Все включено.

Глава 2. Первый снег на крышах Вертолёт шёл низко, почти касаясь лыжами снежных гребней. В иллюминаторах открывалась бесконечная белизна — без единой трещины, без единого тёмного пятна, без намёка на то, где заканчивается земля и начинается небо. Если смотреть долго, начинало казаться, что летишь не над сушей, а над огромным чистым листом, на котором ещё никто не написал ни слова. И это безмолвие, эта девственная пустота давила на уши мягко, но настойчиво — как вата, которой закладывают барабанные перепонки перед взлётом. Олежа Зорин прилип лбом к холодному иллюминатору. Его дыхание оставляло на стекле мутные круги, и он тут же стирал их рукавом, чтобы не пропустить момент, когда из этой бесконечности наконец проявятся очертания базы. Рядом, через проход, сидел Стыльский. Он не смотрел в окно. Он сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла, и на его лице застыло выражение глубокого, почти детского покоя. Казалось, он дремал, но веки чуть подрагивали, а уголки губ были чуть приподняты — не улыбка, а намёк на неё, что-то сокровенное и ни к кому не обращённое. — Ты не боишься? — шёпотом спросил Олежа, не выдержав тишины. Стыльский открыл глаза. В тусклом свете салона они казались ещё темнее, чем на перроне вокзала, — цвета старой бронзы или застывшей смолы. Он посмотрел на Олежу без удивления, будто ждал этого вопроса. — Чего? — спросил он так же тихо. — Ну… — Олежа кивнул на иллюминатор. — Этого. Пустоты. Когда смотришь долго — кажется, что она тоже смотрит на тебя. Стыльский перевёл взгляд на белое поле за стеклом. Смотрел долго, с какой-то непривычной для него серьёзностью. Потом повернулся к Олеже, и на его губах снова заиграла та мягкая, согревающая улыбка. — Пустота не страшная, — сказал он, и в голосе его не было ни насмешки, ни поучения — только тихая убеждённость. — Страшно, когда она притворяется. А здесь она честная. Здесь она говорит: я — ничто. И в этом есть своё успокоение. Он хотел добавить что-то ещё, но в этот момент вертолёт резко накренился, и из кабины пилота донёсся приглушённый голос: — Вижу базу. Садимся. Все, кто дремал, напряглись и зашевелились. Игнатьев, посапывающий на своём мешке, вдруг проснулся и принялся шарить в нём в поисках пирожков — видимо, решил подкрепиться перед высадкой. Памфилов поправил очки, которые всё норовили сползти на кончик носа, и выглянул в иллюминатор, одобрительно цокая языком. Душнов даже не шевельнулся — только затянулся поглубже, стряхнул пепел в жестянку и уставился в одну точку перед собой. Олежа придвинулся к стеклу. Внизу, среди бескрайнего снега, проступили чёрные прямоугольники — бараки, склад, радиовышка. Всё это было таким маленьким, таким съёжившимся, словно кто-то обронил спичечный коробок на гигантскую белую скатерть. Ни огней, ни дыма, ни признаков жизни. Только ветер гонял позёмку вдоль замёрзших стен, и от этого база казалась не жилым местом, а останками давно забытого лагеря — тем местом, где время остановилось много лет назад и за это время никто не удосужился его завести снова. — Хорошо сохранилась, — буркнул Душнов, когда вертолёт зашёл на посадку. — Не развалилась пока. — Вы здесь раньше бывали? — спросил Стыльский, повернувшись к начальнику. В его голосе слышалось искреннее любопытство — такое же открытое, как и всё его поведение. Душнов не ответил. Только желваки заходили на его скулах — едва заметно, но достаточно, чтобы всем стало ясно: вопрос попал в цель, но ответа не последует. Вертолёт коснулся земли, взбив снежное облако, которое на миг скрыло всё вокруг. Лопасти замедлили вращение, дрожь утихла, и в наступившей тишине стало слышно, как за тонкими стенками воет ветер — ровно, монотонно, словно кто-то выводил одну и ту же ноту на старой, расстроенной виолончели. Дверь сдвинулась в сторону, впуская струю морозного воздуха. Олежа на мгновение замер: холод был таким плотным, что казалось, его можно потрогать руками. Он обжигал лёгкие, щипал глаза, заставлял кожу стягиваться, будто кто-то невидимый натягивал её на скулах. — Выходим, — бросил Душнов и первым спрыгнул на снег. Стыльский вышел следом. И здесь произошло то, что Олежа запомнил потом надолго. Стыльский не съёжился, не запахнул куртку, не пригнул голову от ветра. Он вышел ровным шагом, остановился, поднял лицо к серому небу и глубоко, полной грудью вдохнул этот ледяной воздух. Затем медленно выдохнул, и на его губах расцвела улыбка — не старательная, не для кого-то, а настоящая, принадлежащая только этому моменту и ему самому. — Красиво, — сказал он просто. Олежа, который с трудом выбрался из вертолёта и уже успел трижды пожалеть о том, что согласился на эту экспедицию, посмотрел на него с недоумением. Красиво? Здесь? Серое небо, колючий снег, хмурые бараки, и ветер такой, что слёзы сами наворачиваются на глаза и тут же замерзают на ресницах. Красиво? Ну разве что красотой кладбища — той особенной, тяжёлой красотой, от которой становится тоскливо на душе. И всё же, глядя на Стыльского, который стоял посреди этой белизны с таким видом, будто всю жизнь только и мечтал оказаться именно здесь, Олежа почувствовал что-то похожее на зависть. Или на любопытство. Или на смутное желание понять, что именно этот странный парень видит такого, чего не видит он, Олежа. — Идём, не стой, — голос Душнова вернул его к реальности. — Замёрзнешь. Олежа передёрнул плечами и поспешил за остальными. *** Бараки встретили запахом плесени и застарелого холода. Стены — шлакоблочные, с тёмными влажными разводами, пол — бетонный, гладкий, скользкий, покрытый тонкой коркой льда. Внутри было сумрачно: слабый свет пробивался сквозь маленькие, затянутые морозными узорами окна, и только когда подключили аварийный генератор, зажглись тусклые лампочки под потолком. Они разгоняли тьму по углам, но не до конца — где-то в глубине коридора темнота оставалась, густая и недвижимая. — Так, — сказал Душнов, окинув взглядом помещение. — Распределяем места. Жить будем здесь, в основной комнате. Лазарет в конце коридора, камбуз направо, лаборатория — налево. Лишних вопросов не задавать, лишних движений не делать. Порядок — прежде всего. Каждый начал обустраиваться по-своему. Душнов занял бывший кабинет начальника — маленькую комнату с продавленным креслом, письменным столом и картой на стене, которую никто не менял ещё со времён Союза. Карта пожелтела, покрылась пузырями, но очертания береговой линии были ещё видны, и Душнов, войдя в комнату, первым делом подошёл к ней и долго смотрел, водя пальцем по каким-то невидимым для других точкам. Памфилов водворился в лазарете. Там стояли две железные койки, пустой шкаф с выдвинутыми ящиками и стол, на котором кто-то когда-то забыл скальпель — давний, покрытый тёмными пятнами, как будто времени не существует для вещей, оставленных людьми. Врач хмыкнул, подобрал скальпель, положил в карман и принялся раскладывать свои медикаменты на полке, что-то бормоча себе под нос. Стрельцова выбрала себе угол в общем помещении — там, где стояли длинные столы и табуретки. Она постелила спальник на железном топчане, разложила вокруг себя свои журналы и больше не подавала никаких признаков жизни. Только иногда кто-то замечал, как её голубые глаза следят за происходящим поверх очков — внимательно, беспристрастно, как у человека, который привык наблюдать, но не вмешиваться. Игнатьев сразу ушёл на камбуз. Там было тепло — плита, к удивлению, работала, и это открытие так обрадовало кока, что он с головой ушёл в своё дело: гремел кастрюлями, сыпал специи, напевал какую-то блатную песню про Ваньку-ключника. Оттуда скоро поплыл запах лука, тмина и жареного мяса — простой, домашний, такой родной посреди этой промёрзшей пустоты. И всем вдруг стало чуточку легче. Холодов, не говоря ни слова, взялся за обход территории. Он ходил по периметру, проверяя крепления, заглядывая под крыши, ощупывая трубы. Делал он это молча и быстро, как хорошо отлаженный механизм. Никто не предложил ему помочь — он бы всё равно отказался, отмахнулся бы, как от назойливой мухи, и продолжил своё дело. Сиплый и Корякин занялись оборудованием. Геннадий Петрович ходил между приборами, что-то шепча себе под нос, и по тому, как его пальцы — тонкие, цепкие, с пожелтевшими ногтями — лазали по проводам, можно было подумать, что он не чинит, а ласкает: нежно, заботливо, с какой-то почти неуместной нежностью. Корякин крутился рядом, подавал инструменты и без умолку рассказывал про новые альбомы «Арии» и про то, как он однажды чуть не попал на концерт в Москве, но опоздал на поезд. Стыльский задержался в лаборатории. Это была небольшая комната с длинным деревянным столом, заставленным приборами для измерения температуры, давления и влажности. Некоторые из них были такими старыми, что их шкалы давно пожухли, а стрелки застыли в одном положении — кто знает, сколько лет они показывали одно и то же число, прежде чем сюда снова пришли люди. Он аккуратно разложил свои бумаги, поправил стул, протёр стёкла приборов мягкой тряпкой, которую достал из своего чемодана. Всё это он делал с медленной, почти медитативной тщательностью, будто настраивал не просто приборы, а что-то внутри себя — какой-то внутренний камертон, который должен был звучать именно здесь. Олежа, которому пока не нашлось конкретного дела, заглянул в лабораторию через час. — Не устал? — спросил юнга, застыв в дверях. Стыльский обернулся. В тусклом свете лампы его лицо выглядело уставшим, но спокойным. — Нет, — ответил он. — Я будто проснулся наконец. Понимаешь? В городе я всегда чувствовал себя... как в вате. А здесь воздух чистый. Здесь дышится. Олежа не понимал — вокруг был только холод, колючий снег и тоскливая белизна, — но кивнул. Потому что Стыльский сказал это с такой искренностью, что возражать было бы глупо. *** Первая ночь на станции оказалась тихой. Тише, чем в лесу под Петербургом, куда Олежа ездил с родителями в детстве. Тише, чем в собственной комнате, когда затыкаешь уши подушкой. Это была какая-то особенная тишина — не отсутствие звука, а его глубокая, первозданная сущность. Казалось, сам воздух застыл, боясь пошевелиться, и каждое дыхание — как кощунство, как нарушение древнего, строгого закона. Олежа лежал в спальнике на своём топчане, смотрел в потолок и слушал, как где-то рядом скрипит койка под тяжестью тела. Душнов не спал — сидел у окна, курил «Приму» и глядел в темноту. Что он там видел — одному ему известно. Может быть, снег. Может быть, свои собственные мысли. А может быть, и то, и другое одновременно. Где-то в лазарете ходил Памфилов — он будто не мог найти себе места: десять шагов в одну сторону, десять в другую, иногда пауза, вздох, и снова. В общем помещении Стрельцова переворачивала страницы своих журналов. Шелест бумаги был почти музыкальным в этой тишине — сухим, ритмичным, как шелест осенних листьев под ногами. А Стыльский… Олежа закрыл глаза и попытался представить, что сейчас делает Стыльский. Пишет отчёт? Смотрит на приборы? Сидит в темноте и думает о чём-то своём? Но не успел он додумать эту мысль, как краем глаза уловил движение в дверях спального отсека. Он резко открыл глаза. В дверях стоял Стыльский. Темнота скрадывала черты его лица, но Олежа всё равно узнал знакомый силуэт: худые плечи, чуть покатые, слегка опущенная голова. Стыльский не шевелился. Просто стоял на пороге, в полушаге от комнаты, и смотрел внутрь — туда, где спали или делали вид, что спят, другие люди. — Ты чего? — прошептал Олежа, и голос его прозвучал хрипло и испуганно — даже для него самого. Стыльский не ответил. Он стоял так долго, что Олежа уже начал сомневаться, было ли это на самом деле. Но вот фигура в дверях качнулась — как будто очнулась от глубокого сна. — Я… — голос Стыльского звучал непривычно глухо, с длинными паузами между словами. — Я искал кого-то, кто не спит. Только и всего. Он помолчал. Потом, словно вспомнив о том, как принято себя вести, добавил: — Извини, если напугал. Не спится. Всё время кажется, что кто-то ходит по коридору. Эти слова прозвучали так обыденно, так по-человечески, что Олежа на мгновение почувствовал облегчение. Ну конечно. Новая обстановка. Непривычная тишина. Кому ж не спится в первую ночь? — Ничего, — ответил он, чувствуя, как страх отступает. — Мне тоже не спится. Садись, если хочешь. Но Стыльский покачал головой. — Не нужно. Я уже ухожу. — Он сделал шаг назад, в темноту коридора. — Спокойной ночи, Зорин. — Спокойной ночи, — отозвался Олежа. Он слышал, как удалялись шаги — медленные, размеренные, без той привычной лёгкости, которая отличала Стыльского днём. Потом стихли и они. И снова наступила тишина — глубокая, бездонная, почти осязаемая. Олежа долго лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к каждому шороху, но больше никто не приходил. И только под утро, когда уже начало сереть за окном, он наконец провалился в беспокойный, полный обрывистых сновидений сон. *** Утро встретило его запахом жареного лука и свежезаваренного чая. Игнатьев уже вовсю хозяйничал на камбузе, его усы были перепачканы мукой, а на столе дымились горки пирожков — теперь уже с мясом, с грибами и с какой-то странной начинкой, которую кок отказался называть, загадочно подмигивая. Стыльский сидел за общим столом, пил чай и что-то рассказывал Корякину про погодные фронты. Лёня слушал с умным видом, хотя было заметно, что он не понимает и половины. Но ему нравилось, что с ним разговаривают как с равным, и он старательно кивал, делая вид, что мысленно следит за каждым термином. — А это точно сработает? — спросил Корякин, когда Стыльский закончил. — Точно, — ответил тот с лёгкой улыбкой. — Наука, Лёня, она не обманывает. Обманывают люди. А приборы — никогда. Олежа сел на свободное место напротив. Стыльский поднял голову, встретил его взгляд и улыбнулся — ровно той же улыбкой, что и днём раньше. Тёплой, открытой, располагающей. — Выспался, Зорин? — спросил он, протягивая кружку с чаем. — Не очень, — признался Олежа, принимая кружку. — Ты ночью заходил ко мне. Помнишь? Стыльский на мгновение задумался, будто припоминая. Потом кивнул, ничуть не смутившись. — Заходил. Хотел спросить, нет ли у тебя запасной батарейки для фонарика — моя села. Но увидел, что ты уже почти уснул, и решил не будить. Он говорил это так спокойно, так естественно, что Олежа почувствовал себя глупо. Ну конечно. Батарейка. Какие ещё могут быть причины для того, чтобы человек зашёл в чужую комнату в полночь? Тем более человек, который всем помогает, всем улыбается, которого все любят. — Батарейки у меня нет, — сказал Олежа. — Извини. — Ничего страшного, — Стыльский пожал плечами. — Я утром нашёл у Сиплого. Всё в порядке. Он допил свой чай, поднялся и направился к двери. — Ты с нами завтракать? — спросил Игнатьев из-за своей плиты. — Спасибо, Филипп, — обернувшись, ответил Стыльский. — Я перекусил уже. Пойду приборы проверю, пока солнце не село. Тут, говорят, после заката температура резко падает — хочу успеть с калибровкой. И он вышел, оставив после себя лёгкий запах чабреца — или просто показалось среди запахов камбуза. Олежа смотрел ему вслед, сжимая в кармане зажигалку. Что-то в этой истории с батарейкой было не так. Но он не мог понять — что именно. Может, ничего? Может, это просто новая обстановка, бессонная ночь и тоска по дому? Может, через неделю он сам будет смеяться над своими ночными страхами. — Ты чего хмурый? — спросил Памфилов, присаживаясь рядом. — Первая ночь — она всегда тяжелая. Акклиматизация, стресс. Я бы тебе снотворного дал, но боюсь, что сейчас не то время. Зато сегодня выспишься — как убитый. Олежа кивнул, отхлебнул чай и постарался улыбнуться. — Да нет, всё нормально. Просто… место непривычное. — Привыкнешь, — заверил его врач, хлопнув по плечу. — Мы здесь надолго. Ещё успеешь полюбить этот край. Снаружи, за мутными стёклами окон, всё так же кружил снег. Белый, бесконечный, равнодушный. И где-то там, в лаборатории, Стыльский склонился над своими приборами — и улыбался чему-то, что видел только он один. Олежа допил чай и вышел на крыльцо. Мороз тут же схватил за щёки, заставил втянуть голову в плечи. Но он стоял и смотрел на бескрайнюю белую равнину, уходящую за горизонт. — Красиво, — сказал он вслух, повторяя вчерашние слова Стыльского. И сам не понял — сказал он это искренне или просто попытался себя убедить. Ветер не ответил. Он умел только выть.