Благодать наших жизней

Крис 14 февраля 2015. Восточная Европа, окраина Кракова. Объект находился в промзоне — бетон, ржавчина, битое стекло под ногами. Аналитики BSAA пометили его как возможный перевалочный пункт биооружия: склад, два этажа, подземный уровень. Ничего, с чем отряд Криса не справлялся раньше. Он стоял у восточного входа, привалившись плечом к обшарпанной стене, и слушал, как его люди прочёсывают сектор за сектором. Рация шипела голосами. — Сектор три чист, капитан. — Принял. — Сектор четыре чист. Тут какое-то дерьмо в контейнере, но, кажется, просто протухло. — Разберёмся позже. Он не вслушивался в слова. Он вслушивался в интонации. Галлахер — молодой, с вечным насморком — докладывал слишком быстро, проглатывая окончания. Значит, нервничает. Вульф — сухо, монотонно, как будто читает список покупок. Значит, всё штатно. Коэн — тот всегда заканчивал фразу громче, чем начинал, и Крис каждый раз ждал этого повышения, как привычного щелчка. Он знал их. Не так, как знают друзей, — друзей у него не было. Он знал их, как командир знает людей, которых поведёт и за которых будет отвечать. Знал, что Вульф не спит по ночам после Эдонии — дважды вытаскивал его из кошмаров в полевом лагере. Знал, что Галлахер слишком старается казаться старше, и однажды это старание выйдет ему боком. Знал, что у Коэна двое детей, и он носит их фото под бронепластиной. Он знал — и держал дистанцию. Потому что дистанция была единственным, что он умел. Дистанция и контроль. — Капитан, тут серверная, — голос Вульфа. — Оборудование обесточено, но диски целы. — Изъять. Все. — Принял. Крис оттолкнулся от стены. Прошёлся вдоль периметра склада — тяжело, основательно, руки в карманах разгрузки. Мороз пробирался под воротник, снег скрипел под ботинками. Он думал о серверной: если на дисках есть данные о других лабораториях — миссия не пустышка. Если нет — ещё одна неделя коту под хвост. Он не заметил, как пальцы нащупали в кармане что-то холодное. Зажигалка. Он вытащил её. Старая, потёртая, с выцветшей гравировкой «R.P.D.» на боку. Крис не помнил, как она оказалась в этом кармане. Он вообще не помнил, чтобы перекладывал её из той куртки, которую носил в ноябре в Нью-Йорке. Но вот она — лежит на ладони, тяжёленькая, бесполезная. Бензин высох ещё месяц назад, колёсико прокручивается вхолостую, искра вспыхивает и гаснет. Он не выбросил её. Он носил её с собой три месяца. Из Нью-Йорка — на базу. С базы — в Восточную Европу. Из кармана в карман. Не потому что она была нужна. А потому что... Что? Он не додумал. Захлопнул крышку. Сунул зажигалку обратно в карман и застегнул молнию. Поднял голову. Снег падал — ровно, безмолвно, — заметая следы на бетоне. — Чисто, капитан, — доложил Коэн, появляясь из-за угла. — Пустышка. Даже мутантов не завезли. — Понял. Сворачиваемся. Коэн достал сигареты. Протянул Крису — тот, помедлив, взял. Они закурили, стоя у выхода, пока остальные грузили оборудование в фургон. Дым смешивался с паром изо рта. — День святого Валентина сегодня, — сказал Коэн задумчиво. — Все люди как люди. Цветы либо дарят, либо получают. А мы только пизды в заднице планеты.  Крис хмыкнул. Коэн затянулся и выдохнул дым через нос. — Уже знаете с кем будете праздновать? — Праздновать. Скажешь тоже. — И всё же? — Вроде того.  Коэн кивнул и больше не спрашивал. Было очевидно, что собеседнику тема была то ли неприятна, то ли сложна для обсуждения на людях. Но он также знал, они все знали, — что у капитана кто-то есть. Женщина. Та, с которой он иногда ужинает в столовой и которая носит ему кофе. Больше ничего они не знали. Крис следил за этим. Он докурил. Бросил окурок в снег. Поправил лямку разгрузки и пошёл к фургону. В самолёте, пока его люди дремали в креслах, он достал из кармана зажигалку. Повертел. Провёл большим пальцем по стёртым буквам — R.P.D. Три месяца. Три месяца он не звонил и не звонили ему. Три месяца делал вид, что ничего не было. И зажигалка, бесполезная, пустая, — единственное, что осталось. Ещё утром он вообще не знал, какой сегодня день, но по прилёте обратно на базу, по пути к Джилл, всё-таки заставил водителя такси тормознуть у круглосуточного магазина. Цветов там, конечно, не было — только мятые розы в ведре у кассы, которые он забраковал сразу, потому что дарить увядшее показалось ещё хуже, чем не дарить ничего. Открытки остались только детские — с котятами и блёстками. Он выбрал наименее идиотскую с таким чувством, будто проваливает задание. Всю дорогу думал, что написать внутри, ничего не придумал и в итоге просто размашисто вывел: «С праздником. К.» — и сунул открытку в карман. Да уж, само воплощение романтичности, но как есть, — подумал про себя Редфилд. Джилл ждала его у себя. Когда он вошёл, она сидела на диване, поджав ноги, и читала что-то с планшета. Рядом на журнальном столике лежал аккуратно свёрнутый шарф — тёмно-серый, без узора, явно выбранный человеком, который знает, что Крис не любит ничего броского. — Вот, — сказала она, кивнув на шарф. — Ты вечно мёрзнешь на операциях. А я устала тебе напоминать. Крис взял шарф в руки. Ткань была мягкой, плотной. Никто не дарил ему шарфов. Вообще никто и никогда. — Спасибо, — сказал он. И, чувствуя себя полным идиотом, вытащил из кармана открытку с котятами. — А это тебе. Она развернула, прочитала, и на лице у неё появилось выражение, которого он никогда раньше не видел, — смесь нежности и какого-то грустного веселья. — Это самое романтичное, что ты делал с тех пор, как мы знакомы, — сказала она, и было непонятно, шутит или нет. — Я хотел цветы, — сказал он. — Но там были только дохлые розы, так что… — Я ненавижу розы. — Вот как, буду знать. Он хотел ответить что-то в своём духе — про то, что выбор подарков, в любом случае, не его профиль, — но увидел, как она смотрит на него, и осёкся. Она не ждала признаний. Просто смотрела — тепло, спокойно, без требований. И он вдруг подумал, что, может быть, всё-таки получится. Может, с ней получится. Он обретёт покой, счастье, подобие семьи. Она не задаёт лишних вопросов и принимает его таким, каким он пытается себя показать.  Они встречались около двух месяцев — если это можно было назвать «встречаться». Джилл предложила сама, в начале декабря, когда Крис вернулся после Нью-Йорка и неделю ходил мрачнее тучи. Она сказала: «Мы оба никого не ищем. Но мы оба одни. Может, попробуем?» Крис тогда посмотрел на неё — на женщину, которую знал пятнадцать лет, — и внутри у него что-то дрогнуло. Не страсть, не искреннее счастье, совсем нет. Скорее — надежда. Что он сможет. Что с ней будет иначе. Ведь это не просто человек с улицы, а та, кто знает его давно, с кем у него есть что-то общее. А та ночь в убежище была просто срывом, адреналином, случайностью. Что всё поправимо и может вылиться во что-то… нормальное? — Я бы действительно хотел, — ответил он, мягко улыбнувшись. Он даже не соврал, действительно хотел. Первые недели Крис чувствовал почти облегчение. Они ходили вместе в столовую. Иногда он клал руку ей на плечо, когда они смотрели отчёты. Она улыбалась — спокойно, без требований. Она не давила. За долгие годы она вообще ни разу на него не давила — даже когда он пропадал на три года после Раккун-сити, даже когда он считал её мёртвой и винил себя, даже когда она сама восстанавливалась после контроля Вескера и нуждалась в нём больше, чем в ком-либо. Она просто ждала. Всегда ждала. Джилл действительно была замечательным человеком. Именно это и добивало его сейчас. Если бы она требовала, если бы она злилась, если бы она хоть раз сказала: «Что с тобой не так, Редфилд?» — ему было бы легче. Он мог бы разозлиться в ответ. Мог бы уйти. Но она не давала ему повода. Сегодня она пришла к нему в мягком свитере, с влажными после душа волосами, пахнущая чем-то цветочным — не духи, скорее, лосьон для тела. Ландыш. Или жасмин. Крис никогда не разбирался в этих запахах, и от Леона пахло по-другому — сигаретами, кофе, иногда порохом, иногда просто разгорячённым телом после боя и небольшой нотой виски или вроде того, и этот запах он помнил до сих пор, хотя прошло уже три месяца. Он отогнал эту мысль почти мгновенно, но она уже успела осесть где-то под рёбрами. Вспоминать о Кеннеди в принципе было больно, почти на физическом уровне. Она села на край кровати, сняла часы и положила их на тумбочку — аккуратно, циферблатом вниз. Свитер на ней был не тот, что днём, а другой — мягче, тоньше, с чуть растянутым воротом. Он помнил этот свитер: она надевала его в редкие вечера, когда не нужно было никуда бежать. Рядом с тумбочкой, на полу, стояла кружка с водой — она предусмотрительно отодвинула её подальше от края, чтобы не задеть локтем. Она готовилась. Она хотела, чтобы всё прошло как надо, — и именно это добивало его сильнее всего. Джилл посмотрела на него и чуть улыбнулась — неигриво, без кокетства, а так, как улыбаются люди, которые давно знают друг друга и которым не нужно притворяться. Воздух в комнате был спёртый, нагретый — батареи на базе шпарили без переключения. Крис чувствовал, как ткань рубашки прилипает к спине между лопаток. Хотелось открыть окно, но он знал: если сейчас встанет и отойдёт, это будет выглядеть как побег. Что, в сущности, так и было. — Нервничаешь? — спросила она. Он отрицательно качнул головой. — Нет. — Врёшь. Она сказала это почти ласково — насколько Джилл вообще умела быть ласковой. Без улыбки, но и без укора. Просто констатировала факт, как констатировала бы, что снег за окном не перестал идти или что кофе в автомате опять кончился. Крис не ответил. Стоял, сложив руки на груди, и смотрел на неё. Вернее — в её сторону. Потому что смотреть прямо в глаза ей сейчас было трудно: в них было слишком много терпения, слишком много понимания, слишком много всего, чего он не заслуживал. Он перевёл взгляд на её руки. Она сидела, положив ладони на колени, и большие пальцы чуть подрагивали — единственное, что выдавало её собственное напряжение. — Ты можешь просто сесть, — сказала она. Не приказ. Не просьба даже. Предложение. Он выдохнул — только сейчас понял, что дышал через раз, — и опустился на край кровати. Пружины скрипнули под его весом. Он сидел, уперев локти в колени, и смотрел в пол. Линолеум был старый, затёртый, с тёмной полосой у стены — след от чьих-то ботинок. Джилл молчала. Она умела ждать. Может, слишком хорошо умела. За пятнадцать лет она научилась этому лучше, чем он — чему угодно. Ждала, когда он вернётся из миссии. Ждала, когда он перестанет винить себя за её мнимую смерть. Ждала, пока она сама восстанавливалась после Вескера, и он возил её на физиотерапию. И сейчас — ждала. Просто сидела рядом и дышала. Он повернул голову и встретился с ней взглядом. Всего на секунду. Она смотрела на него — без страха, без ожидания чуда. Так смотрят на человека, которого давно знают. Которого любят. Крис отвёл глаза первым. — Я в порядке, — сказал он. И сам себе не поверил. Никого не любил, никто никому ничего не обещал. А здесь — Джилл. Которая смотрела на него сейчас, и в её взгляде было столько терпения и нежности, что ему становилось тошно от самого себя. — Иди сюда, — сказала она. Он подошёл. Сел рядом. Кровать прогнулась под его весом — он был тяжелее её почти вдвое. Она повернулась к нему, положила ладонь на его предплечье. Пальцы у неё были тёплые, сухие, с лёгкими мозолями на подушечках — след от пистолетной рукояти. Это было единственное, что казалось в ней знакомым, правильным, понятным. — Нам необязательно…сейчас, — сказала она. — Слышишь? Если устал ил... — Иди сюда. — отзеркалил её Крис. Он сказал это слишком быстро. Он поцеловал её первым — чтобы не дать себе времени передумать. Старательно. Внимательно. Думая о том, правильно ли двигает губами, не слишком ли сильно давит, не слишком ли быстро. Её губы были мягкими, влажными, от них пахло чаем — она всегда пила чай перед сном. Это было приятно. Это должно было быть приятно. Он заставлял себя чувствовать это как приятное.  Она это заметила — он видел, как что-то мелькнуло в её глазах, — но она не стала возражать. Просто кивнула. Просто начала отвечать. Она ответила — нежно, но с той спокойной уверенностью, которая всегда была в ней. Её руки скользнули под его рубашку, прошлись по спине — ладони полностью, без щекотки, с мягким нажимом. Он чувствовал тепло её кожи. Чувствовал, как она прижимается ближе, как её грудь касается его груди сквозь ткань. Ну давай, Редфилд. Она красивая. Она любит тебя. Ты знаешь её пятнадцать лет. Всё правильно. Всё должно работать. Он целовал её шею — осторожно, совсем не так, как вжимался, вылизал загривок 3 месяца назад. С ней он действительно проявлял деликатность и бережность, каждое действие обдумывал, отдаться моменту никогда не выходило. Она чуть запрокинула голову, выдохнула. Её пальцы сжались на его плечах. Он коснулся её груди — сначала через свитер, потом, решившись, скользнул ладонью под ткань. Кожа была гладкой, мягкой, удивительно нежной. Мысль о том, что ему больше нравятся грубость и щетина сама прилетела в голову, но он всеми силами старается не развивать это, а хотя бы постараться наслаждаться здесь и сейчас, с этой прекрасной женщиной. Он провёл большим пальцем по соску, и она вздрогнула, издала тихий звук — не стон, скорее, выдох. Ей это нравилось. Ей правда это нравилось. А он ничего не чувствовал. Нет, не так. Он чувствовал — но не то, что нужно. Он чувствовал тепло её тела. Чувствовал запах её лосьона — ландыш, точно ландыш. Чувствовал, как её пальцы скользят по его животу, спускаясь ниже, к ремню. Но всё это было как будто через слой ваты. Как будто он смотрел на себя со стороны и видел: мужчина и женщина на кровати, нормальные, правильные, всё как у людей. Только мужчина этот — не он. Нет. Он. Просто тело его не верило в происходящее. Оно молчало. Джилл расстегнула его ремень. Медленно, не торопясь, давая ему время привыкнуть. Её пальцы скользнули под ткань боксеров — осторожно, почти невесомо. Крис закрыл глаза. Пожалуйста. Пожалуйста, давай. Ничего. Как же он это ненавидел. — Крис? — голос Джилл прозвучал тихо, без упрёка, но он услышал в нём вопрос. — Всё нормально, — сказал он. — Я просто... дай мне минуту. Она отстранилась — сразу, без колебаний, — и легла рядом, глядя в потолок. Её свитер задрался, открывая полоску живота. Она не поправляла его. Просто лежала и дышала. Крис сидел на краю кровати, упираясь локтями в колени. Тишина в комнате была такой плотной, что её можно было резать ножом. — Я отойду, — сказал он. — Конечно. Он встал и пошёл в ванную. Она проводила взглядом, но ничего не сказала. Ванная была крошечной — раковина, зеркало, унитаз, душ за пластиковой шторой. Свет — безжалостный, белый, ламповый, такой, какой бывает только на военных базах, где не предусмотрено никакого уюта. Крис запер дверь. Оперся руками о раковину. Поднял голову и посмотрел на себя в зеркало. В зеркале был мужчина сорока лет. Короткие волосы, начавшие редеть на макушке. Щетина, пробившаяся к вечеру. Шрам на левой скуле — память об Эдонии. Плечи, которые занимали половину зеркала. Он смотрел на себя и не узнавал. — Ну давай, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, глухо. — Давай, блять. Он расстегнул джинсы. Спустил их до середины бедра. Обхватил себя рукой — механически, без желания, как берутся за инструмент. Закрыл глаза. Он начал с самого простого — с картинок, которые работали у всех нормальных мужиков, должны были работать. Ему восемнадцать, он в казарме, ночь, все спят, а он листает в голове образы. Женщина. Грудь. Бёдра. Раздвинутые ноги. Актриса — та самая, блондинка из боевика, с длинными ногами и острыми ключицами. Она облизывает губы. Она смотрит в камеру. Она стонет. Ничего. Даже будто усугубил ситуацию.  Он сжал пальцы сильнее. Двигал рукой — размеренно, ритмично, как будто это могло помочь. Представил другую женщину. Ту, из журнала, который кто-то забыл в душевой. Большая грудь, да что уж, просто огромные сиськи, влажные пухлые губы, раздвинутые широкие бёдра. Представил, как она встаёт на колени. Как смотрит снизу вверх. Как берёт в рот. Ничего. Он безнадёжен.  — Чтоб тебя, — прошептал он. Он перебирал образы, как карточки в колоде. Брюнетка. Рыжая. Без белья. На кровати. На полу. На столе. Запах духов. Запах шампуня. Стоны — высокие, тонкие. Женские. Тишина. Тем больше он пытался накинуть типично возбуждающих образов — тем больше падал его член.  И вот уже и не заметил, как в его руке стал совсем мягким, безжизненным, тёплым — и только. Он смотрел на него сверху вниз, и ему хотелось то ли ударить по зеркалу, то ли рассмеяться, то ли просто лечь на холодный кафель и не вставать. — Может хватит меня подводить?!, — бормотал он. — Ты можешь. Она красивая. Она там, за дверью, она ждёт. Она хочет тебя. Единственная женщина, которая знает тебя пятнадцать лет и всё ещё хочет быть рядом. Что тебе ещё нужно, ублюдок?! Он снова закрыл глаза. Перестал думать о картинках. Перестал пытаться. Просто стоял, сжимая себя в кулаке, и слушал тишину. И тогда — против воли, без спроса — в голову скользнуло другое. Он не вызывал это воспоминание. Оно пришло само — выплыло из темноты, как выплывает из-под воды утопленник. Бетонная стена под ладонями. Шершавая, холодная. Чужое дыхание — рваное, горячее, в такт его собственному. Запах — не духов, не лосьона, а пота, пороха, крови, чего-то терпкого, мужского. Чужая спина под пальцами — твёрдая, мускулистая, без капли податливости. Никакой мягкости. Никакой нежности. Только сила, которая отвечает силой. Он вспомнил, как вжимался в это тело. Как двигался — сначала медленно, потом быстрее, грубее. Как слышал сдавленный стон — низкий, хриплый, идущий откуда-то из глубины горла. Как Леон кончил сразу после него — не потому что долго ждал, а потому что им было хорошо. Обоим. Одновременно. Без притворства, без стараний, без попыток заставить себя почувствовать то, чего не чувствуешь. Просто — да. Просто — сейчас. Просто — ты. Крис запомнил скулы — слишком острые даже для худого лица Леона. Под ними — тень, которая в полумраке казалась синяком. Челюсть — квадратная, волевая, но когда Кеннеди прикусывал губу, она теряла эту свою непробиваемость. Губы — сухие, обветренные, с трещинкой посередине нижней, откуда от рванный жадных поцелуев сочилась кровь. Крис не сдерживался, а Леон позволял делать всё, что тому заблагорассудится. Лоб — чуть влажный, со спутанной светлой чёлкой, которую Леон вечно откидывал назад, и эта привычка бесила Криса больше всего. Потому что была слишком человеческой. Слишком... неоперативной. А ещё, потому что в моменты, когда тот поправлял свои волосы, особенно во время боя, его сексуальность стремительно росла до максимума, хотя казалось бы — куда ещё. А шея? Длинная. Тонкая. Слишком тонкая для человека, который выжил столько раз. Когда Крис проводил по ней губами — не целовал, нет, просто дышал, — он чувствовал, как под кожей бьётся пульс. Сбивчивый. Громкий. Почти испуганный. Это сводило с ума — знать, что этот человек, непробиваемый Леон Кеннеди, здесь и сейчас боится. Не Криса. Не боли. А того, как сильно это его достаёт. А ещё — кадык. Острый, как осколок. Когда Крис касался его языком, Леон запрокидывал голову и открывал рот, и это было позволением. Молчаливым. Безоговорочным. И глаза. Чёрт, эти глаза. Он помнил. Светлую. Ледяную на вид, но обжигающую, когда Леон щурился — не от боли, от усмешки. Синеву, которая темнела у зрачка до глубокого, почти чёрного. В тот момент, когда Леон был честен, — она становилась светлее. Прозрачнее. Будто он позволял Крису увидеть дно. И Крис каждый раз задыхался от этого зрелища. Не потому, что оно было красивым (хотя да — чёрт возьми, да). А потому, что это была привилегия. То, что не дают просто так. То, что Леон не давал никому. То, что не замечал никто другой. Крис помнил даже, как в ней отражался потолок. Комната, стена, его собственное лицо — искажённое, чужое, отчаянное. И это было единственное зеркало, в которое он готов был смотреться вечно, к своему ужасу.  Крис открыл глаза. В зеркале отражалось его лицо — красное, загнанное, с расширенными зрачками и приоткрытым ртом. И член. Вставший. Полностью. До боли ноющий и требующий внимания. Впервые за весь вечер. Он смотрел на себя, не двигаясь. Дышал тяжело, рвано. В голове — ни одной связной мысли. Только это воспоминание. Только это ощущение. Только этот человек. Крис убрал руку. Медленно. Пальцы дрожали — не от желания, не от стыда. От жалости. Не к себе. К ней. К Джилл, которая сейчас ждала его за стеной. Которая верила, что он хочет её. Которая не знала, что его член встал на воспоминание о человеке с синими глазами и самой манящей шеей. Он застегнул джинсы. Вымыл руки. Посмотрел в зеркало — красное, загнанное лицо. Это было не в первый раз. Иногда у них получалось. По-настоящему. Когда он выпивал достаточно, чтобы стереть память. Когда она была особенно настойчивой. Когда они оба притворялись, что не замечают, куда на самом деле смотрит Крис в темноте. Редко. Сложно. И каждый раз после — тишина на кухне, два остывших кофе и чувство, что они что-то сломали, пытаясь починить то, что сломано с самого начала. Но сегодня он не смог. Не мог использовать её тело, как лекарство от себя. Трахать женщину, которой ты не безразличен вставшим на мужчину членом — это слишком, тем более для Джилл. Она определенно заслуживала лучшего, но Редфилд искренне считал, что поступает правильно, отвечая ей взаимностью, хоть и в такой извращенной форме.  Помимо всего прочего, очень хотелось довести до конца — прямо здесь, глядя в собственное отражение, думая о том, о ком нельзя думать. Рука уже сжалась привычным движением, большой палец скользнул по головке... Он остановился. Позволять себя кончать, вспоминая тот секс у бетонной стены — значит признать, что сдался, что больше нет шансов на нормальную жизнь.  Уж лучше вообще не кончать.  Медленно, очень медленно убрал руку. Застегнул джинсы. Вымыл руки — тщательно, с мылом, как будто это могло что-то смыть. Вытер лицо холодной водой. Поднял голову и снова посмотрел в зеркало. — Ты жалок, — сказал он своему отражению. Отражение не ответило. Крис покинул комнату, выключил свет. Когда он вернулся, Джилл уже сидела, поправив свитер. Она не лгала — ни взглядом, ни позой. Просто сидела и ждала. Он ничего не сказал. Лёг рядом с ней, поверх одеяла, и уставился в потолок. Она помолчала минуту, потом повернулась на бок, спиной к нему, он был благодарен за это. За то, что она не видит его лица. Лица полного разочарования и отвращения к самому себе. Но самое отвратительное для Криса было то, что все его влажные мечты о мужских бёдрах в руках, точней бёдрах конкретного человека, — согревали, хоть и сжигали одновременно. — Спокойной ночи, Крис. — Спокойной. Он лежал без сна до рассвета. Слушал её дыхание — она быстро уснула, по-солдатски, привыкшая использовать любую возможность для отдыха. За окном ветер гнал позёмку по бетону плаца. Тело всё ещё помнило. Тело знало правду. Крис закрыл глаза. Перед внутренним взором — не грудь, не бёдра, не раздвинутые ноги. Мужские плечи. Упрямый затылок. Голос, который говорит «без церемоний». И запах — резкий, живой, ни с чем не сравнимый — запах человека, с которым ему не нужно притворяться. Он взрослый мужик. Давно пора думать о нормальных вещах: о доме, о семье. А это всё — не то. Слабость. Дурь. То, что не вписывается ни в какой план.  Подумаешь, спермотоксикоз на первого красавца DSO, да на него у любого натурала встанет, это не считается. А то, что в пятнадцать он залипал на мужиков с глянца — там, где бицепсы, кубики, чёрно-белые фото с ремнями и потом — об этом он не думал вообще. Никогда. Эта полка в голове была заклеена чёрной изолентой так плотно, что и не отодрать. Он не помнил, как прятал те страницы под матрас. Не помнил, как стыдливо сжимал журнал, когда в комнату входила сестра. Не помнил, как кончил первый раз в жизни не на одноклассницу, а на разворот с мужиком, у которого вены на предплечьях вздувались, как канаты. Просто отказывался вспоминать, так проще.  Крис сунул руку в карман разгрузки, висевшей на спинке стула. Пальцы наткнулись на холодный металл. Он достал зажигалку, ту самую. Повертел. Провёл большим пальцем по стёртым буквам — R.P.D. Ебаная зажигалка. Кеннеди, ты напоминаешь о себе и отравляешь, даже когда не подозреваешь.

***

Леон 14 февраля 2015 Вашингтон День был выходной, и он впервые за долгое время позволил себе просто ничего не делать. От этого «ничего» становилось неуютно, почти стыдно — как будто он прогуливал работу, хотя никакой работы не было. Стыд он заел мороженым. Потом ещё одним. К середине второй банки стало легче. — Ну Хюррем, ну давай же, — пробормотал Леон, не отрываясь от экрана. — Скажи ему. Он же тебя любит, дура. Чего ты ждёшь? Ну ты реально хочешь, чтоб эта змея опять к нему в постель залезла или как?  Он лежал на диване в одних трусах и растянутой футболке с логотипом DSO. Банка шоколадного мороженого балансировала на животе — он придерживал её одной рукой, второй зачерпывал ложкой и отправлял в рот, почти не глядя. Один раз это стоило ему сладким пятном в районе некогда идеального торса. На журнальном столике уже выстроились две пустые упаковки и кружка с чем-то, что три дня назад было чаем. «Великолепный век» шёл на турецком с субтитрами — Леон принципиально не включал дубляж, говорил, что так атмосфернее. На самом деле ему просто нравилось, как звучит язык: гортанный, тягучий, с перекатами согласных, от которых почему-то становилось спокойнее. Хюррем на экране металась по покоям, заламывая руки. Сулейман смотрел в окно с выражением вселенской тяжести. Гарем интриговал. Янычары бряцали саблями. Всё как Леон любил. Хотя он сам не ожидал, что понравится. Что он вообще будет топить время на подобное.  Вообще, начал смотреть, потому что Ханниган как-то обмолвилась, что турецкие сериалы сейчас на пике, и он решил проверить из профессионального интереса — ну, мало ли, вдруг в какой-нибудь стране это главный культурный код, а он не в теме. Но к середине первого сезона он уже знал всех персонажей по именам, ненавидел Ибрагима-пашу и всерьёз переживал за судьбу Нигяр-калфы. Профессиональный интерес плавно перетёк в зависимость. — Вот так и знал, что он её простит, — хмыкнул Леон, когда Сулейман на экране смягчился. — Тряпка ты, падишах, а не повелитель мира. Государство на титьки не меняют. Хотя я бы на восьми дюймовый сейчас с радостью. Телефон зазвонил, когда Хюррем как раз должна была выдать что-то важное. — Да твою ж... Он поставил сериал на паузу (лицо Хюррем замерло в драматическом крупном плане), нашарил телефон под подушкой и ответил: — Кеннеди. Если вы звоните в мой выходной, это должно быть что-то серьёзнее, чем конец света.  — Конец света — к другим, — голос Ингрид был, как всегда, сух и деловит. — У меня для вас кое-что поинтереснее. Леон вздохнул и сел, спустив ноги на пол. Банка мороженого поехала в сторону, он поймал её у самого края. — Внимательно. — Ближний Восток. Через три дня. Сопровождение информатора через границу в безопасную зону. Детали скину позже. Ничего такого, с чем бы вы не справлялись, агент Кеннеди. — Принял. Сбросил. Отбросил телефон на подушку. Он мог бы отказаться. Сослаться на здоровье. Но тогда пришлось бы объяснять, идти не к Ребекке, а местным докторам, рассказывать и показывать — что именно, кому и почему. А он ещё не был готов, совсем нет. Он вообще не до конца осознавал своё положение. Три дня. Сезон, конечно, не досмотрит, но серий пять ещё есть. Можно устроить марафон. Он поднялся — тело отозвалось странной тяжестью, будто он не три дня лежал на диване, а разгружал вагоны. Вообще-то раньше он так не уставал от безделья. Раньше безделье его вообще не посещало — всегда находилась тренировка, отчёт, консультация, стрельбище. Сейчас же... Он направился в ванную, по пути бросив взгляд на пустые упаковки мороженого. Три штуки за три дня. Ханниган бы сказала, что это непрофессионально и он не заметит, как будет размером с трактор. А кому потом по развалинам с мутантами бегать?  Хотя, буквально каких-то пару месяцев и его расширение случится даже без мороженого.  В ванной он включил свет — безжалостный, белый, ламповый — и по привычке потянулся к зубной щётке. Поднял глаза. Замер. В зеркале — мужчина тридцати восьми лет. Плечи широкие, грудь в порядке, руки — стальные канаты под кожей. Но что-то было не так. Что-то сместилось — почти неуловимо, как когда в комнате переставляют один предмет, и ты не сразу понимаешь, что именно. Он стянул футболку. Бросил на пол. Развернулся к зеркалу вполоборота, поднял руку. Да. Пресс — тот самый, которым он втайне гордился даже после всего, через что прошёл, — стал словно мягче. Линия талии размылась. Мышцы больше не проступали так явно, как полгода назад. Он опустил взгляд и осторожно, почти боясь, положил ладонь на низ живота. Под пальцами — уплотнение. Едва ощутимое, но уже занимающее пространство. Не жир. Не отёк. Не последствия мороженого. То, чего там не должно было быть. Леон стоял неподвижно, ладонь на животе. Дышал размеренно — вдох, выдох. В голове — ни одной связной мысли. Только странное, отстранённое:  Надо же. Я думал, будет заметнее позже Вообще-то срок был. Он знал. Просто три месяца назад он ещё верил, что это как-то рассосётся само. Что бывают ошибки. Что анализы врут. Что организм — ну, мало ли, — справится. Не справился. Он вытащил из кармана телефон и открыл гугл. Вбил — почти по буквам, с третьей попытки — запрос, который не решался вбить уже месяц. Через пятнадцать минут чтения он знал точнее: ещё неделя-две, и живот не скроешь даже свободной одеждой. Через месяц — точно. А ещё через пару месяцев... Он закрыл вкладку. Отложил телефон экраном вниз. До торгового центра он доехал за двадцать минут. Припарковался подальше от входа — привычка, въевшаяся за годы: всегда парковаться так, чтобы был запасной выход. Список покупок был короткий: одежда на размер больше, витамины с цинком, зелень, яйца. Никакого больше мороженого. Ну, может, одно. Последнее. Или два. Он брёл между стеллажами спортивного магазина и чувствовал себя почти нормально — до тех пор, пока не взял с полки футболку размера L. Он не носил L c академии. Его телосложение всегда требовало M — приталенный, по фигуре, чтоб ни одной лишней складки. Теперь он мял в пальцах ткань большего размера и понимал, что это не на вырост. Это по факту. Леон направился к витаминам, но по пути пришлось пройти через фуд-корт. Запах выпечки ударил в нос — тёплый, масляный, слишком густой. К горлу подкатила тошнота. Кеннеди сглотнул, замедлил шаг, сделал вид, что разглядывает витрину с телефонами, пока желудок не успокоился. — Да что ж ты будешь делать, — пробормотал он себе под нос. — От запаха булки, серьёзно? Продавец за стойкой покосился на него с лёгким подозрением — мужик, который зеленеет посреди торгового центра, явно не вписывался в интерьер. Леон выдохнул, расправил плечи и пошёл дальше. У эскалатора он увидел беременную женщину с коляской. Она одной рукой придерживала ребёнка, другой пыталась сложить слинговую переноску, и у неё не получалось. Леон засмотрелся. Не на неё — на живот. Округлый, плотный, перекатывающийся под тканью сарафана. Через пару месяцев у него будет такой же. Мысль была странной — не пугающей, не радостной, просто чужой, как прогноз погоды на Марсе. Он отвёл взгляд. Женщина справилась сама и покатила коляску дальше. Леон пошёл за колёсами, приписанными Ребеккой. В отделе витаминов он завис над баночками с фолиевой кислотой. Вообще-то ему уже давно надо было начать их принимать — он читал об этом, но откладывал. Потому что купить витамины для беременных — это как подписать признание. Он всё ещё не был готов. Но взял. Взял и фолиевую, и цинк, и ещё какую-то банку, на которой было написано «комплекс для женщин в положении». Он прочитал это три раза, держал в руке, рассматривал слово «женщин» секунд пять, прежде чем бросить в корзину. Ну а что. Положение — оно и есть положение. Касса была уже близко, когда он прошёл мимо детского отдела. Он не собирался туда заходить. Вообще не смотрел в ту сторону. Но что-то — запах ли детской присыпки, яркая ли расцветка витрины — заставило его остановиться. На полке, среди мягких игрушек, сидел лев. Игрушечный. С пушистой рыжей гривой, чёрными глазами-пуговками и дурацкой, совершенно беззащитной улыбкой, какой не бывает у настоящих хищников. Леон замер.

***

Раккун-сити, 1998 Убежище. Ему двадцать один год, и он ещё не знает, что будет дальше. Он знает только, что за дверью — разрушенный город, что Клэр ушла искать брата, что Шерри сидит на койке, обхватив колени руками, и плачет без звука. Она не жалуется. Она вообще ничего не говорит — с того момента, как они выбрались из лаборатории. Просто сидит и смотрит в одну точку. Леон стоит в коридоре и не знает, что делать. Ему двадцать один. Он умеет стрелять, умеет отдавать приказы, умеет держать лицо, когда страшно. Он не умеет утешать детей, у которых только что погибли родители. Он обшарил развалины на поверхности пару часов назад — искал воду, еду, медикаменты. Нашёл только это. В руках у него — плюшевый лев. Грязный, в серой пыли, с одним глазом (второй потерялся в хаосе). Леон долго оттирал его в умывальнике, бережно, почти не дыша. Смывал пепел, кровь, грязь. Сушил под тёплым воздухом из вентиляции. Теперь лев выглядел почти как новый — только одноглазый. Он подошёл к Шерри и опустился на корточки. — Эй, — сказал он тихо. — Смотри, кого я нашёл. Она подняла глаза. Посмотрела на игрушку. На него. — Он... он немножко пострадал, — Леон кашлянул. — Но он храбрый. Как ты. Она ничего не ответила. Но взяла льва. Сжала в руках — крепко, до побелевших костяшек. И уткнулась лицом в гриву. Леон сидел рядом, пока она не уснула. Она дышала ровно, тихо, прижимая льва к груди.

***

Семнадцать лет прошло. А Шерри до сих пор хранит этого одноглазого льва — Леон знал точно. Она как-то присылала фото своей квартиры: на полке, среди книг, сидела игрушка с одним глазом и вытертой гривой. «Мой талисман», — написала она тогда. Он усмехнулся сейчас, стоя в торговом центре. Усмешка вышла кривая, тёплая и какая-то растерянная. Он взял льва с полки. Нового — с двумя глазами, с гривой, которая ещё не знала пыли. Зачем? Он не думал. Просто взял. Уже на кассе, пока продавщица пробивала витамины, он вспомнил про скорую миссию. Ближний Восток. Три дня. Сопровождение информатора через границу. Он мысленно прикинул, как сядет разгрузка. Пока что живот был совсем небольшим — так, будто он плотно пообедал. Никому и в голову бы не пришло, что там что-то не так. Щёки? Ну, чуть округлились. Бывает. Мужик в тридцать семь не обязан быть сушёным, как на обложке. Он и сам не сразу заметил — только когда стал придираться к себе в зеркале. А потом — короткая, холодная мысль: А если прижмёт? Если стрелять из чего-то серьёзнее пистолета? Отдача бьёт не в плечо. Всё тело принимает удар.  А что, если… — Молодой человек? — продавщица смотрела на него поверх очков. — Карта не прошла. Леон моргнул. Провёл картой ещё раз. Оплата прошла. Он взял пакет и вышел, не оглядываясь. В машине, прежде чем завести двигатель, он достал бумажник. Из бумажника — сложенную вчетверо бумажку. Список витаминов, написанный от руки. Без подписи, без печати, без единого слова, которое можно было бы связать с Ребеккой. Фолиевая — взял. Цинк — взял. Йод — не было. Магний — взял. Омега-3 — не было. Внизу, тем же почерком: «Да, тебе это нужно.» Он убрал бумажку обратно. Туда же, где лежала старая фотография Шерри — они вдвоём, после Раккун-сити, оба ещё не знают, что будет дальше. Он не смотрел на неё уже пару лет. Сегодня — посмотрел. Телефон доставать не стал — служебный, проверяется, все дела. В пакете, среди витаминов, лежала футболка размера L. Он не любил мешковатые вещи. Всю жизнь носил М — приталенный, по фигуре, чтобы видно было, ради чего он пашет в зале. Тело у него было хорошее, и он это знал. Не стеснялся. Но теперь купил L — не потому что прямо сейчас нужна, а потому что будет нужна. Через месяц. Через два. Это было решение на вырост. В прямом смысле. О миссии он Ребекке не сказал. Зачем её нервировать? Она узнает потом — на следующем УЗИ, по его лицу, по тому, как он будет вздрагивать при резких звуках. И ничего не скажет. Просто посмотрит своим фирменным взглядом — «ты идиот, Кеннеди» — и продолжит водить датчиком по животу. Он завёл мотор. Пакет с витаминами лёг на соседнее сиденье. Лев — тот самый, с дурацкой улыбкой — смотрел на него из пакета. — Не смотри на меня так, — сказал Леон. — Я пока не знаю, что делаю.  Дома он разложил покупки. Футболка размера L легла в шкаф. Витамины — на полку. Лев остался сидеть на журнальном столике. Леон рухнул на диван, включил следующую серию, но смотрел в экран невидяще. Субтитры бежали, герои что-то говорили, а он думал. И тут — именно в этот момент — Хюррем на экране шагнула к Сулейману. Она говорила — тихо, яростно, глядя снизу вверх: «Ты думаешь, я не боюсь? Я каждый день дрожу от страха. Но самый большой страх — не попробовать и потерять тебя навсегда.» Леон моргнул. Пауза. Он потянулся к телефону. Зачем-то. Не планируя. Просто пальцы сами нашарили корпус, включили экран. Контакт «Редфилд» был всё ещё там — он не удалил его, хотя собирался трижды. Просто пролистнул ниже. Палец завис над иконкой вызова. Сердце стучало где-то в горле. Хюррем на экране смотрела на Сулеймана — и ждала. Леон смотрел на телефон — и тоже ждал. Сам не зная, чего именно. А потом он выключил экран. Телефон лёг на стол. Леон потянулся за уже подтаявшим мороженым. На экране Сулейман обнял Хюррем за плечи — камера медленно отъезжала назад, открывая бесконечные коридоры дворца. Леон проводил взглядом экран. Потом посмотрел на льва. Тот сидел на столике и улыбался чему-то одному ему известному. — Вот так вот, падишах её сердца, — сказал Леон и зачерпнул новую ложку. — Не всё в жизни решается так просто. Мороженое почти растаяло. Он доел его прямо из банки, глядя на плюшевого льва.