. — А сейчас прям глубокая старость.  — Да ну ты реально заебёшь.  — Леон, на тебя повлиял пережитый опыт. Во всех смыслах.  — На моём лице не опыт, а усталость и вечное похмелье.  Крис ничего не ответил. Леон отпил, на этот раз минералки, позволил себе посмотреть в сторону собеседника. Крис сидел на перевёрнутом ящике, опираясь локтями о колени. Тяжёлый, мощный, собранный, как снаряд перед выстрелом. В тусклом свете убежища плечи казались ещё шире, чем были. Руки — с набухшими венами, с въевшейся в костяшки грязью, со следами старых шрамов на предплечьях. Леон знал эти руки. Знал, как они сжимают оружие. Знал, какая в них сила. А теперь знал кое-что ещё — и память об этом сидела где-то под рёбрами, тёплая, неудобная. Да на такое тело молиться можно. Вместо иконы. Мысль мелькнула и исчезла, а следом — вторая, с привычной самоподколкой: Не слишком ли богохульно, Кеннеди? Он тогда не ответил себе. Да и сейчас не стал бы. Но была и третья мысль — та, которую он не формулировал словами, потому что слова делали её слишком настоящей. Леон столько раз видел, как люди боятся себя. Крис не был исключением. Хуже того — Крис был эталоном. Человек, который бросался на биомутантов без колебаний, пасовал перед тем, что сидело в нём самом. И Леон не собирался быть тем, кто вытащит это на свет. Не его работа. Не его право. Он опустил бутылку воды. Отвёл взгляд. Крис, кажется, ничего не заметил. А может, и заметил — кто его разберёт. Они расходятся и через какое-то время пересекаются, чтоб навалять Эриасу. 8 февраля 2015 год — Вот же блядство. — вспомнив этот диалог, прорычал Кеннеди. Он вспомнил этот разговор — про детей, про то, что «таким, как нам, нельзя привязываться». И как Крис сказал: «Я бы хотел, чтобы род продолжился». Ну что, Редфилд, — подумал Леон с горькой усмешкой, — продолжится.  Только явно не так, как ты мечтал. Он посмотрел на смятую пачку сигарет.  «Двенадцать недель», — стучало в голове в такт сердцу Бросил в урну. И пошёл к парковке — не оглядываясь. В голове столько мыслей, появилось огромное количество незакрытых вопросов, а ведь ещё час назад он планировал прийти домой, спокойно выпить пива и лечь спать: в итоге останется без алкоголя и сна, видимо, тоже, потому что, как уснуть, когда в голове перегруз  — он не представлял.