Все включено.

Пролог. Представьте, что вы оказались на борту судна посреди ледяной пустыни без средств связи и возможности выбраться самостоятельно. Товарищи постепенно сходят с ума, кто-то даже идет на убийство, кто-то не понимает чего пытается дочь. Вы становитесь немым свидетелем, которому практически никто не верит. Посмотрим как все до этого дошло?  Несколько недель до этого. Архангельск, декабрь 2007 года. Глава 1. Город-лёгкое Архангельск в декабре дышит, как больной — хрипло, с присвистом, и каждый выдох оставляет на стёклах автобусов мутные разводы. Здесь воздух состоит из рыбы, дизеля и едкого дыма из печных труб, который стелется по низким улицам, забирается в воротники и держится там до весны. Город похож на огромное лёгкое, прокуренное и больное, но всё ещё живое. Оно кашляет по утрам гудками ледоколов, хрипит на остановках матом и шелестит снежной крошью, которая никогда не перестаёт падать. Вдоль набережной, у причалов, стоят ледоколы — доисторические ящеры с чёрными боками, изъеденными солью и временем. Пар поднимается из их труб мягкими клубами, как будто они ещё дышат, просто спят, уткнувшись носами в причальные тумбы. Кто-то из рабочих в телогрейке щиплет самокрутку у контейнера, кто-то льет одеколон на автобусной остановке — люди здесь делятся на тех, кто уходит в море, кто уже не вернётся и тех, кто только собирается. В железнодорожном вокзале, где пахнет борщами из советских столовых и дешёвой туалетной водой, объявили посадку на мурманский поезд. Народ потянулся к перрону — плотные фигуры в пуховиках, с тюками и чемоданами, похожими на старых, битых жизнью зверей. Среди них — один, который держался чуть отдельно. Его заметили не сразу. Юноша стоял у колонны, сжимая в побелевших пальцах потрёпанный чемодан с засохшими наклейками «Интурист» — жёлтыми, как старая кость. На вид — двадцать три, от силы двадцать пять. Худой, даже щуплый, с острыми, ещё не до конца оформившимися скулами. Одет в чистый, но ношеный пуховик — такой носят студенты, которые экономят на всём, кроме книг. И улыбался. Никому. Просто улыбался в пространство, где медленно кружил первый снег. Крупный, липкий, он падал на плечи, на ресницы, на родинку под правым глазом — маленькую, тёмную, как застывшая слеза. Казалось, вот-вот и она скатится по щеке, но нет. — Вам куда, молодой человек? — крикнула ему проводница из тамбура. Полная женщина с лицом, пережившим перестройку и ещё кое-что похуже. Он повернулся. Глаза у него оказались странными — цвета перегоревшей охры, слишком старые для такого молодого лица. Но улыбка осталась. — На край земли, — сказал он. Так легко, так доверчиво и непринужденно, что проводница, которая за сегодняшний день уже накричала на трёх пьяных и одного безбилетного, горько улыбнулась в ответ. — Садитесь, — сказала она, и голос её звучал почти ласково. — На край так на край. Только не замёрзните. — Не замёрзну, — ответил юноша. И шагнул в вагон, оставив на перроне след от ботинка — точный, чёткий, какой остаётся на свежем снегу. Через минуту его уже замело. *** Контора, нанимавшая экспедицию, располагалась на окраине, в старом двухэтажном здании с облупившейся штукатуркой. На первом этаже — магазин «Продукты», где пахло квашеной капустой и дешёвой водкой, на втором — кабинет с вывеской из трёх букв, которые никто не расшифровывал. Деньги платили нормальные, и этого хватало, чтобы не задавать лишних вопросов. Виктор Сергеевич Душнов вошёл первым. Ему было за пятьдесят, но спину держал так, будто армия кончилась только вчера. Лицо — застывшая маска, деревянная, с глубокими морщинами, пробитыми ветрами и бессонницей. Глаза — тяжёлые, немигающие, как у человека, который уже столько видел, что удивить его может разве что чудо. А он в чудеса не верил. Он не поздоровался ни с кем. Молча обошёл комнату, выбрал угол у батареи, сел. Достал пачку «Примы» без фильтра, покрутил её в руках, но курить не стал — положил на колено. Спички держал в нагрудном кармане — у сердца. Только там они находили свой покой. Следующим вошёл Марк Аронович Памфилов. Шатен, с очками в металлической оправе, в поношенном халате поверх свитера. От него пахло йодом и старым хлебом — запахами дешёвых больниц и ещё более дешёвых столовых. Он оглядел комнату, увидел Душнова, кивнул, попытался улыбнуться. — Ну что, баню-то нам обещали? — спросил он громко, но никто не засмеялся. Памфилов вытер очки дрожащими пальцами — сегодня они дрожали особенно сильно — и сел подальше от двери, спиной к стене. Профессиональная привычка. Потом пришла Аглая Павловна Стрельцова. Она не ходила — она скользила, бесшумно, почти не касаясь пола. Тёмные волосы стянуты в небрежный пучок, лицо с острыми чертами, без единой морщины — словно замороженное. Глаза — голубые, холодные, с прозрачным, как колотая вода, льдом. Она села в самый дальний угол, раскрыла свои журналы и принялась их перелистывать, не поднимая головы. Дверь скрипнула снова — вошёл Стыльский. Он был последним, кого ждали, но держался так, будто пришёл на праздник. Снял шапку, отряхнул снег с плеч, оглядел всех по очереди и улыбнулся. Ту самую улыбку — открытую, почти мальчишескую. — Здравствуйте, — сказал он. Голос — тихий, с паузами, но тёплый. — Я Стыльский. Метеоролог. Он пошёл вдоль рядов, пожимая руки. Душнову протянул ладонь первым — начальник пожал коротко, не глядя. Памфилову — почтительно, с лёгким кивком. Тот просиял, почувствовав в этом жесте что-то родственное. — Редкий парень, — пробормотал врач. — Не пьёт, не курит, вежливый. Таких бы побольше. Стыльский повернулся к Стрельцовой. Она подняла глаза от журнала, посмотрела на его протянутую руку, как на странный экспонат — нечто, не имеющее отношения к делу. Потом пожала сухо и сразу отвернулась. — Аглая Павловна, — сказал Стыльский, не смутившись. — Я много слышал о ваших работах по ледовой обстановке. Для меня честь работать в этой команде бок-о-бок со столь важным человеком. Стрельцова не ответила. Но уголок её губ дрогнул — то ли намёк на улыбку, то ли нервный тик. Когда вошёл Пётр Ефимович Холодов, в комнате стало теснее. Боцман был сухим, жилистым, с лицом, изъеденным ветром, как старая карта. Глаза — светлые, почти белые, без единого тёплого блика. Он не сел. Встал у окна, спиной ко всем, сложил руки на груди. — Петя, сядь, — сказал Душнов. — Постою, — ответил Холодов. Голос - как камни пересыпает. Стыльский подошёл к нему. Протянул руку, на что Холодов даже не обернулся. Юноша не убрал руку — ждал. Прошло пять секунд, десять. Наконец боцман повернул голову, посмотрел на молодого метеоролога долгим, тяжёлым взглядом. Потом едва заметно кивнул. Этого было достаточно. Филипп Игнатьев ворвался с грохотом, как будто внёс с собой половину продовольственного склада. Румяный, усатый, в засаленном фартуке, с огромным мешком за плечами. — Всем привет! — заорал он, не обращая внимания на то, что некоторые вздрогнули. — Я ваш кок, Филипп Игнатьев! Кому пирожков? Домашние, с капустой! Никто не взял. Игнатьев не расстроился. Он увидел Стыльского, и его лицо расплылось в улыбке. — О, парень! Ты чего такой тощий? Кормить тебя буду! — он хлопнул Стыльского по плечу так, что тот качнулся. — Слышь, начальник, хорошего нам метеоролога дали? — Увидим, — буркнул Душнов. Последним вошёл Геннадий Петрович Сиплый. Его никто не заметил — он просто оказался в комнате, стоял у двери и бесшумно перебирал какой-то кабель. Черноволосый, смугловатый, с глубоким шрамом на шее — след давней, но не забытой раны. Глаза хитроватые, изучающие. Он не поздоровался. Никто не ждал. — Автобус ждёт, — прошептал Сиплый. Голос у него был странный — почти отсутствующий, как шорох листьев под ногами. Все вздрогнули. — Господи, Гена, ты бы это… предупреждал, что ли, — проворчал Памфилов. Сиплый улыбнулся одними глазами и растворился обратно — просто открыл дверь и вышел, не произведя ни звука. Лёня Корякин бежал за ним, спотыкаясь о собственные ноги. Тощий, в растянутом свитере с волками, с плеером в руках. Он был старше, чем казался — двадцать семь, но выглядел на девятнадцать. Уши и волосы торчали, да весь он был какой-то взлохмаченный, нескладный, но живой. — Геннадий Петрович! — крикнул он в спину Сиплому. — Погодите, у меня там… — Он вдруг заметил Стыльского, остановился. — О, новенький? А музыку слушаешь?  Далее из его рта полился словесный шквал из названий разношерстных групп и всевозможных авторов. — Слушаю, — сказал Стыльский. — Даже люблю. Лёня просиял, — Слышь, братан, — зашептал он почти интимно, — у меня кассета есть, «Туман», там песня… Ты заценишь, я тебе дам. — Обязательно, — улыбнулся Стыльский, и родинка под его глазом чуть сместилась — как живая, как маленькая чёрная капля, которая никак не упадёт. *** Олежа Зорин появился позже всех, когда уже начали грузить вещи в автобус. Он бежал по перрону, размахивая рюкзаком, красный от мороза и смущения. Ему было девятнадцать — уже не мальчик, но ещё не мужчина. Веснушки, нос, который всегда красный, руки в ссадинах. Он зябко кутался в старую дублёнку и дрожал даже в автобусе, когда включили печку. — Ты кто? — спросил Душнов, не поднимая головы. — Зорин. Олежа. Юнга, — выпалил он и уставился в пол. — Садись. Олежа сел на свободное место через проход от Стыльского. Потом украдкой посмотрел на него. Такого же возраста почти — на пару лет старше, не больше. Но держится так уверенно, спокойно. И улыбается. — Привет, — шепнул Стыльский, подмигнул и одарил новоиспеченного приятеля согревающей улыбкой. Будто она - единственное, что способно унять дрожь от пронзительного холода. Олежа почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Ему всегда хотелось иметь старшего брата. Или друга. Кого-то, кто скажет пару ласковых слов и ты поймёшь, что уже не один. — Здравствуй, — ответил он и улыбнулся. *** Автобус тронулся в сторону аэропорта, где их ждал старый вертолёт — крашенный суриком, с заплатками на боках. Город оставался позади — грязный, шумный, живой. Душнов курил «Приму» в открытое окно, выпуская дым в морозный воздух. Памфилов достал фляжку и прятал обратно, не сделав и  глотка — заметил, что на него смотрит Стрельцова. Игнатьев дремал, уронив голову на мешок с пирожками. Холодов сидел с закрытыми глазами, и никто не знал, спит он или просто не хочет никого видеть. Сиплый шептал что-то Корякину, и тот слушал с открытым ртом. Стыльский смотрел в окно. Он не отворачивался, пока береговая линия не превратилась в тонкую чёрточку, а потом и она пропала. Внизу — только белизна. Бесконечная, дышащая, обещающая всё и ничего. Уголки его губ поползли вверх. Впервые за всё время — не для того, чтобы кому-то понравиться. Просто так. Вертолёт оторвался от земли, и Архангельск остался внизу — маленький, дымный, ощетинившийся кранами и трубами. А впереди было только белое полотно. Пустота, притворяющаяся снегом. Тишина, становящаяся покоем. И холод, который ждал. Он ждал.